Дежавю треснувшего неба

С небес извечных, ни на миг не прекращаясь, Дождь все идет, скрываясь в облаках. Что будет, когда очнешься ото сна?

Солнце отражалось в капле воды, которая, чуть задержавшись, сорвалась и упала в медный сосуд. Народ надеялся, что небесный камень получит влагу и поделится ею с верными служителями Ана. На это надеялись жители Поселения. Но не обманут их глаза и сердца: с великой горечью смотрят старики на Жреца, отворачиваются женщины и прячут слезы от детей своих. Колодец больше не дает воды, это значит, что великие Реки обмельчали. – Это последняя, – тихо шепчет Жрец, но слышен его страшный шепот далеко по всему Двуречью. И эхом разлетается далеко по сухой земле, перешептываясь в ветвях мертвых деревьев. Разносят птицы бедовую весть. Печально смотрит небо на обреченных. Люди молчали, люди боялись. Никто смелости не имел сказать свой страх вслух. Ибо тогда крылья у страха вырастут, и станет он реальностью. – Идите по домам, обнимите своих любимых, соберите свои урожаи, подготовьтесь к темным временам! Ступайте! – Жрец говорил сухо и громко. Так, чтобы не усомнился народ в его словах. И они послушали и разошлись по домам, жить и любить в последний раз. Лишь одна женщина осталась рядом со Жрецом. Черты ее, когда-то свежие, огрубели, ясные глаза погасли. Но не судьба народа печалила ее. – Жрец... – Нинмах, ступай к себе домой. Не мучай себя. – Жрец, этот дом – больше не мой дом. Ты сам знаешь. Ты великий шаман, ты видишь во всех мирах. – Нинмах... – Я прошу тебя, молю, как Бога. Как друга. Он единственное, что у меня осталось, самое дорогое, что есть у моего сердца. Скажи мне, и не бойся словом обидеть. Если нет его в живых, я положу белые камни у дома и схороню его вещи, как полагается по обряду. Но если он дышит, если бьется жизнь в его теле, укажи мне путь. Я пойду через пустыни и мертвые земли, я обойду все высохшие русла и саму Гору Смерти. – Не выдержало сердце матери, дрогнуло. И единственная слеза прокатилась по щеке. – Пожалуйста. Ишум, ты же как кровный для нас. Тяжело вздохнул Жрец и посмотрел в лиловую даль. – Чего ты требуешь, Нинмах? Ты же знаешь, я люблю вас как родных. Уруса мне как сын, ты мне как сестра. Зачем просишь меня принести тебе дурные вести? Или мало тебе страданий и забот сейчас? – Просто взгляни в свое Зеркало, Жрец. И скажи мне правду, я приму. Он оставил Поселение тридцать лун назад, не было ни весточки от него, ни знака. Я мать, и я никогда не перестану надеяться, но я не могу больше ждать в неведении: сердце мое больше не выдерживает, Ишум, тело мое старое больше не справляется с мучениями. Успокой мой дух, молю! Ишум закрыл глаза, сопротивляясь. Не мог он принести плохую весть своей давней подруге. Не мог сказать ей, что смотрел уже в Зеркало Мира, но не нашел там названного Дингира. Не было его ни в Поселении, ни за Горой, нигде в Двуречье. Пропал он с карты мира, а значит это лишь одно – покинула душа его этот бренный мир, и теперь борются за нее Ан с Нергалом, тянут на себя драгоценную сущность. – Хорошо, Нинмах, я сделаю, как ты просишь. А теперь ступай домой и готовься. Старая женщина склонила голову в благодарности. – Спасибо тебе, Ишум. Я не забуду твоей доброты, какой бы ни была весть. Спасибо. Она еще немного постояла рядом со Жрецом и, смахнув слезы, побрела с грузом обманчивой надежды домой. А Жрец не поворачивал своего лица к Нинмах, чтобы взглядом не выдать себя. Ни к чему сейчас лишнее горе к имеющимся бедам добавлять. Не стоят беды всего народа единственной слезы матери по погибшему сыну. Нинмах зашла в пустой, отчего-то холодный дом. Не мой он теперь, думала охваченная горем женщина, нет в нем души, нет в нем жизни и радости боле. Внутри царил мрак и холод, светлые когда-то чертоги охватила тьма. Дом, полный любви и солнца, представал теперь бездушной глыбой, давил громоздкими стенами, прижимал мертвой тишиной. А снаружи все Поселение полыхало огнями – не могли успокоиться люди. После страшных известий не было места миру и благости ни в одной семье. Мать присела на кровать в спальне своего сына и обвела тяжелым взглядом почерневшие вмиг стены. Ведь чуяло сердце, звала душа… Нельзя было в этот раз отпускать Урусу. Глядя в спину ему, говорила себе Нинмах: беги, останови, убереги! Да разве образумишь его? Пропади пропадом весь их жадный народ, пусть сгинет Гора Смерти и это проклятое треснувшее небо, с его Богами и самим Шамашем! Небо подарило ей самого прекрасного мальчика во всех Мирах. Небо отобрало его. Горе, о, горе на все ваши глупые жадные головы! Был бы рядом любимый муж… В своих печальных мыслях пришла Нинмах к разбитому сердцу и поглощающему одиночеству. Даже в самый солнечный день не было для нее солнца, даже в самый жаркий день не было для нее тепла. Смерть теперь пришла во все их дома, а в дом мудрой Нинмах – на тридцать лун раньше. Женщина провела сухой ладонью по белым простыням. Мягкие ткани, казалось, помнили и хранили тепло родной крови. Сердце снова дрогнуло. Ах, был бы Сикиль жив… Небесный посланник, мудрый защитник. Он так любил свое дитя, так любил Нинмах. Он никогда не позволил бы уйти их сыну на ту сторону Горы, после всех тех бед, что наслали на них Боги. За стенами раздавался плач, и лились стенания. Плакали жены, дети, старики и молодые. Таким было истинное лицо этого трусливого жадного народа. Теперь, когда наказывают их Боги за все грехи, познают они настоящую силу. Пусть накажет их великий Ан, пусть заберет Нергал к себе их души, как забрал ее сына. Понимала Нинмах, что дурные ее мысли, нехорошие, что лишь горечью великой потери вызваны они. Но сложно было противиться, невозможно уйти от них. Когда остается колос один в поле, пригибают его ветра к земле, вырывают с корнем и давят о камни. Нет сил боле ни в теле, ни в сердце одиноком. Зря лишь побеспокоила Ишума, думала мать. Добрый он человек, отзывчивый. Однако тут же поняла Нинмах, посмотрев в его глаза, что нет надежды для нее. Как бы ни хотел скрыть мудрый Жрец своих мыслей, слишком хорошо знала его женщина, чтобы попасться на его уловки. Ах, Ишум… Всегда помогал он их семье, всегда поддерживал. Даже когда жили они по ту сторону Горы, когда с неприятием смотрели на союз Нинмах и Сикиля те немногие, кто знал всё. Те, кто называл его Сошедшим с Небес. Но в те времена легко было душе, сердце пело о любви, цвела и пела природа, а вместе с ней – народ Двуречья. И не было забот, а любые невзгоды казались лишь шалостью Богов. А теперь? Что теперь оставалось одинокой, охваченной горем женщине? Смотреть в темноту и не видеть в ней жизни. Молиться Ану и схоронить своего мальчика, отпустив его дух с тяжелым сердцем. Как же вышло так? Ужель и вправду так забавляются Боги? Нинмах взглянула на небо сквозь резное окно, небо было молчаливо и печально. Как и сердце матери. Последний раз посмотрела она на одежду и неубранные вещи своего сына, последний раз провела рукой по тканям и дереву, последний раз вдохнула родной запах. “…от болезни и скорби исцели его тело, Воду света и силы пролей на него, И его изваянье окропи с головой, И омой его тело дождевою водой. К господину Шамашу да прострет свою длань, Прочитай заклинанье, священное слово, над его головою Воду пролей, на него покропи ты заклятой водою…” Легла Нинмах на белый шелк и сомкнула веки, впуская вечную ночь в свое сердце. Ночь приняла сей благородный подарок и убаюкала беспокойную душу, забирая к себе в царство Нергала под шепот звезд. Ишум стоял у пустого колодца, вглядываясь в далекое лиловое небо. Медленно ночь опускалась на Двуречье, зажигались звезды, и все звуки поглотила тишина. Казалось, даже ветер затих, и ничего живого в мире больше не осталось. Темные времена наступили на его земле. Скоро мор начнется и ужас. Нет больше надежды для него и его народа. Погиб тот, кто по давнему пророчеству должен был принести мир и благость на землю Двуречья. Теперь впереди только смерть их ждет. Покинули их Боги, покинул их Уруса. И нет для них спасенья. В Поселении сегодня не погаснут огни: всю ночь будут гореть костры и масляные лампы. Люди еще долгое время не смогут найти покой, и темнота будет скрывать понурые лица и беспокойные взгляды. А когда поднимется великий Шамаш над землей, и наступит утро, тогда пойдут испуганные люди по своим урожаям, по своим запасам, соберут все съестное и необходимое и придут снова к Жрецу. «Жрец, что теперь нам делать?», – спросит народ. И не будет ответа у слуги Ана. Ишум прикрыл глаза и вдохнул воздух родного Двуречья. Он пах смертью и сухостью. Он пах безумием. Тяжело стало на сердце у мудрого Ишума. Стало быть, конец действительно близок. Неужели так скоро и так печально закончится история его народа? Тех, кто молился и шел вместе с ним, тех, кто верил и любил. Они лишь заплутали на своем пути. Подобно безумным мотылькам, сгорающим в огне, свернули на ту дорогу, что казалась ярче и лучше, что светила издалека лживым Солнцем. Не их вина в том, что праведный путь оказался в другой стороне. Они все дети, всё еще несмышлёные младенцы. В доме Жреца все было по-прежнему, но беспокойный дух царил вокруг, и нельзя было покоя сыскать даже в родном уголке. В дальней комнате на каменном постаменте покоилось Зеркало Мира. Всевидящее, холодное и не знающее жалости. Множество благ подарило оно народу Поселения и так же немало горя принесло своими предсказаниями. Но никогда еще не ошибалось священное Зеркало. Никогда еще не дарило напрасных надежд. Мрачные мысли Жреца прервал надрывный детский плач. – Отец! Отец! Слезы катились из глаз прекрасной маленькой Алуйи, когда вбежала она в дом Ишума. – Отец! – девочка подбежала к Жрецу и уткнулась ему в живот. Мягкие руки обняли ее за плечи, успокаивая. – Что стряслось, Алуйя? – Отец, Нинмах… она… – девочка задыхалась от слез, Ишум тут же понял, отчего слезы льются из прекрасных глаз, и прижал дочь крепче. – Она… ушла… совсем. Отец! Когда вернется Уруса? Отец, он будет очень скорбеть! Он так любил Нинмах! – Да, Алуйя. Уруса очень любил свою мать.