La fleur

Намджун собрал вещи, его чемоданы были заполнены до краёв и едва ли можно было их закрыть. Юнги сидел молча, смотрел в пол и не мог поднять тяжёлого взгляда. Они прощались, в сей раз разлука обещала быть долгой. Скульптор знал твёрдо: неважно, сколько по времени его друг будет странствовать, он всегда вернётся. Однако, в этот раз художник отправляется в Новый свет, туда, куда должно было отправиться его Вдохновение, но куда так и не добралась. И откуда, увы, не вернётся уже никогда. Внутри неспокойно, Америка слишком далеко от Франции и одному Господу Богу известно, что случится на этот раз. Вода есть стихия противоречивая: она столь спокойна, но в той же мере опасна и вольна бушевать сильнее огня. — Тебе страшно, я понимаю, — шепчет Намджун ласково и успокаивающе. Задумчивый взгляд Юнги говорит о том чувстве без слов. — Это происшествие было жестоким и не справедливым совпадением, друг мой. Кораблекрушение. Обычно пассажирские суда доходят до назначенных им портов, к тому же я нисколько не экономлю на своей жизни. Моя компания клянется безопасностью, предоставляет спасательные шлюпки на случай, если корабль попадёт в шторм. Тебе не о чем переживать, со мной всё будет хорошо. — Напишешь мне, как только ногами коснёшься земли? — спрашивает Юнги наконец, поднимая взгляд на друга. — Я не вынесу ни одного лишнего часа твоего молчания, примкнувшего к месяцам, что твоё письмо будет идти до Парижа. — Разумеется я напишу. — Я удивлён, с какой частотой корабли начали отходить в Америку за последний год. Когда мой Чимин уплыл, я хотел немедленно отправиться за ним, однако судовых рейсов не состоялось. А сейчас ты с неведанной лёгкостью отравишься туда, словно Новый Свет есть Европа. — Мне жаль, — выдыхает художник. — Жаль в сотый раз, нет, в тысячный, что всё так произошло. Столь несправедливо обошлась с тобой судьба, однако, я верю, она ещё улыбнётся тебе однажды. — Сколько стоил билет? — спрашивает старший, не отвечая на попытку художника вселить в него какую-то надежду. — Порядка сотни фунтов стерлингов, во франках оно есть ещё дороже. Я откладывал на билет уже давно, понемногу. То было моей мечтой — отправиться туда, где земля и природа почти девственны, где не строятся фабрики с горящими котлами и пыхтящими трубами. Я человек сельской местности, в Париже я задыхаюсь — понимаю то с каждым годом всё больше, хоть и мечтал однажды о городской жизни. Скульптор кажется отрешённым, словно не слышавший откровений друга. Намджун тяжело вздыхает, это осознавая, однако ни сколь не винит Юнги в его действиях. — Снова задумался… — шепчет младший. — Судьба ведь не сможет сделать со мной это во второй раз? Не лишит меня близкого человека одним и тем же жестоким образом? — Отнюдь нет. Ты не заслужил и крупицы той боли, что испытал. Отныне всё будет хорошо. Верь мне. — Хотел бы я верить, — скульптор вздыхает. — Но едва ли можно назвать хорошей жизнь без человека, которого любишь больше всего на свете. Намджун поникши кивает. Он видит в окне запряженную повозку, что заберёт его отсюда и отвезёт в портовый городок Нормандии. Она прибыла недавно, лошади топчатся на месте, цокая подковами, пока тот, кто их запряг, слезает с места, а после стучится в дверь. Художник решительно встаёт с табурета, берёт в каждую руку по чемодану. Юнги поднимается вместе с ним. Они оба выходят из мастерской, поёжившись на холодному ветру. Пока извозчик в стороне курит сигару, ожидая художника, Намджун сам загружает багаж. — Будь в порядке, — шепчет Юнги, крепко обнимая старого друга. — Я обязательно буду. Будь в порядке и ты, жди писем и ответь на каждое, — младший отвечает на объятие, смахивая скупую мужскую слезу. — Не забывай о том, что я тебе говорил. Береги себя. Живи во имя его. Они отстраняются друг от друга. Намджун усаживается в повозку, извозчик забирается на своё место, берёт в руки упрягу. — В путь, но! — кричит он. Лошади начинают движение, цокая подковами по уложенной грунтовой плиткой дороге. Лицо художника мелькает перед ним, скульптор успевает прочитать по губам неслышное «Живи». — Я постараюсь, — шепчет Мин одними губами. Он смотрит на то, как стремительно удаляется его друг, сидящий в тёплой повозке, как тот начинает новую жизнь. Мужчина слегка завидует ему, ведь когда-то он тоже мечтал поехать в Новый свет, однако задуманное так и не случилось. Тогда он был столь влюблён и наивен, ничего, казалось, не могло его остановить. От того скульптора осталась лишь тень. От любви — боль и задушенная тоска. Юнги заходит к себе в мастерскую. Тут безмолвно и одиноко как никогда раньше. Он усаживается на свою постель и смотрит куда-то вглубь большой комнаты. Отныне он сам с собой один на один. Оставленный с горем, с болью, с позабытым искусством. Когда-то мужчина просил друга об одиночестве, сейчас же не ведает, как будет жить дальше. Намджун оставил ему порядка трех сотен франков, не был обязан, однако позаботился о нескольких месяцах никчемной жизни скульптора. Что будет потом, пока неизвестно, однако в полной мере ясно, что большего Юнги не видать. Он должен кормить себя сам, платить за помещение, покупать вино и сигары. Вряд ли ему удастся найти себе прибыльное дело столь скоро. Самое страшное — то, что скульптор не ведает, для чего ему это. Его новая цель призрачна и неосязаема. Жить как единственное оставшееся свидетельство их светлой любви. Намджун говорит, в том есть смысл. Пока жив Юнги, их с Чимином любовь тоже жива. Когда нет причины проснуться, это кажется единственным верным. Жить во имя себя он не может, не хочет, во имя своей Музы же — постарается. То есть столь хрупкое обещание, однако, дав его, Мин снова дышит. Каждый прожитый им день — время, позволенное их любви цвести. И любовь эта, их прекрасный нежный цветок, всё ещё жива в ноябре. И, быть может, продержится ещё целую зиму.

{ }

У жизни есть одно особое свойство — цикличность, та проявляется во многом, например в том, как сменяются одно другим времена. После долгой холодной зимы наступает весна. Сия закономерность кажется обыденностью, однако отнюдь не является обыденностью чувство, которое весна приносит с собой — надежда и вера в лучшее. Юнги, сколько себя помнит, ощущал то волшебство в этюдах зеленеющей травы, распускающихся цветов и прихода тепла каждый год, но никогда не относился к ним как к чему-то само собой разумеющемуся, напротив, он каждый раз влюблялся в это время года, не находя ему равных. В то же самое время судьба послала ему весну в человеческом проявлении — то был Чимин. Увы, уже вторую весну подряд скульптор существует без своей Музы. И ровно столько же в существовании его нет ни надежды, ни веры, ни Вдохновения. Мужчина старается жить, как обещал Намджуну: с трудом, но открывает глаза каждое утро, ест, хоть и не чувствует вкуса. Деньги, что оставил ему друг, почти закончились. Новых тот не присылал, скульптор писал ему, будто устроился пекарем и не нуждается больше ни в чём. Он верил. Однако, то не было правдой. В его теле не было сил на работу, они уходили на его личную и нестерпимую борьбу остаться. Иногда ему хотелось покончить со всем, но скульптор внушал себе, что не может покончить с любовью, и читал «Отче Наш», когда безнадёжность накрывала туманом его сознание. Бог помогал ему в моменты отчаяния, однако даже Ему не было под силу заставить его вновь полюбить эту жизнь. Юнги любит лишь Чимина, а потому и кусает булку свежего хлеба, отдавая тому телодвижению половину всех сил, заготовленных для него на день. Он живёт столь бережливо. Не тратит деньги ни на что, кроме еды, иногда позволив себе выпить бокал вина и вдохнуть дыма так глубоко, где находятся его лёгкие. В те минуты ему становится немного спокойнее, однако их наступает всё меньше и меньше, ведь новых денег ему не достать, а значит, необходимо сберечь то, что осталось. И как бы Юнги ни старался, у него остался ровно один последний франк. То, что предназначалось ему на три месяца, он растянул на пять. Хозяин мастерской давно не появлялся, чтобы изъять плату, однако тот может прийти в любое время. Во Франции всё неспокойнее и тревожнее, средства нужны всем и как можно больше. Сдаться и позволить голоду забрать его дыхание — желание его измученного раненного сердца, однако мысль о Высоком, о любви, которая не может погибнуть так просто, не дают ему то совершить. Последние недели он всё думал, где же раздобыть средств к существованию. Скудного завтрака и ужина ему более, чем хватало, он был непривередлив. Только даже этих, казалось, грошей заработать ему было никак не под силу. Его сердце сковывал страх о том, что любви их с Чимином долго прожить не удастся, и что столь прекрасное между ними будет забыто сразу же, как только скульптор в последний раз закроет глаза. Он не мог с тем мириться, упивался новым горем и чувством вины, ведь он жив и лишь от него зависит, сколь долго они ещё просуществуют. Сии тревожные мысли забирали у него последние силы. C'est un cercle vicieux. Сегодняшним утром Юнги решился на последний отчаянный шаг. Вокруг него есть скульптуры, но ни к одной из них он не притрагивался уже больше года, их молчаливое присутствие не вызывало в нём чувств. И лишь одна из них, которую окрестить неживой он не способен, до сих пор выделяется среди других. Смотря на неё, у мужчины сердце замирает в груди, а потому с неё он не срывает накидки, ведь, сделав это, вскроет ножом свои раны и те закровоточат вновь. Столь безвыходно его положение, столь плачевно и безысходно, у него нет ни единого выбора, кроме как продать сие творение. Лишь его он сможет закончить, отдав все силы, заключив свою к Чимину любовь в каждое движение руки, в каждый звук ударившегося молотка по долото, в каждую опавшую частичку мрамора — в то, что с самого первого дня, их дня, знает. Лишь так он сможет пожить ещё и, что более важно, лишь так их любовь обретёт новое тело, пусть и мраморное, и переживёт его, останется на долгие годы. Быть может, станет чем-то похожим на статую Давида или же Венеры Милосской, а может, красотой своей и совершенством превзойдёт даже их. Тот же, кто воочию увидит сие Творение, про себя подумает: «Как сильно, должно быть, создатель любил сию скульптуру и человека, кто стал для неё непривзойденной Музой». Увековечить любовь, что столь нежна и трагична, — вот, о чём мечтает Юнги. То есть намного Выше, намного Прекраснее жизни самого скульптора, который, как ни пытается, без юноши своего жить отнюдь не может. Он заканчивает с завтраком, а после подходит к накрытой мантией скульптуре. Мин медленно вдыхает, дрожащими руками хватаясь за край плотной ткани. Скульптор тянет её на себя: она медленно сползает, скользя по мрамору, пока не опадает на пол. Юнги замирает, смотря на родные и столь прекрасные черты. Личико Чимина почти полностью выточено, осталось не так много работы, однако, глядя на ещё незавершённую статую, мужчину озаряет мысль. Их история оборвалась столь неожиданно. Быть может, поэтому ему иногда кажется, будто юноша вернётся к нему. Они попрощались на время, не навсегда, и скульптура будет закончена. Увы, то есть лишь слепая надежда, что таит в себе сердце, умирающее постепенно. Скульптор берёт инструменты, что в руках его хрупких кажутся неподъёмными. Он привык высекать сию скульптуру в присутствии натурщика и будучи опьянённым желанием творить. Сейчас же возносит руку и ставит железный инструмент у середины груди, в области сердца, ударяет молотком по долото и осознаёт, что жестом сиим убивает своё. Он отдаст другим то, что у него от него осталось. От человека, которого столь любил и называл своим Вдохновением. С томящейся болью внутри, однако он всё же высекает тело прекрасного, нежного юноши с самым сладким во всём мире голосом. Мраморная стружка белоснежной сахарной пудрой оседает со скульптуры на пол. Юнги молча наблюдает за этим, будучи неспособным думать о том, что её нужно смести. Постепенно его руки переходят на белоснежный живот, очерчивая мягкий рельеф и тонкую талию. Его мастерская наполнена звуком работы, привычной мелодией для его ушей, однако в сей миг она также наполнена грустью, тоской, одиночеством. Скульптор не может не вспоминать о нём, о том, как он выглядел, говорил, даже молчал… В те дни его жизнь была столь восхитительной. Увы, как раньше быть уже не могло. Время шло, однако раны затягиваться не собирались. Юнги поднимает голову кверху, ведь слёзная пелена, вызванная ласковыми воспоминаниями, застилает глаза и мешает работе. Он приоткрывает рот, судорожно вдыхая воздух, а после утирает влагу краем ткани его рубашки. Ему сложно продолжать, его сознание вновь окутывает мрак, однако он не останавливается. Их любовь будет жить вечно.

{ }

Ему потребовалась неделя, чтобы закончить скульптуру. Он не спал ночами, не отходя от неё ни на шаг, забывал обо всём вокруг, срываясь на рыдания и, в приступах особо страшной агонии, заглушая ту вином и табаком. Те небольшие запасы еды, что оставались, мужчина растягивал как мог, питаясь почти что крошками. Всю свою жизнь он отдавал мрамору, будто тому его дыхание нужнее, нежели ему самому. От скульптора оставалось всё меньше человеческого, с каждым ударом молотка он каменел всё сильнее. Закончив и доведя своё Творение до совершенства, Юнги осмотрел его с головы до ног. У него вышло вымученно, однако нежно улыбнуться. Любовь смогла преодолеть усталость, голод, боль и даже горе. «Sculpture à vendre» Такая надпись появилась на его двери, выведенная чернилами. Ровно в тот же день, ближе к сумеркам, к нему постучались. То был знатный мужчина, одетый во фрак, пахнующий табаком и, слегка, растворителем. Быть может, он сам связан с искусством, признаться честно, скульптор мало верил, что его надпись способен будет разглядеть случайный прохожий. Вероятно, случившееся есть судьбоносно, иначе не объяснить столь удачливого стечения обстоятельств. В глубине души Юнги не хотел, чтобы кто-то купил его скульптуру, ведь она была слишком дорога ему. Однако, поборов ревность и вспомнив, для чего старался над ней столь долгое время, он впустил незнакомца в свою мастерскую. Отныне не было в этом ничего запретного — позволить людям видеть его творения, ведь вскоре он лишится самого главного. Перед незнакомцем, сведущем в искусстве, предстаёт скульптура. От него остаётся тайным то, что высечена она с натуры настоящего человека. Осунувшийся, с тёмными пятнами усталости под глазами скульптор смотрит на своё создание из-под длинной чёлки, мысленно извиняясь за то, что вскоре им нужно будет прощаться. Юнги и вправду ничего не остаётся делать, кроме как решиться на сей последний, отчаянный шаг. Перекупщик восхищённо разглядывает его творение со всех сторон через монокль. Мин же опускает глаза, столь тихо выдыхая. — Как Вы назвали сей шедевр? — спрашивают у него, а скульптор даже не слышит с первого раза. — Простите, — хмурится Юнги, выдыхая и словно находясь в прострации. — Что Вы сказали? — спрашивает он хрипло. — Comment appelez-vous cette sculpture? Мин молчит некоторое время. Он не думал о том, как ему назвать сию скульптуру. Для него это всегда был Чимин, с самой первой их встречи. С того волнения в груди, первого взгляда, первого касания и постепенного осознания нежности к этому юноше. Юнги влюблялся в него с каждым подаренным им цветком всё больше… И тут его накрывает столь правильное озарение. — La Fleur… — шепчет Юнги. — Ma fleur préférée… Цветок. Его прекрасный цветок. Самый красивый из всех ныне существующих. Его кожа напоминает белоснежные лепестки, а бархат её столь же неповторим как сей нежнейший материал, что готов растаять в чужих руках от своей хрупкости. Сердце скульптора сжимается от боли, что-то в голове упрямо шепчет: «Не отдавайте», однако он сему не внимает. — Когда я могу забрать Ваше творение? — спрашивает незнакомец. — Когда Вам будет угодно, можете забрать уже завтра… — выдыхает Юнги. — Превосходно! О, мсье, Вы не написали цену. Сколько попросите за сей шедевр? «Он бесценен», — думается ему. — Столько, сколько Вы сможете дать, мсье, — отвечает Мин поникши, смотря в пол и не поднимая взгляда. — Я могу оставить залог, — он достаёт несколько банкнот, кладя те на стол. Юнги не двигается и не меняется в своём выражении. — Я буду к девяти утра, если сие Вас устроит. — Вполне, мсье. Благодарю за сделку. Мужчина во фраке покидает его мастерскую. Скульптор судорожно выдыхает, подняв голову и видя оставленные днежные средства. Он подкрадывается к ним и осознаёт, что не может их взять. Юнги берёт сигару, скуренную наполовину, из своего футляра, и направляется к скульптуре. — Ну вот и всё, моя прекрасная Муза. Вы снова спасли меня от голода как тогда, в Гавре. Но ведь Вы всегда меня спасали, сначала подарив Вдохновение и желание творить, а после — продлили мою жизнь. Юнги вставляет в рот сигару, заставляет её тлеть, поднося огонь на конце спички, а после тянет дым себе в грудь. Он долго держит его во рту, ощущая, как табачное облако опускается внутри по телу с трахеи и до самых ступней. — Однако, зачем же мне жить без Вас, мой милый Чимини? Скульптор чувствует, как ему снова щиплет глаза, а затем на щеках ощущается влага. — Я до сих пор не смирился, — шепчет он. В безмолвии мастерской его монолог кажется криком души. — И, быть может, не смирюсь никогда. Я бы всё отдал, лишь бы вновь Вас увидеть. Его сигара тлеет меж длинных изящных пальцев, он приближается к мрамору непозволительно близко, руками окольцовывая талию столь осторожно, словно может сделать больно скульптуре, или же напугать её. Юноша перед ним застыл в своей лёгкости, грациозности, красоте. Мужчина возносит руку и тыльной стороной ладони неторопливо проводит по холодной щеке из белого камня. Однако в жесте том столько нежности и любви, будто перед ним в самом деле предстал его натурщик. — Я от горя и тоски по Вам сошёл с ума, — выдыхает скульптор. — Je t'aimerai toujours . Юнги прикрывает глаза, подавшись вперёд, и целомудренно целует скульптуру. Он задерживает дыхание, замерев в том положении на несколько мгновений. — Пусть наша любовь останется здесь навсегда. Мужчина отстраняется, смотря на статую слезящимися глазами. Он снова подносит дымящуюся трубку ко рту и вдыхает столь глубоко, что из горла его вырывается кашель. — Скоро я буду рядом с Вами, мой прекрасный цветок, — шепчет скульптор, а после тушит курительную палочку. Он направляется в кровать, ладонью прикрывая рот от боли и чувствуя, сколь сильно дрожат его плечи. Утро наступило когда его силы иссякли совсем. Всю ночь он горько рыдал, не мог поверить в то, что и вправду попрощается со своим любимым творением. Скульптор столь сильно мечтал поцеловать своего натурщика, что испытывал боль в сердце от осознания, что то есть совершенно невозможно. Он обещал Намджуну жить во имя его, однако не мог заставить себя поесть. Столь тяжело было двигаться, с постели удалось подняться с огромным трудом. Юнги не спал больше недели и эта ночь отнюдь не стала для него исключением. Он хотел попрощаться. Мужчина подходит к своему цветку и смотрит на него, быть может, в самый последний раз. Сии черты не сотрутся из его памяти никогда. Он не ведает, прощается ли с единственным важным в его жизни потому, что скульптуру вот-вот заберут, или же делает это по другой причине. Может ли быть, что его последний взгляд на скульптуру есть прощание с жизнью? Он поворачивает голову вбок и случайно различает силуэт в окнах, однако то есть не вчерашний покупатель. Почтальон принёс ему письмо. Юнги, тихо вздохнув, идёт к двери и, открыв ту, видит конверт, лежащий у него под ногами. Письмо от Намджуна, на каждое из которых он обещал ответить. Вероятно, друг его почувствовал и, как некстати, решил узнать о его жизни, которую скульптор решил закончить. Вернувшись обратно в кровать, Мин открывает конверт, замечая два сложенных напополам листка. Он хмурится, находя это необычным, ведь его друг пишет лишь на одном. Быть может, на сей раз случилось что-то, чего не изложить столь коротко и не уместить привычным образом. Юнги выпрямляет бумагу, а после читает философствования художника о вдохновении, о людях. Очевидно, он делился мыслями не один день, а писал понемногу. Однако, ближе к концу было написано нечто другое, ведь Намджун более рассказывал не о себе.       «{…} Сегодня я прогуливался в парке портового Нью-Йорка и встретил ангела. Он был в белых одеждах, а его улыбка — самая невинная из всех тех, что мне когда-либо удавалось видеть. Однако улыбался он лишь изредка, а в те редкие моменты, когда сие выражение касалось его губ, хотелось подарить ему весь мир. Скромный и нежный, прекрасный, подобно белому облаку он расхаживал среди людей. Юнги, он был столь красив, что я не сдержался и изобразил его. Сидя под тенью кустов, он, должно быть, не заметил меня. Я сразу узнал его, ведь ты всегда описывал его именно так… » Юнги не дышит, его сердце громким стуком отдаётся в ушах. Скульптор переводит взгляд на второй свёрток. Торопливо беря в руки бумагу и чувствуя сильное предвкушение, он замирает, потому как сердце вдруг ускоряет свое биение в тысячу раз. Пальцы приятно покалывает, а сознание шепчет: «Ну же, открой его… » И Юнги открывает, ощущая в ту же секунду, как пересыхает у него в горле, ведь с картины на него смотрит Чимин. Его Чимин. Тот самый, мысли о котором будоражат кровь, юноша, кого скульптор любит больше всего на свете. Его портрет прекрасен, хоть и выполнен наспех, но всё же лишь от одного взгляда на мягкие черты скульптор забывает как дышать. И он жив. Мин не может сдержать слёз, зажмуриваясь и прикрывая рот ладонью: его накрывают столь сильные чувства, разобраться в которых ему не под силу. Он счастлив, столь счастлив, что его любовь живёт и дышит, однако сия весть столь неожиданна, хоть и прекрасна. То, во что он верил, то, как горько страдал без него, было лишь чудовищным совпадением. Его натурщик не потерпел кораблекрушения, не утонул, а гуляет в парке, любуясь цветами. Он вспоминает их проведённые вместе дни и, порой, неловкие и нежные касания. Взгляды, что говорят вместо тысячи слов, и обещание найти его. Это дороже всего на свете, потому что Юнги вдруг ощущает, как его сердце вновь начинает биться, а былые тоска и боль исчезают из груди, становясь необыкновенным трепетом и столь сильным желанием оказаться рядом. А ещё никогда… Никогда больше не отпускать, что бы ни случилось. Хотелось спрятать юношу за свою спину, шептать ему о том, как его любят и как восхищаются им целиком и без остатка. Скульптор не осознавал в полной мере, где сон, а где явь, и больше всего на свете он боялся проснуться.