Там, где мы остались

«Сколько понадобится времени, чтобы перестать быть самим собой?» Я, опираясь на руки, вскакиваю с мокрого асфальта. Делаю три быстрых и резких шага назад. Смотрю на трясущиеся, замаранные красной жидкостью, руки. Поднимаю взгляд на парня, что стоит рядом со мной. Он не шевелится. Смотрит вниз, прерывисто дышит. Тяжело. Точно так же, как и я. Наши дыхания соединяются: теперь они звучат громко, монотонно, сливаясь в танце дикого страха и испуга. Готова поспорить, он хочет сойти с этой планеты, ведь то, что происходит сейчас, – ужас, заставляющий кровь стыть в жилах. Смотрю на тело мужчины, что лежит прямо перед нами. Сглатываю. Ком в горле становится только больше. Чувствую, как на место оцепенения приходит жуткая паника – ещё более ужасное чувство, нежели отсутствие возможности пошевелиться из-за шока, страха и боли. – Кто это? – тихо спрашивает парень. Его голос кажется таким отстранённым, словно он находится по ту сторону телевизора, за экраном. Словно он – цифровая картинка. – Кто это, чёрт возьми, такой? Медленно перевожу на него взгляд. Касаюсь руками белого платья – оно покрывается красными пятнами. Яркими, глубокими. Качаю головой. – Что ты здесь делала?! – кричит. Истошно, словно мертвым оказался вовсе не мужчина, а именно он, кричит. Подбегает ко мне, хватает меня за плечи. Я вижу то, как он на меня смотрит: с ненавистью, с болью и с отчаянием одновременно. Становится вдвойне страшно. Становится втройне тяжелее. Стараюсь вырваться из почти до хруста сжимающих мои плечи рук парня. Несколько раз дергаюсь – ничего не происходит. Чувствую, как на глазах появляются слёзы. Делаю несколько глубоких вздохов, затем поднимаю взгляд и пробегаюсь им по лицу того, кто стоит в паре сантиметров от меня. – Я не знаю, – настолько тихо, насколько это возможно, отвечаю я. – Я не знаю. Не знаю. Я не знаю, понятно? Он отталкивает меня в сторону, хватается руками за голову. Присаживается на корточки, трепет темные густые волосы. Вскрикивает. Я пошатываюсь, наблюдаю за ним. Мне тоже страшно. Мне не менее страшно, я в точно такой же безвыходной ситуации и, чёрт возьми, тоже знаю, что делать. Я тоже понятия не имею, как нам жить дальше, как быть, что делать, как себя вести. – Чёрт, чёрт, чёрт, – встаёт, подходит ко мне. – Надо уходить. Сейчас же, уходим. – Мы не можем уйти, мы не... мы не можем оставить его и сбежать, мы... – Мы не можем сесть в тюрьму! Вот что мы не можем! Просто уходим. Сейчас же! Он резко срывается с места и идет в сторону дороги. Я продолжаю стоять над окровавленным телом крупного мужчины, всматриваясь в темно-красное пятно, в котором отражается свет фонаря. Его открытые глаза словно всё ещё способны увидеть в моих ужас и страх, всё ещё способны насладиться безысходностью и слабостью... 6 октября 2021 год. За 42 дня до. Сигарета в моих руках медленно тлеет. Я сижу на подоконнике, подогнув под себя обе ноги, смотрю на то, как жёлтый пакет плавно и изящно танцует на порывах прохладного осеннего ветра. Он так лёгок, податлив. Но главное – ему всё равно. Ему всё равно на то, как и кто с ним обращается, всё равно на то, где он будет через двадцать минут. Иногда хочется быть такой же, как и он, – неживой. Хочется не чувствовать, не понимать, не думать. Прислушиваюсь к шуму за дверью в мою комнату. Замираю. Ни одного звука, ни одного движения. Раздаётся стук, и дверь открывается. Я, потушив сигарету о край подоконника, кидаю её за окно и, спрыгнув на пол, смотрю на силуэт маленького мальчика, стоящего в дверном проеме. Улыбаюсь. – Майки, что-то случилось? – спрашиваю я, не отходя от окна. – Почему ты не спишь? Ещё так рано. Майкл несколько долгих минут смотрит на меня, молчит. Его глаза, отражающие лишь тусклый свет лампы, что стоит на моём столе, выглядят не просто печальными. Они выглядят напуганными, озадаченным, растерянными. Я будто бы смотрю прямо в его хрупкую душу, которая вот-вот рассылаться на миллионы маленьких осколков. И эти осколки разнесёт сильный ветер, такой же, какой сейчас разносит потемневшие коричневые листья по улицам, пускает из меж домов, прячет, утаивает. Подхожу к мальчику и, аккуратно взяв его маленькие ручки в свои ладони, вздыхаю. – Милый, что случилось? – ещё раз спрашиваю я, всё ещё не понимая, почему он стоит здесь, в моей комнате, когда на часах только четыре утра. – Страшный сон, – наконец-то отвечает он. Его детский голос дрожит. – Такой уж страшный? – легко улыбаюсь. Он кивает. – Что тебе снилось? – Папа, – лишь одно единственное слово заставляет моё сердце сжаться. Присаживаюсь на колени, чтобы наши с Майком лица оказались на одном уровне. Смотрю ему в глаза. – Он сказал, что хочет забрать тебя, что ты должна пойти с ним. – А я? – Пошла. Вздыхаю. Подвожу мальчика к кровати и, поцеловав его в лоб, улыбаюсь. Приподнимаю одеяло, стучу по матрасу. – Ложись. Поспишь до утра со мной, ладно? – подхожу к столу, касаюсь рукой лампы. – Давай на три. Я сейчас выключу свет. – Стой, стой, стой! – Майкл со скоростью света скидывает с себя старенькие тапочки и тут же запрыгивает на кровать. В этот же момент свет в комнате потухает. Я слышу только то, как скрипит матрас и шуршит пододеяльник – он пытается как можно лучше укрыться. Я помню, как бежала с конца темного коридора с немыми криками в свою комнату, как запрыгивала на кровать и около двадцати минут лежала под одеялом, даже не имея необходимого для нормального дыхания запаса кислорода, пытаясь убедиться, что монстры разошлись по своим углам. Помню, как вскакивала посреди ночи с криками, как моей руки касался мужчина с добрыми глазами и идеальными чертами лица, как мама стояла в дверном проеме и с улыбкой наблюдала за отцом, старающимся меня успокоить, как они вместе ложились рядом со мной, укрывая меня от любой опасности. Увы. Теперь всё это в далеком прошлом. Четыре года назад его не стало. Четыре года назад и моя мама стала совершенно другой. Он вёз меня в школу. Сырой асфальт, сильный ветер, дождь. Было холодное утро, и именно это утро стало для нашей семьи роковым. Большая фура, водитель которой, судя по всему, заснул, вылетела прямо на нас. Отец успел укрыть меня, а сам, когда машину отнесло в сторону, вылетел прямо в лобовое стекло. Никто и не помнит, когда в нашем городе происходило что-то более ужасное. А я не помню, когда что-то более ужасное происходило в моей семье. После этого из доброй, заботливой и жизнелюбивой жены наша с Майклом мама превратилась в озлобленную на весь мир женщину. Ей стало нравиться выпивать. Наверное, это помогало ей забыть о потери, заглушить боль от неё. Но точно так же это помогало забывать ей и о нас с братом. Мы больше не были центром её мира. Мы были теми, кто обременял её, мешал ей жить так, как она хочет, или мешал не жить вовсе. – Линда, – слышится сонный голос Майка, и мне приходится открыть глаза. Солнечный свет медленно расстилается по комнате, ложится на каждую её поверхность. Поворачиваюсь к мальчику, что сидит на краю моей кровати, улыбаюсь. – Уже утро. Ты идёшь сегодня в школу? – Доброе утро, заяц, – потягиваюсь и, свесив ноги с кровати, зеваю. – Иди умываться, я приготовлю завтрак, и будем собираться. – Хорошо, – Майкл спрыгивает на пол, поворачивается ко мне и, улыбнувшись, выбегает из комнаты. Улыбка с моего лица сразу же спадает. Я смотрю на письменный стол: три семейные фотографии, которые давно пора спрятать в коробку и унести её на чердак, несколько старых учебников, пачка сигарет, взятая в долг у Робина, стопка постиранных, но не возложенных по полкам, вещей. Вздыхаю, поднимаюсь с кровати и, взглянув в зеркало, качаю головой. Рыжие волосы, с вечера собранные в лёгкий пучок, теперь топорщатся в разные стороны, местами завиваясь и стремясь к солнечным лучам, окутывающим моё тело. Снимаю резинку, беру в руки расческу и медленно, стараясь сделать так, чтобы она не запуталась в прядях, расчесываю их. Тру сонные глаза, иду в ванную комнату. Достаю зубную щётку, выдавливаю на неё ярко-зелёную зубную пасту и начинаю чистить зубы. Вкус через чур мятный, слегка горьковатый – противный. Даже сигареты кажутся куда более «вкусными», если так можно, конечно, сказать. По дороге на кухню открываю дверь в спальню родителей. Тихо, аккуратно, стараясь не потревожить в хлам пьяную мать, что, как оказалось, лежит рядом со своей кроватью на мягком, давным-давно залитым алкоголем, ковре. Тяжело вздыхаю, захожу в комнату и, осмотрев её тело, киваю. – У тебя выдалась веселая ночь, да, мама? – спрашиваю я, будто бы она меня слышит. Но я прекрасно понимаю, что это не так. Возможно, именно поэтому и говорю с ней – знаю, что она не ответит мне. Обхожу её сзади, слегка приподнимаю и, стараясь изо всех сил, затаскиваю её на кровать. Снимаю с неё отцовскую куртку, накрываю одеялом и, вытерев слегка вспотевшее лицо, присаживаюсь на колени у самой кровати. Смотрю на её помятое лицо. – Ты заставила меня слишком рано повзрослеть, – глажу её по волосам. – Этого я тебе никогда не прощу, слышишь? Поднимаюсь на ноги, иду в сторону двери. Выхожу из комнаты, спускаюсь вниз, осматриваюсь вокруг. Наверное, мне должно быть радостно, что на кухне идеальная чистота. Никто не успел превратить её в свинарник после моей долгой и кропотливой вечерней уборки. Да, это и правда радует. Подхожу к холодильнику, открываю его и пробегаюсь глазами по полкам: старое молоко, два яйца, кетчуп и сосиски – всё, что здесь осталось. У меня не было времени сходить в магазин. Точнее, я не знала, что продукты закончились. Судя по всему, мама снова ходила куда-то вместе с едой, приготовленной мной. Достаю сосиски и яйца, кладу их на стол. Быстро жарю всё это, выкладываю на тарелку и ставлю её на стол. – Майкл! – кричу я, уже прекрасно зная, что маму разбудить этим не смогу. – Завтрак на столе! Молчание. Видимо, он всё ещё умывается. Несколько секунд смотрю на еду, после чего беру в руки стакан и, налив в него прохладной воды, выпиваю её. Поднимаюсь наверх, захожу к себе в комнату, складываю в рюкзак несколько учебников, блокнот с рисунками и канцелярские принадлежности, достаю из шкафа чёрные скинни-джинсы и чёрную рубашку, быстро переодеваюсь. Смотрю на часы, пытаясь понять, опаздываем ли мы или у нас всё ещё есть время. Тяжело. Мне до безумия тяжело справиться с этим. Я чувствую, как угасаю, растворяюсь в череде бесполезных для самой себя дней, в череде ответственности, свалившейся на мои плечи с плеч теперь пьющей матери: забота о брате, о доме, о самой себе, мысли о школе, о том, где, как и когда добыть деньги. Меня угнетает одна лишь мысль о вероятности того, что я никогда не смогу выбраться отсюда, убежать из этого места, ведь здесь живет он – Майкл, который теперь полностью под моей опекой. С тринадцати лет быть мамой для своего брата – невиданная кара за невиданные грехи, собственный ад с собственными испытаниями. – Ты поел? – спрашиваю я, спускаясь на кухню. Смотрю на Майка, который вытирает руки полотенцем. – Поставь тарелку в мойку, после школы помою. – Очень вкусно, спасибо, – он улыбается. Я улыбаюсь в ответ. – А ты ведь поела? На пару секунд замираю, после чего киваю и натягиваю на лицо очередную улыбку. – Ты так долго умывался, что я успела помыть за собой посуду, – отвечаю я. – Что хочешь на обед? Я заскочу после школы за продуктами. Давай, идём. Протягиваю мальчику руку. Он подбегает ко мне, берётся за неё, и мы выходим из дома. – Я могу попросить всё, что угодно? – спрашивает Майкл. – Конечно, – подпираю дверь коленом, осматриваю улицу. – Только не торт. Это не еда. – Тогда... тогда пасту. Помнишь, ты готовила такую... с сыром и курицей? Сможешь сделать ещё раз? – Значит на обед будет паста, – я улыбаюсь, тыкаю Майкла в нос, после чего иду к дороге. – Линда, Майкл! – слышится мужской голос с соседнего двора. Мы останавливаемся, смотрим в сторону мужчины, стоящего рядом со своей машиной. На его лице красуется яркая и по-своему добрая улыбка. – Подвести? Машу ему рукой и, кивнув, вместе с Майклом иду через дорогу. Мы подходим к Льюису, мужчине в возрасте шестидесяти лет с идеальными внешними данными: подтянутая кожа лица, спортивная фигура, приятный голос. Он всегда был добр к нашей семье, и когда отец был жив, часто поддерживал с ним связь. После его смерти Льюис помогал нам: приглядывал за Майклом, не один раз приводил маму, пьяную в стельку, домой, помогал четырнадцатилетней мне дотащить её до кровати. До сих пор помню вкус яблочного пирога, которым его жена нас угощала, когда они ещё были вместе. Развелись. Кажется, ей приглянулся другой, более молодой мужчина. Она оставила Льюиса в этом доме одного, а он, пытаясь заполнить свободное пространство в доме и внутри себя, завёл четыре собаки и одного кролика. Теперь по его участку бегают четыре лабрадора одного возраста и чёрный декоративный кролик. Забавно. Иногда кажется, что после смерти папы нас тоже стоило завести стаю собак. Может быть тогда мама бы не заполняла ту пустоту, что зародилась в ней, алкоголем. – Спасибо, Льюис, – говорю я, выпустив руку Майка из своей. – Как жизнь? – Да потихоньку, – отвечает мужчина и открывает нам дверь машины. Мы садимся на задние сидения, пристегиваем ремни безопасности. – Как мама? Видел её вчера в баре. Боялся, опять проблемы будут. – Все в порядке, – улыбаюсь, отвожу взгляд в сторону окна, чтобы его не смог увидеть сосед. Увидит – поймёт, что я вру. Ничего не в порядке. Она снова пьяная. Проспит до полудня, устроит дома бардак, а затем пойдёт гулять по улицам или останется дома и будет до самого вечера сидеть напротив телевизора с бутылкой дешевого алкоголя в руках. – Как ваши ребята? И сразу же после этого вопроса Льюис начинает рассказывать о жизни каждого из четырёх псов: Остин перевернул мусорный бак вчера вечером, Кики съела его завтрак, Ро нагадила на только что подстриженный газон на его участке, а Мистер поймал птицу. Его глаза загораются при одном только упоминании о собаках. Мне это нравится. Нравится то, каким светлым человеком он является, как пытается не отчаиваться и не сдаваться, как старается помочь всем, кому его помощь может оказаться нужной. Пока в мире есть такие люди, мир не перестанет существовать. По крайней мере, я на это надеюсь. Мы высаживаем Майкла около школы младших классов. Он обнимает меня за шею и, улыбнувшись, выходит из машины. Я провожаю его взглядом, машу рукой, и когда машина съезжает с места, вздыхаю. Облокачиваюсь о спинку сидения, смотрю в окно. – Хороший малый, – говорит Льюис. – Мне кажется, из него вырастет хороший человек. Улыбаюсь и киваю. На сердце становится так тепло, приятно и хорошо, когда я слышу от кого-то добрые слова о своём брате. Словно хвалят вовсе не его, а меня. А он и правда должен вырасти хорошим. Лучше, чем я. Его жизнь должна быть лучше, чем моя. Я постараюсь сделать для этого всё, на что способна и нет. Я сделаю для этого ВСЁ. – Да, – произношу я. – Мне тоже так кажется. Должен. До старшей школы мы доезжаем достаточно быстро. Льюис разблокирует двери, мы прощаемся, и, как только я выхожу на улицу, машина выезжает с парковки. Ещё несколько секунд стою на тротуаре, осматривая школьный двор, после чего направляюсь ко входу. Пытаюсь быть более незаметной. Сжимаю лямку рюкзака право рукой так крепко, как только могу её сжать, опускаю взгляд к ногам, стараясь не споткнуться ни обо что, что может оказаться прямо под ними. Слушаю чужие разговоры, смех, мысленно наблюдаю за прохожими, но не смотрю на них – лишь улавливаю их движения, их звуки, их тепло. – Мамочка родная, – раздаётся голос за моей спиной. – У тебя что, умер кто-то? Ты чего в чёрное вырядилась? Оборачиваюсь. Передо мной – идеально ухоженный парень с длинными чёрными ресницами и пухлыми губами. Его волосы аккуратно зачёсаны набок, уложены специальным бальзамом, ногти на руках переливаются розово-желтым перламутром. Розовая рубашка с пальмами, узкие бежевые джинсы, цепочка на шее. Я улыбаюсь. – Привет, Робин, – протягиваю ему ладонь. Он ударяет её. – Теперь выглядишь ещё более бледной, – Роб морщится, но сразу же после этого смеётся и обнимает меня. Делает вид, что откидывает длинные волосы назад и, приподняв голову, срывается с места. Идёт прямо с бёдра, изящно, женственно, грациозно. Вздыхаю, иду за ним. – Ну что, красотка, как думаешь, что сегодня будет? – В плане? – приподнимаю бровь, не понимая, о чём идёт речь. – Вчера наши выиграли матч, ты что, не слышала? – он удивленно смотрит на меня и, открыв дверь, пропускает меня вперёд. Я захожу в школу, сразу же теряясь во внезапно возникшем шуме. – Киллиан забил три гола, клянусь, я думал, тренер от радости прямо там обмочится. – Мерзость, – морщусь, подхожу к шкафчику и, поправив прядь рыжих волос, вздыхаю. Пожимаю плечами и оборачиваюсь к Робину. – А что должно быть? Его похвалят, а потом поблагодарят за то, что он – гордость нашей школы. Правда не упомянут то, что гордятся они им не только за хорошие оценки и достижения в спорте, но и за деньги его родителей. – Ну ты и стерва, Ли, – Роб пыхтит, закатывает глаза, после чего облокачивается о шкафчик и обнимает учебники. – Не будь он таким козлом, я бы отдался ему. Ты видела его пресс? Глаз бы не оторвала, слово даю! – Боже мой, Робин, – резко открываю шкафчик, из-за чего все учебники, находящиеся в нем до этого, вываливаются прям на меня. – Чёрт! Парень смотрит то на меня, то на лежащие на полу учебники. Разводит руками, вздыхает, подходит чуть ближе. – Да ты определись всё-таки: либо Боже, либо Чёрт. Вместе им явно некомфортно. Эгоистка. Недовольно смотрю на Робина, присаживаюсь на корточки и, поставив рюкзак рядом со шкафчиками, начинаю собирать учебники. Пытаюсь делать это как можно быстрее, чтобы не привлекать внимания других учеников. Видимо, сделать этого у меня не получилось. Чувствую резкий и достаточно болезненный толчок в спину. Заваливаюсь на колени, касаюсь пола рукой. Все учебники снова разлетаются в стороны. – Подумал бы, что вы сладкая парочка, – раздаётся мужской голос недалеко от нас. – Как жаль, что один из вас явно предпочитает долбиться в задницу. Оборачиваюсь. Встаю с пола, отряхиваю руки. Смотрю на парня в серой рубашке, что закидывает голову назад, стараясь поправить темные отросшие волосы, которые лезут прямо ему в глаза. Задерживаю дыхание. – Какого хрена, Киллиан? – развожу руками, смотрю на Робина. – Прости, не увидел, – он кидает взгляд на учебники, что лежат на полу. Улыбается. – Какой я неуклюжий. Тебе придётся снова их собирать, такая жалость. Ну ничего, она тебе поможет. Он хлопает Робина по плечу, ухмыляется и, взглянув на меня, идёт в сторону других парней, которые всё это время его дожидались. – Ты далеко собрался? – вскрикиваю я. Парень останавливается. – Тебе не надоело? Пытаешься свою недоразвитость этим прикрыть? Или что ты пытаешься сделать? Показаться крутым? Да, издеваться над посторонней девчонкой так круто, верно! Так круто унижать её, ведь она не подходит под твои тупые стандарты, да? Или ты просто боишься не оправдать ожиданий своих дружков-отморозков? Простите, парни, я просто констатирую факт, без обид. А ещё невероятно круто напоминать гею о том, что он гей. Без тебя же он об этом не вспомнит, какое благородство! Киллиан улыбается, делает несколько шагов вперёд. Чувствую, как его дыхание утяжеляется, учащается. В глазах появляются тревога, ненависть, злость. – Мне очень жаль, что твоя мамочка не хвалила тебя в детстве, а папочка не приходил на твои футбольные матчи, но мы к этому никакого отношения не имеем. И даже если тебя в детстве трахнул гомосексуальный педофил, Робин тут рядом тоже не стоял, – иронично улыбаюсь, наклоняюсь, поднимаю несколько учебников и кладу их в шкафчик, стараясь больше не обращать внимание не присутствие Киллиана и его друзей-псов рядом. И всё же напряжение возрастает. Даже сам Робин, который всегда относится к конфликтам и спорам легко и спокойно, напрягается, становится более опасливым. Он подходит чуть ближе ко мне, будто бы пытаясь от чего-то укрыть. И в этот же момент я чувствую, как тяжелая рука толкает меня в сторону. Ударяюсь спиной о шкафчики. По телу пробегает резкая и ноющая боль. – Не трогай мою семью, не трогай меня! – вскрикивает Киллиан. Он в один момент оказывается рядом, хватает меня за шею и со всей силы прижимает к шкафчикам. Они начинают стучать, поскрипывать. Чувствую чужие взгляды, но не обращаю на них внимание. Смотрю в глаза парня. – Что ты можешь знать о моей семье и обо мне? – Больше, чем думают все остальные, – шепчу я. Улыбаюсь. Дышать тяжело, но другим так не кажется. И мне тоже не должно так казаться. Я привыкла, что мне преграждают всегда перекрывают кислород. Его всегда недостаточно, его всегда мало. Порой кажется, что его и вовсе нет. – Мой отец хотя бы не подох, Линда, – сквозь зубы шипит Киллиан, после чего резко отходит от меня. Его руки отпускают моё горло, и я, вздрогнув, смотрю на парня, что начинает от меня отдаляться. Сердце бешено колотится, душа кричит, разрывается. Срываюсь с места, бегу вслед за Киллианом, хватаю его за волосы и валю на пол. Падаю вслед за ним. Ударяю в грудь. Затем ещё раз. И ещё раз. Начинаю бить его по груди, кричать что-то невнятное. Вокруг нас собирается толпа. Слышу крик Робина, крики друзей самого Киллиана. Продолжаю его бить. – Подонок! Сдохни! Прошу, сдохни, оставь меня в покое! – Господи, да уберите вы её с меня! – вопит, старается что-то сделать, но я чувствую, как он осторожничает. Если он оттолкнёт меня, то мне будет больно. Чего именно он боится? Проблем? Чувствую, как к глазам подступают слёзы. Сил же становится меньше с каждым ударом. Начинаю бить слабее, и именно в этот момент Киллиан толкает меня в сторону. Я хочу податься вперёд, но крепкие, шершавые мужские руки не дают мне этого сделать. – Мисс Митчелл! Успокойтесь! – кричит мужчина, но его голос кажется мне нереальным, ненастоящим. Он просто отдаётся в моей голове эхом, а затем растворяется, разлетается, словно пыль на ветру. – Что здесь происходит?! Киллиан! – Линда, Ли, – вижу перед собой лицо Робина. Он касается ладонями моих щёк, крутит голову. – Тихо, всё. Успокойся. Я замираю. Пытаюсь отдышаться. Мистер Джонсон передаёт меня в руки Робина, и тогда я могу взглянуть на всё окружающее более осознанным взглядом. Порыв слабости. Нет, не слабости, скорее боли, обиды, ненависти и желания отпустить всё это. Что я сделала? Что я только что натворила? – Всем разойтись! – кричит директор, оглядев собравшихся вокруг нас учеников. Они тут же срываются с мест, вместе с ними и Киллиан. – Всем, кроме мистера Эванса и мисс Митчелл. Попрошу вас пройти со мной. Смотрю на Робина, сглатываю. Он вопросительно кивает, словно спрашивает, нуждаюсь ли я в нём именно в этот момент. Отрицательно качаю головой, отхожу от него и немного покачиваюсь. Ноги ватные, тяжёлые. – Линда, – ещё раз говорит мистер Джонсон. – Вы слышали меня? Ко мне в кабинет. Сейчас же! Раньше. – Обещаешь? – спрашиваю я, внимательно осматривая лицо Киллиана. Он выглядит так необыкновенно... чёрные волосы, словно жемчужина переливающиеся на свету, идеально ровный нос, острые скулы и руки... сильные, мягкие и приятные на ощупь руки. Красивые руки, не смотреть на которые просто невозможно. – Обещаю, – отвечает он, и на его лице появляется лёгкая улыбка. – Давай руку. Спускайся. Я держу тебя. Медленно протягиваю Киллиану руку. Он берет её в свою ладонь, второй ладонью обвивает мою талию. Аккуратно снимает меня с турника и ставит на землю. Я смеюсь. Он улыбается. – Как ты туда забралась? – спрашивает парень, посмотрев наверх. – Ты в порядке? – Мы поспорили и... – поправляю рыжие волосы, которые развевает лёгкий ветерок. – Я просто боюсь высоты. Спасибо. – Обращайся, – парень пожимает плечами и снова улыбается. – Идём, уже поздно. Твои родители будут волноваться. Теперь мы сидим в моей комнате, слушаем песню из отцовского плейлиста, отчаянно пытаемся нарисовать школьный плакат – проект, который нам задали на биологии. Отец приносит нам шоколадное печенье, расспрашивает Киллиана о жизни и увлечениях. Они находят общий язык, и каждый раз, когда он оказывается в нашем доме, разговаривают. Я и мама слушаем их разговоры, пьём чай и смеёмся над каждой папиной шуткой. Сидим в большой комнате Киллиана, смотрим фильм. Я не вижу его родителей – они на работе. Он рассказывает мне о том, что их отношения достаточно сложны, непостоянны. Мама требует от него намного больше, чем он может ей дать, отец – не интересуется им вовсе. Чувствую его тоску, печаль. Стараюсь помочь своим присутствием. Стоим над могилой моего отца. По моим щекам стекают слёзы. Мама стоит где-то позади, а Киллиан – рядом. Старается коснуться моего плеча, дабы утешить, но я не позволяю ему этого сделать. Мне слишком тяжело, больно. Он кидает в могилу землю, отходит в сторону и долго-долго, словно заворожённый, наблюдает за мной. Мама начинает пить. Часто, много. Льюис подбрасывает меня до школы, а сам вместе с Майклом едет в парк развлечений. – Ли, – Киллиан касается моего плеча. Оборачиваюсь к нему, улыбаюсь. – Всё в порядке? – Да, – киваю. – Всё хорошо. Ты как? – Я звонил тебе, ты не отвечала. Точно ничего не случилось? – мы идём в сторону школы. – Прости, Майкл капризничал. Мама устала, я помогала ей. – Ладно, – Киллиан улыбается. – Увидимся после уроков? Проходит ещё некоторое время. Мы почти заканчиваем десятый класс. Я становлюсь другой версией себя – взрослой, познавшей жизнь, почувствовавшей боль и обиду. Всё своё свободное время я провожу с Киллианом: мы гуляем, он помогает приглядывать за Майклом в моменты, когда мне нужна помощь, общаемся. Популярный футболист и рыжая девочка, чей отец трагически погиб в автокатастрофе, становятся лучшими друзьями, изредка касающимися тел друг друга, губ друг друга. Изредка встречающимися взглядами, сгорающими в потоке жажды, в потоке желаний. Вижу, как он смотрит на экран телефона. Подхожу к нему сзади, улыбаюсь и, подышав на ухо, смеюсь. – Что это? – спрашиваю я. Он тут же выключает смартфон и, спрятав его в рюкзак, поворачивается ко мне. – Ничего, – улыбается. – Забудь, просто искал кое-что. – Точно? – щурюсь. – Выглядит так, словно там что-то серьёзное. – Правда, Ли, ничего такого, – он поправляет мои волосы, после чего кидает взгляд на дверной проём. – Смотри, Лаура и Кевин. Ребят, идите сюда! Позже узнаю, что то самое «ничего» и «просто искал кое-что» – ответы на экзамен, которые он вместе с Кевином стащил из кабинета директора. Ничего не говорю. Понимаю: он не подготовлен, а завалить экзамен – значит завалить возможность быть капитаном футбольной команды, завалить отношения с родителями, завалить успеваемость. Он был так занят спортом, что совершенно забыл об учёбе. – Мистер Эванс, – посреди экзамена раздаётся голос директора. Он заходит в кабинет, но одна его нога остаётся в коридоре. Все поднимают взгляды, смотрят на Киллиана. – Пройдёмте со мной, пожалуйста. Смотрю, как Киллиан встаёт из-за парты, как берет в руки рюкзак и, обернувшись ко мне, идёт вслед за директором. Начинаю паниковать. Что случилось? Почему его забрали? – Киллиан, чт... – Какого черта, Линда?! – кричит он. – Чего тебе было мало?! – В каком смысле? – вопросительным и слегка испуганным взглядом смотрю на проявляющего в мою сторону агрессию Киллиана. – Что ты имеешь в виду? – Кто же знал, что ты чёртова стукачка, – начинает смеяться. Театрально, истерично, громко. – Годами втиралась в доверие, получила популярность и кинула, отлично! Хотела лишить меня всего этого? – Киллиан, о чем ты говоришь? – О том, что ты заложила меня, Линда! Настучала на меня, лишила меня возможности играть! Меня отстранили из-за тебя, ясно? Знаешь, что со мной сделают родители? Знаешь, что будет, когда они узнают, что я лишусь возможности поступить в колледж из-за того, что в десятом классе попытался списать грёбанный тест?! – Стой! Остановись! – взмахиваю рукой, словно ставя перед ним стену, бербер. – Я ничего не делала, я ничего не говорила, какого... – Только ты знала об этом, Линда. Не подходи ко мне. Больше никогда не подходи ко мне, – смотрит на меня разъяренным взглядом. Но в этом взгляде виднеются боль и разочарование. – Ненавижу тебя. Ненавижу предателей. Он срывается с места. Проходит мимо, толкает плечом. Я пошатываюсь. Резко оборачиваюсь, смотрю ему вслед. Пытаюсь понять, что только что произошло. Чувствую сильную боль где-то внутри, но где именно – понять не могу. Просто больно. Чертовски больно. Остаюсь одна. День за днём ловлю на себе взгляды, слышу осуждения со стороны Киллиана, Лауры, Кевина и их новых друзей. Месяцами наблюдаю за их гордыми взглядами, буквально кричащими: «Теперь тебе здесь не рады, проваливай, стукачка», наблюдаю за тем, как быстро и сильно меняется сам Киллиан. Становится другим, более жестоким. Не знаю, что происходит в его жизни, но он перестаёт быть собой. Возвращается в футбол, поднимает успеваемость, становится ещё более популярным. Он начинает меня задевать. Происходят различного рода стычки, мы кричим друг на друга, порой даже дерёмся. Нас больше нет. Первое время это ломало меня, но теперь это делает меня сильнее. С каждым обидным словом с его стороны я становлюсь в разы сильнее, чем была до этого. Опираюсь только на себя, надеюсь только на себя. Понимаю, что никого рядом не будет, что у меня есть только я сама. Больно. Но деваться некуда. С того момента я стала изгоем. С того момента в моей жизни сломалось что-то ещё. С того момента я повзрослела.