La fleur

Вишнёвого оттенка листья, обрамлённые по краям золотом, ветром срываются с веток и, кружась в танце, медленно опадают на землю. Вокруг столь тихо и умиротворённо. Художник, сидящий на витиеватой лавке, медленно пускает дым изо рта. Париж снова неизбежно накрыло осенью, и сия осень по счёту уже вторая. Вторая без него, без юноши его сердца. Юнги живёт так уже больше года. И всё это время, каждый минуемый день скульптору невыносимо было существовать. Он долго не мог поверить, что дышать ему отныне следовало без Чимина, в редкие же моменты прояснения рассудка — страдал от осознания и снова стремился туда же. В забытие. Мужчина топил свою боль вином, однако вместо неё тонул он сам. Сейчас не изменилось отнюдь ничего, кроме того, что не верить, увы, получалось всё меньше, и приходилось только страдать. Дрожащей рукой он подносит вино к своим бледным губам и делает медленный глоток из стеклянной бутылки, окрашивая кожицу рта красноватым оттенком. Сей цвет стал единственным в его жизни. То было цветом его боли и тяжёлого донельзя смирения. Скульптор был эфемерен как призрак. Мало на что отзывался, был всё время один, незаметный никем. С некоторого времени нахождение в мастерской душило его. То, что раньше он с такой нежностью любил и лелеял, терзало его. Юнги пытался взять в руки инструменты, однако не мог более творить. Из его тела ушла способность создавать шедевры. Руки стали дрожать и сей тремор не мог объяснить ни один знающий лекарь. Намджун водил его к ним, хотел излечить, но каждый из них лишь разводил руками. Друг верил, что руки скульптора дрожат, потому как сердце его неспокойно. Мин и с этим смирился и теперь проводит время, бесцельно блуждая по городу, в надежде, пускай и донельзя слабой, среди тысячи лиц незнакомцев увидеть одно любимое личико. Невозможность творить делает ему лишь больнее. Он словно танцор без ног, пианист без пальцев. Ему сложно понять смысл своего существования, мужчина живёт пока не скончается. Каждый месяц Намджун присылает ему франки, чтобы Юнги смог жить в своей мастерской и не умереть с голоду, и Мин бесконечно ему за то благодарен с одной стороны — таким его воспитали, с другой же — чувствует себя обузой и не понимает, для чего друг так старается продлить его жизнь. Глаза скульптора помутнели. Ими он перестал замечать красоту, которую раньше рассматривал часами напролёт. Он здесь, на этой скамье, лишь бы не возвращаться туда, где творил, любил и был счастлив. Ничего из этого в нём не осталось, даже любви, ведь она срослась с горем и болью. Мужчина возвращается в мастерскую, там, у порога, его ждёт Намджун. С недавнего времени он путешествует по миру, рисует картины, ищет вдохновение. Юнги обещал ему отвечать на письма и быть здесь, когда тот вернётся. Он всегда возвращался. Спустя недели или же месяцы, однако появлялся в мастерской и проведовал старого друга. — Тебя не было двадцать дней, — выдыхает скульптор, отворяя дверь и молчаливым жестом приглашая мужчину войти. — Ты считал дни? — спрашивает художник слегка удивлённо. Они оба заходят в мастерскую. Мин зажигает масляную лампу, ставя обратно на стол. — Это — единственное, что мне остаётся. Я очень стараюсь быть здесь, Намджун. Считаю дни, чтобы не выпасть из реальности, чтобы снова не… — Юнги замолкает. — Ты не сумасшедший, — шепчет Ким. — Ты веришь, что он жив, потому что любишь. — Больше не верю, — мужчина мотает головой. — От этого лишь больнее. Значит ли, что не люблю? — Любишь, — уверенно кивает художник. — Не сомневайся в том ни на секунду. — Ничего, кроме боли, отнюдь не чувствую. Хочешь вина? — Быть может, предложишь что-то другое? Ты пьёшь чай? — спрашивает Намджун. — В Лондоне, где я был, его подают столь часто. У меня появилась новая привычка. — Отнюдь нет, — хмурится скульптор. — Давно не пил, слишком давно, почти забыл его вкус. — Вино привычнее, я прав? Не знаю, зачем только спрашиваю. Юнги опускает взгляд вниз, а после вдруг выдыхает: — Мне здесь невыносимо. Тут всё напоминает о нём. Я задыхаюсь. — Желаешь переехать? — спрашивает Намджун, виском прислоняясь к холодной стене. — Нет… — шепчет Мин. — Не могу. Переехать значит забыть, а я того не желаю. Как мне быть? Я в западне, мне из неё никак не выбраться. В чём же смысл? — Прошел год и три месяца с тех пор, как ты вернулся, — шепчет Намджун. — И каждый день я Господа молю об одном: чтобы ты жил. Смысл в том, чтобы ты был здесь, когда я возвращаюсь. — То есть отнюдь не мой смысл. Мой исчез в то утро, когда мне сообщили весть о его гибели. С тех пор я не создал ни одной скульптуры, не взял в руки кисть. Стало быть я совсем перестал жить, однако я всё ещё здесь, неживой. Скульптор потерян, испуган и донельзя измучен. — Послушай, Юнги, — шепчет Намджун так же устало. Ещё никогда этот мужчина не выглядел столь задумчивым, а его голос — низким, — я понимаю, это непросто, но тебе нужно смириться и жить дальше… — Нет, — шепчет старший, смотря пустым взглядом перед собой. Художник клянётся, что от его голоса с сей разбитой интонацией у него самого бегут мурашки по коже, — я не смирюсь, я не предам его, не отпущу. — Ты не предашь, если попробуешь жить без него, сохранив в памяти нежным воспоминанием. Сколько ты его знал? — осторожно спрашивает Намджун. — Не столь долго, — выдыхает Юнги, — три месяца. Но мне хватило намного меньше времени, чтобы осознать, что он моя недостающая часть, словно всё его естество, вся форма создана для того, чтобы слиться с моей воедино. Я столь сильно, немыслимо скучаю без него. Мне ломит грудь, когда я думаю о его глазах, руках, голосе… Быть может, он всё-таки жив, ведь моё сердце всё ещё бьётся? — Юнги, — шепчет художник жалостливо и хмурит брови. В глазах скульптора застыли слёзы, он снова предаётся сему горько-сладкому чувству — надежде. В его случае та, однако, совсем некстати. Надежды нет. Согласиться с Юнги — сделать ему хуже, дать крохотный лучик света, который в его темноте не спасёт, а лишь сильнее погубит. Он снова поверит, будет ждать, а потом будет страдать, осознав правду. Человеку, одному посреди беспокойного океана, не выжить. Художник знает одно: его друг не сошёл с ума. Скульптор не может принять и смириться с судьбой, его отрицание порой хуже самого горя. Он испытывает и то, и другое, однако от невозможности отпустить вновь и вновь возвращается к самому началу. — Как облегчить мне твою боль? — ласково спрашивает Намджун. Юнги молчит, пока слёзы тихо спадают с его лица. Тот вопрос застывает в воздухе, ответа на него так и не поступает.

{ }

Юнги всё реже может выходить на улицу, дождливые будни стали всё чаще навещать Париж, вытесняя дни тёплые, летние. Однако, признаться честно, то было для скульптора одним и тем же. Тепла он не чувствовал слишком давно и погода его, увы, тоже не согревала. Лишь возможность сбежать из мастерской влекла его собой в сентябре и в начале второго осеннего месяца. Октябрь был как нельзя переменчив, жестоко решивший заточить Юнги в светлой просторной, однако ловушке. Пастельных оттенков Мин отныне не ведал, ему всё вокруг казалось чернее ночи. Заточенное долото, что уже больше года не касалось мрамора, лежит на столе. Ранее они являлись страстными любовниками, встречались каждый день и создавали искусство, сейчас между ними непреодолимое расстояние. Взор скульптора обращён на острый предмет и, подавшись соблазну мысли лезвием провести по нежной коже запястья, мужчина берет инструмент в руки, крепко сжимает пальцами, но вдруг ощущает, как лишается остатка своего рассудка. Он сопротивляется мимолётному желанию свести счеты с жизнью, судорожно выдыхая и разжимая кулак. Долото с грохотом валится на паркетный пол, а глаза горюющего человека наполняются слезами. Сей грех непростителен, ведь является самым страшным из всех, что существует. То есть убийство, пусть даже не кого-то, а себя, однако оно всё ещё столь леденящее кончики пальцев при одном лишь упоминании. И ведь мы все ходим под Господом, тот смотрит за нами, увы, мужчина смеет думать о том, что в высшей степени порочно. Юнги плачет, накрывая лицо ладонями, его плечи дрожат. Покрытый страхом и истекая холодным потом, мужчина не может успокоиться… Сердце в груди стучит — сие биение слышно в висках, оно оглушает, забирает способность слышать звуки и различать те, будучи в состоянии совершенно отчаянном. Он был столь близок, ещё минута и мастерскую затопило бы кровавым океаном и кончина его была бы похожа на ту, что ждала его любовь. Чимин бы не простил, узнав о том, какие мысли посмел пустить себе в голову скульптор. Быть может, юноша разгневался бы, перестав навещать мастерскую, если бы он тогда не уехал, если бы остался с Юнги… А может, он испытал бы неприязнь до того сильную, что не хотел бы больше его видеть. Ведь нельзя разбрасываться тем, что тебе всецело не принадлежит. Жизнь — есть тонкая лента и перерезать её не самому человеку, когда тому вздумается. На всё воля Божья. И раз уж Господь столь милостлив к тебе, раз уж хранит тебя и оберегает, не смей ослушаться его и не сделай ему больно нежеланием жить. У скульптора есть то, чего лишён был его натурщик, значит продолжать надо во имя его, словно проживать каждый миг теперь за них двоих, а не за себя. Только в груди одна лишь пустошь, и где брать силы — неизвестно. Намджун сказал, ему стоит попробовать жить без Чимина, однако Юнги себе того не может представить. Единственное, что его может утешить — вино. Оно клонит в сон, оно помогает переждать день, чтобы начать новый, столь же бессмысленный. Быть может, так его кончина сможет приблизиться. Чем больше он пьёт, тем больше дней проходит, тем меньше, должно быть, ему жить без его Вдохновения. Скульптор открывает бутылку. — Юнги, — шепчет Намджун, а Юнги открывает глаза. Он заснул на полу сидя, оперевшись на стену. Не помнит, как то случилось, не ведает, сколько времени и какой день за окном. — Я пообещал себе найти его и я уверен, что мы встретимся. Я верю в это всем своим сердцем, — говорит скульптор заплетающимся языком. Художник забирает бутылку у него из рук и смотрит с жалостью. — Что мне делать? — сокрушаясь, проговаривает Намджун. Он делает глоток из той же самой бутылки, а после садится рядом с Юнги. — Что же мне с тобой делать? Сходим в церковь? Я сейчас снова был там, молился… За тебя молился. Поставил свечи. — За упокой? — старший говорит невнятно, закрывает глаза и прижимает длинные ресницы к бледным щекам. — За здравие, — отвечает художник. — Здравие значит, что жить ещё буду долго. Поставил лучше бы за упокой. — Послушай, прошу, — произносит младший. Скульптор открывает глаза, гулко сглатывая. От алкоголя его начинает мутить. — Почему долото лежит на полу? Ты высекал скульптуры? — Я не могу творить, — шепчет Юнги, смотря на Намджуна боковым взглядом, рукой же тянется к бутылке с вином. — Я не могу позволить тебе стать пьяницей, — вздыхает художник, отставляя стеклянный сосуд подальше, чтобы его не достали. — Невыносимо наблюдать то, как ты медленно умираешь. — И пускай, — мычит старший. — Мне без Чимина жизнь совсем не мила. Не хочу я без него, понимаешь? Не сумею больше. — Сумеешь, Юнги, сумеешь. Время пройдёт и боль твоя поутихнет, однако, молю тебя, не мучай себя. Он бы того не хотел… Мин смотрит в пол наполяющимися слезами глазами, а после разбито шепчет: — А я хочу. — Я хотел сказать, что отправляюсь в Ноувель-Орлеанс, там надолго останусь. Буду работать и искать себя, к тому же в той местности много французов… — Намджун, подняв взор на Юнги, видит, что друг его почти не слушает, снова окутанный собственным горем. — Меня не будет рядом, а кроме меня у тебя здесь никого нет. Я боюсь за тебя, не могу оставить одного. И всё же… Просить тебя отправиться со мной не смею, ведь твёрдо знаю — ты откажешь. Так же как не могу остаться сам, ведь и я здесь задыхаюсь. Художнику нужна свобода, в Париже мне делать нечего. Ты останешься здесь. Я не смогу присылать достаточно, мне самому нужны деньги, ведь жизнь моя начнётся с чистого листа. Молю тебя, ту часть, что ещё в состоянии меня услышать, твори… Твори, Юнги, боль свою превратив в красоту и продавай её знающим людям, иначе умрёшь с голоду. Мин поднимает тёмный взгляд и смотрит, не моргая. Пара слезинок скатывается по щекам, разбиваясь о пол. — Прости за то, что сии слова ранят твою и без того истерзанную душу, и знаю я о твоём бескорыстии и нежной, отцовской любви к Прекрасному. Однако, выслушай меня. Ты ещё молод и жизнь твоя идёт, живи же. Не мучай сам себя. В том, что случилось, нет твоей вины. А любовь… Ты сможешь полюбить ещё, могу дать слово. Полюбишь снова, пускай и не сейчас, не сразу, только когда будешь готов, когда раны затянутся. — Нет, — холодным шёпотом, что пробирает до мурашек, отвечает скульптор. — Я люблю Чимина и я буду терзать себя этой болью, пока навсегда не закроются мои глаза. Пока сердце не разорвётся. Я не хочу без него… И голод мне не страшен, намного хуже — продолжать существование. Я… — мужчина опускает взгляд, сглотнув, глазами водя беспорядочно справа-налево. — Я хочу к нему. Хочу его увидеть… И просто жду, когда сей миг настанет. — Уж не думал ли ты наложить на себя руки? — встревоженный взгляд художника говорит сам за себя, однако на это ответа не следует. Скульптор молчит, смотря себе на ноги и не смеет вымолвить ни слова. — Посмотри на меня… И Юнги смотрит, сей взгляд всё ещё холоден, однако холод тот вызван исключительной пустотой карих глаз. В этих глазах больше нет слёз. Неужели Намджун не понимает его, как понимал всегда? — Юнги, я могу договориться: они выставят твои шедевры в Лувре. Там люди знатные, весьма образованные и почтенные, им суждено заметить твоё искусство, а тебе, наконец, — подняться выше. Будешь там, где твоё место на самом деле. — Не хочу, — выдыхает скульптор. — Спасибо тебе, однако я должен отказаться. — Юнги… — Намджун глядит на него неверяще. — Ты же всегда мечтал об этом! От сей возможности отказаться — безумие в полном его проявлении. — Значит, так оно и есть. Я безумец, увы, отрицать сего утверждения я не намерен. Почему же ты думаешь, что я смогу жить дальше, словно… Словно ничего не произошло? Он забрал моё сердце с собой, у меня теперь нет никакого сердца. Я уродливая бездушная статуя. — Мой друг… — Ты знаешь, что такое любовь? Так вот, это она, Намджун… Любовь… Любовь, что описана в книгах — ничто в сравнении с тем, как я люблю Чимина. Я не буду без него жить. — Ты должен жить! — кричит Намджун, Юнги же мотает головой, с большим трудом встаёт с пола и, пошатываясь, идёт к кровати. Там он просовывает руку между одним концом и стеной, после чего достаёт несколько полотен. Он держит их крепко, прижимает к груди и несёт к Намджуну. — Не знаю, как сказать тебе о том, что внутри. Я покажу тебе мои о нём картины. Скульптор осторожно, с дрожащим трепетом подаёт другу первую картину. — Ещё в нашу первую встречу я столь сильно не хотел отпускать его от себя, словно чувствовал, что Чимин станет для меня кем-то очень особенным. Тогда я мало что знал о любви, однако теперь уверен — это была судьба. Нам суждено было повстречать друг друга. Увидев его, я сразу же обрёл вдохновение. Я не спал всю ночь, начав высекать его дивное личико на мраморе. Потом я написал это, — Юнги глазами указывает на картину. — Его портрет. Вино. Художник восхищённо рассматривает столь интимное творение, приоткрывая рот. Глазами цепляет каждый изгиб и линию, каждую черту. — Он поистине прекрасен, — кивает Намджун. — Похож собой на Нимфу, только юноша. — Точно… — выдыхает Юнги, до боли нежно улыбаясь. После он мечтательно проговаривает: — Нимфа. Художник тоже растягивает губы, а, заметив улыбку друга, столь особенную и обращённую не ему, тихо выдыхает. — Ещё я как-то не мог заснуть и изобразил его прекрасные и хрупкие ключицы на холсте. Ты знаешь, они стоят немало, однако мне не было жаль потраченных денег и во внимание я не брал того, что оплачивать аренду мне было нечем. Он важнее всего, вот я о чём. Юнги протягивает Намджуну ещё одну картину. Художник рассматривает её столь же внимательно как и первую. — Ты безмерно талантлив, — говорит он. — Быть написанным твоей рукой — то же, что музыка. Каждая картина словно часть одной большой симфонии. Симфонии твоей любви к нему. Юнги, — выдыхает младший. — Теперь я понимаю. Скульптор закусывает дрожащую нижнюю губу, прячет взгляд в пол. — Однако… — Намджун поднимается с пола, подходя ближе к другу. Картины кладёт на стол. Долото берёт с паркета и оно оказывается там же. — Если он, Чимин, тоже любил тебя… Если такой же видел вашу любовь… Сохрани её в себе, пусть она живёт. Ты тоже должен жить, чтобы она осталась в этом мире. Светлая, прекрасная, настоящая… Юнги утыкается художнику в плечо и воет, дрожа всем телом. — Спасибо, что показал мне это, что поделился… — шепчет Намджун, стойко выдерживая боль скульптора. Он осторожно заключает его в объятия. — Я так сильно его люблю… — слышится в заглушенном крике. — Несомненно любишь, мой друг. А потому живи.