Молочные реки, кисельные берега

            «Не пытайся покинут Топи», — гласила исписанная маркером табличка, которой встречала их родная деревня. Там они с Максом и разминулись: Денис выскочил из машины и потопал на монастырь, бросил только на прощанье, что во всём разберётся сам, а тот останавливать не стал — притормозил на секунду и молча выехал на главную улицу.       Процесс запущен. Мир начнёт преображаться — это неизбежно. Дальше брёл как в тумане. В полнейшем помрачении — даже не понял, как оказался перед монастырскими воротами, какой дорогой шёл, сколько прошло времени, — главное, не ночь. Время, кстати говоря, тоже текло иначе — дольше обычного, хоть отдельные отрезки проскакивали, словно на перемотке. Бывает такое — когда спишь на ходу.       Вот он и спал. Берёг силы, сам не знал, на какие такие подвиги. День был самый обычный, пасмурный, жизнь в общине шла привычным ходом — монашки замели двор, пекли хлеб (живот предательски заурчал от долетевшего аромата), намыли-начистили всё кругом, видно, готовились к какому-то празднику (он не разбирался в церковном календаре, да и счёт дням давно потерял).       Соня была в своей комнате. Денис уже собирался постучать, как услышал негромкую беседу по ту сторону двери.       — А что с волосами? Может, так оставить?       — Вот хоть убей, не думала, что ты выскочишь вперёд меня! Скорее помрёшь старой девой. Хорошо хоть не за Тёму, а то я бы точно вошла в форму мстительного призрака и медленно забивала тебя ложкой до старости, — два похожих женских голоса дружно захихикали. — Так у вас с ним было уже? Или ты себя типа бережёшь до свадьбы?       — Лиза…       — Ой, помню, нам в женской консультации брошюрки раздавали! Целомудрие — основа счастливого супружества. Трахаясь до свадьбы, мы нарушаем замысел творца и тыры-пыры. Воздержание — алмаз счастья. Блин, сельские свадьбы — тема! Настоящий баянист, мужичок за синтезатором, газ-квас-керогаз, так душевно — чур, я буду тамада?       Он всё-таки вошёл без стука. Соня была одна — сидела с длиннющими расчёсанными волосами, перекинутыми за спинку стула, напротив окна, подшивая на коленях белое ажурное платье. Она выглядела как раньше, до пострига, — светлая кофта, юбка в пол, непокрытая голова. Он и забыл, что она… вот такая — без всех этих чёрных платков и балахонов, обыкновенная девчонка. Уже не мать-настоятельница. Что-то случилось, пока его не было.       — Денис?       — Помоги мне, ты знаешь, как отмаливать, проводи к той иконе.       Слова вываливались монотонным комом сами собой, сил хоть как-то отлеплять их друг от друга и в целом думать не осталось. Он и сам ввалился в спальню, как желеобразное беспозвоночное, ходячий мешок с костями. Тряс головой, но стены снова и снова продолжали вращение.       — Денис, тебе плохо. Глянь в зеркало, ты весь синий. — Соня отложила шитьё и поднялась со стула. — Давай ты посидишь, хорошо, и расскажешь нормально, что случилось?       — Нормально всё со мной! — он так высоко отдёрнул руку, что пол чуть не ушёл из-под ног, а комната круто накренилась. — Идём, мне надо, чтобы ты помолилась, показала мне, как молиться.       — За кого?       — Маришка, Максимина, раба Божья… Марина, — рука самопроизвольно сжалась вокруг её тоненького запястья. — Прошу тебя, Сонь, не тяни!       — Денис. Она некрещёная, — наконец она кончила мяться и сама потащила его галереей к церкви. — Хорошо. Пойдём.       В это время как раз шла служба, из храма слышался мужской речитатив, но и он не осел в голове дольше пары мгновений, как и прочие сквозные мысли. Денис упал на колени перед аналоем с иконой. Это место с самого начала наводило морок, здесь ты терял связь с собой, превращался в раба, незаметно лишаясь силы воли. Оно подсовывало самые причудливые трипы, и трудно было сказать: это его всё ещё кроет после убойного утра или свет здесь действительно особенный, живой и переменчивый, как и сладкий кадильный воздух — святой дух, которым все тут дышат.       Отче наш сущий на небесах. Да святится… Да придет… Как дальше?       — Денис. Послушай, девочка некрещёная. Бог её не знает.       — Не перед тем колени преклоняешь, сынок. — Денис обернулся. Из соседнего закутка показался немощный старик, в котором угадывался покойный настоятель. — Что ты лику нарисованному поклоны бьёшь — проси у Бога.       — Батюшка. Вы же… умерли.       — Так ведь и ты умер, дитя, — он улыбнулся по-доброму, стал гасить и собирать в ладонь огарки с подсвечников. У него руки были, как голые косточки. Денис вообще не понимал, как он передвигается. — И кого море отдало, и кого — смерть и ад. А ты и в самом деле как покойник. Синюшный, глаза вон запали. Ты когда ел-пил в последний раз?       Он бросил свечки в урну, отряхнул ладони, отходя спиной к Соне:       — Скажи-ка. Ты её видишь? — ткнул пальцем в сторону, не в Соню, а куда-то мимо.       — Кого?       — А вон стоит. Сестрица. — Соня тоже бегло повернула голову в сторону, уставилась на него в немом недоумении. — И сколько ж ты не пьёшь, болезный мой? Я, знаешь ли, тоже без воды научился обходиться, правда, тогда не вижу ни её, ни сестёр.       Денис попытался вспомнить, когда пил в последний раз. Вчера утром? Уже началось кислородное голодание, слёз не было, кожа и слизистые пересохли, пульс замедлялся. Дня через три-четыре, максимум неделю, у нормальных людей отказывают почки и дальше — летальный исход.       — Как? А я? — он попытался встать, но только шлёпнулся на пятки. — Меня тоже отмолили.       — Не путай, сынок. Тебя воскресил хозяин. Это разные вещи. У Лизаветы тела нет, вот она и заперта здесь, как в темнице, а ты себе свободно гуляешь, — батюшка многозначительно переглянулся с Соней. — Понимаешь теперь, зачем Софья у Ивана за тебя просила?       — А Маришка? — у Дениса всё пролетело мимо ушей, лишь переставил колени поближе в секундном просветлении, надежде. — Её он может?       — Денис, выслушай. — Соня беспокойно подступилась к нему. — Чтобы отмолить человека, надо призвать его душу.       — Так призови, в чём проблема! Что? Её Бог не знает? Чего ты отмазки лепишь?..       — У неё нет души! — вдруг выпалила Соня. Порывисто оглянулась к батюшке и снова подалась к нему, движения стали нервным, угловатыми, будто отбивалась от не прозвучавших ещё нападок. — Она никогда не жила. Арина её не вынашивала, та просто появилась в один прекрасный день. Я думаю, Макс её выдумал, или Арина.       — Выдумал? Сонь, ты дура? Она реальная! Реальный человек!       — Здесь всё реально. Ты ещё не понял? Это место, оно скроено из наших грёз, наших страхов. Даже если ничего этого не может быть, — она покачала головой, присаживаясь рядом на корточки. Почти невесомо скользнула рукой от плеча вниз по рукаву. — Я не знаю, как вернуть человека, которого не было, Денис. Но сейчас не это важно. Он может вас отпустить. Вместе с Максимом. Он обещал, что простит тебя, и я сегодня ещё раз…       — Ты с нами поедешь?       — Нет, Денис. Прости. Я остаюсь с ним, и это уже решено.       — Сонь, ты правда замуж за него пойдёшь? — он поймал её маленькие кулачки и сжал своими, такие тёплые. Своих рук почти не чувствовал. — Соня. Это ты меня любить научила. Я ведь до тебя не знал, не умел. Ты его хочешь научить?       Она промолчала. Ну ещё бы. Трусиха. Может, они были предназначены друг другу. Он это почувствовал, когда воскрес и вернулся к ней, сюда. А она эти узы перерубила, чтобы Богу служить. Только здесь её услышит разве что Бог забидящий, которому читают забидящие молитвы и ставят забидящие свечи. Это не её милосердный боженька. А дар её он всё равно сохранит, через всё пронесёт в сердце.       — Ты зачем меня вернула, Сонь? Я вам нужен был, да? Или что, не смогла без меня? — он с дёрганой ухмылкой вернул руки на колени. — Что сказать, хартбрейкери.       — Мы здесь не просто так, — она поднялась, оправляя юбку. — За грехи наши. Ходим по мукам, чтобы раскаявшимися предстать перед Богом.       — Сегодня у Софьи с Иваном венчанье, — вклинился батюшка, аккуратно помогая ему встать на ноги, как какому-нибудь калеке. Примерно так он себя и чувствовал сейчас. — Свидетельницу мы нашли, а со свидетелем вот проблема.       Денис громко заливисто расхохотался.       — Батюшка, вы чё, рофлите с меня? Вам надо, чтобы я ему корону подержал? Серьёзно? Я? — тот закивал без задней мысли. Соня закрыла лицо рукой. — Слу-ушайте, а я думал, у меня беды с башкой!       — Тут Лиза просит передать, что будет должна. А ещё говорит, тебе надо попить. — Соня стрельнула глазками в сторону и заглушила смешок в кулаке. — А то переспать с невидимой свидетельницей будет проблематично.       Ну шикарно, чё! Если он останется тут до завтра, есть все шансы, что Макс сегодня переебёт кого-нибудь насмерть. Если ещё не убил.              Мент ещё ошивался у них, когда «уазик» резко встал перед домом и Макс едва не на ходу вылетел с водительского места, даже не закрыв дверь. Так бы и сшиблись рогами с разгону, как горные козлы, но он вместо этого ткнул капитану в грудь ладонью с ключами, а другой рукой пихнул к машине, тот только и успел бросить в спину: «Ну как, накатались, ушлёпки, бензин зря пожги?!» Меркантильная сволочь. Ну хоть в дверях не встал, думал, вступится за свою шлюшку — всё правильно, это ж административка, они в бытовуху не лезут, пока никого не шлёпнули. Крысы в погонах.       Макс вынес дверь с ноги, аж штукатурка посыпалась и покатился всякий хлам в прихожей. Шагами сваи вколачивал — сначала рванул дверь в спальню, там пусто, завернул в кухню, на автомате подхватил со стола молоток. Тут послышался хлопок со стороны крайней комнаты — бросился туда. Ручка поддалась, но кто-то налёг на дверь изнутри. Он саданул плечом со всей дури — появившаяся щель тут же с силой захлопнулась обратно.       — Впустила меня, сука!!!       Макс с трудом узнал собственный голос — не помнил, когда в нём было столько жестокости, открытой звериной ненависти. Отступил на шаг и так размашисто ударил, что тупой конец молотка пробил лист ДСП насквозь, — еле выдернул обратно. Дверь всё-таки отпустили. Когда ворвался внутрь, Арина с матерью вжались в угол кровати под стенкой, подняли визг, стоило снова занести руку.       — Где она?! Где моя дочка, тварь? — он подошёл к трюмо и сдуру шарахнул по зеркалу, так что крупные осколки лавиной посыпались на пол и воздух завибрировал от звона и крика. — Знаешь же, всё знаешь. Ты во всём виновата, ты. Ты! Ты, сука, виновата!!!       Молоток под его рукой разносил всё, на что только падал взгляд: и блядское трюмо, и Аринин ноутбук, мебель, лампы, вазочки, детские игрушки. В конце концов он нашёл себя прямо над ними — навис сверху всем своим двухметровым ростом и дробил, крошил, превращал в щепки спинку кровати, заставляя обеих буквально слиться с ковром на стене, ища друг в друге единственное спасение. Всё талдычил: «Где она? Где? Где Маришка?!» Опомнился, лишь когда держал в кулаке чужие длинные волосы. А та, кого он считал настоящей Ариной, вдруг подняла на него осмысленный взгляд зрелой суровой женщины и не промычала, а чётко, доходчиво произнесла:       — Убьёшь её?       И вот тогда у него руки и опустились. Уронил молоток куда-то под ноги, кулак непроизвольно разжался. В груди по-прежнему жгло, непереносимо, до кровавых волдырей — сердце горело огнём. А сил бороться не осталось. Он только сейчас оглянулся, увидел, что творит. Каким монстром стал. Во что превратился от горя, оглушённый, раздавленный, сломленный им. Ему стало так горько, за себя, — как, наверное, никогда не было.       Он прав был, Иван Витальевич. Человек способен вообще на всё под внешним давлением, если правильно и своевременно жать на рычаги. Твоя личность рассыплется, как замок из песка. Вот и Макс — рассыпался.       — Аришка. Прости. Пожалуйста, прости меня, — слёзы покатились на без того мокрую майку, на край сползшего одеяла, крупные, словно копил до этого самого момента. Брызнули потоком, пока он никчёмно мотал головой, и жалобно вздыхал, и рвал на себе волосы не в силах справиться с дрожью в плечах, а там и вовсе сполз на пол, обнимая колени спиной к кровати. — Я не знаю, где она. Её забрали. Не знаю, как её найти.       Старуха позади него тоже заскрипела пружинами, усаживаясь под стенку рядом с плачущей дочерью. Её спокойный низкий голос звучал незнакомо, пугающе чужой:       — Не надо никого искать. Значит, пришло время. Знаешь, как в поверье? Когда ведьма спутается с бесом и зачнёт от него, он придёт в срок и возьмёт ребёнка себе. — Макс понятия не имел, что она несёт. Только чувствовал: за этим кроется нечто страшное. Чего ему не вынести. — Мне ведь поздно уже. А я всё равно хотела. Так её хотела. Второй раз в жизни.       Они её не заслуживали. Они оба были дерьмовыми родителями. И никудышными супругами.              Соне не верилось, что она в принципе станет женой, тем более в этот же день. Всё происходящее представлялось какой-то игрой, пранком (ну, по крайней мере, до того момента, как вспоминала о разговоре с отцом Ильёй). Если у Ивана и был дар — так это, определённо, организаторские способности, менеджмент, как сейчас говорят: с шести утра он поднял на уши весь двор и так запряг всех работой, чтобы после обеда их торжественно обвенчали, а вечером молодые, как полагается, укатили в родовое гнездо, — этого-то Соня больше всего боялась. Ну а пока её задачей было всего ничего — собрать лук невесты из имеющегося под рукой барахла.       К счастью, собирали её всей дружной общиной. В импровизированную примерочную превратился склад одежды с пылящимися клетчатыми баулами, полиэтиленовыми мешками и вешалками на колёсиках, как в совковых комиссионках или подвальных сэкондах. Сёстры легко переквалифицировались в подружек, у большинства за спиной, естественно, была не одна и не две свадьбы — все смеялись, толкались, суетились с раннего утра, подыскивали по сумкам и чемоданам что-нибудь подходящее и не совсем задрипанное. Больше всех выручила Анна Петровна: принесла из дому чуть примятую круглую коробку, которую хранила на верхней полке шифоньера ещё со свадьбы, — повезло, что моль не добралась и в молодости у них с Соней оказался практически один размер одежды и обуви.       Лиза всё-таки уговорила слегка накатить для настроения. Сама нарядилась в сексуальное красное платье в ретро-стиле с разрезом выше колена, встала на каблуки. Она ничего не знала про их с батюшкой тайный заговор, вот и удивлялась, чего это Сонька бледная и без настроения, когда положено радоваться и кутить. Пускай лучше побудет в стороне от всей этой грязи до поры до времени: Иван ей нравится и сто процентов узнает обо всём в тот же день — глупо было бы подставлять и себя, и отца Илью.       Соня места себе не находила. Всё закрутилось спонтанно и поехало по накатанной, в какой-то надуманной влюблённой горячке. Её зацикленность на нём в один миг перешла в маниакальную стадию: все мысли попадали в одну и ту же воронку, круг за кругом возвращаясь к нему, каждую чёртову секунду времени. Всё, о чём она могла думать, — как поскорей увидеть его, Ивана. И вариться в этом бесконечно растянувшемся мгновении ожидания было таким блаженством, как, разве что, в первичном бульоне, тёплых околоплодных водах какой-нибудь райской гавани. Она давно не чувствовала себя такой противоестественно счастливой. И в равной степени напуганной.       Ивана угораздило зайти в самый раз, когда на ней застегнули платье, но не успели нацепить фату и всё остальное — хором загалдевшие сёстры быстренько сгруппировались живым щитом, закрывая тому обзор, а вот Соня успела мельком разглядеть его наряд. И, о Господи, он выглядел на десять из десяти! Топ оф зэ рокс, как выразилась бы Лиза. Вот она бы ничуточки не удивилась, если это какой-нибудь Armani или Valentino: всё по классике — чёрный костюм и туфли, белая рубашка, галстук, но вместе всё это создавало такой демонический шарм, каким обладал лишь он один. И она — в своём старом платье за шестнадцать рублей, в котором по очереди переженилась вся деревня, и уродском веночке! На минуту даже захотелось разрыдаться и всё к чертям отменить.       Иван светился от радости. Лиза увела его из комнаты, они о чём-то смеялись, так естественно и по-родственному: он спрашивал, как ей прикид, она рассыпалась в комплиментах. На секунду вернулась, цокая каблуками, взять со стола мелочёвку для выкупа, который Соня умоляла её не делать, — сёстры, конечно же, хвостиком утекли за ней, и они ещё минут десять громко хохотали над тем, как Иван выдёргивал зубочистки из яблока, придумывая на ходу всякие нежные эпитеты своей невестушке, и пытался угадать правильный из десятка отпечатков помады, оставленных до этого каждой из монашек («Опять проштрафился! Давай-давай, женишок, выворачивай карманы! У тебя там много».).       Наконец колдовство над неповторимым Сониным образом подошло к финальным штрихам: волосы закололи пучком, надели фату и старомодный веночек из белых искусственных розочек, бежевые остроносые туфли на каблуках-рюмочках, Лиза, чертовка, даже нашла ей подвязку («А это для Ванечки».). Сама нацепила поперёк груди атласную ленту с милыми завитушками «Совет да любовь». И в этот самый момент весело затрезвонили колокола — их ожидали в церкви. То ли от нервов, то ли от голода живот стянула неприятная пустота, засосало под ложечкой. Чем дальше они гурьбой продвигались по катакомбам, чем громче слышался звон и разнобой чужих голосов, тем сильнее нарастала тяжесть в груди и конечностях, точно дышала и барахталась в густом киселе.       Когда оказались в алтарной части, Денис по-прежнему был там — всё той же молчаливой статуей стоял на коленях перед иконой. Лиза надела на него какой-то более-менее приличный пиджак и ленточку — тот даже не смотрел и не шелохнулся, лишь разомкнул сложенные ладони. Вскоре отец Илья в церемониальном облачении вышел из царских врат наскоро исповедать и причастить Соню и после забрать их в церковь. Понятно, что все эти ритуалы были скорее для проформы, — он тихонько отвёл её подальше от остальных и как бы невзначай напомнил про их уговор, обещал, что всё пройдёт без сучка без задоринки и просил сделать что-нибудь с кислой миной. Соня натянула улыбку.       В церковь неожиданно набилась вся деревня. Дыхание перехватило от того, как всё вокруг светилось, сверкало золотом, так нарядно и по-праздничному, как в их приходском храме в Москве, куда родители водили их с Лизой на торжественную литургию, — тогда они ещё не задыхались, а вдыхали полной грудью этот исполненный Божьей благодати воздух. Иван стоял рядом с приодетым для случая телохранителем у амвона, как бы возглавляя свадебное сборище. Выцепил её взглядом из толпы в чёрных рясах и завис в нечитаемом ступоре, даже рот приоткрыл и наморщил лоб. Но вскоре заулыбался, крепко беря её руку в свою, когда они поравнялись. Спросил:       — Ну как ты, Сонюшка? Не сбежишь из-под венца?       Смешно. Было б куда бежать, а на поезде она и так накаталась.       — А ты?       Свободная рука бездумно пригладила ему отворот пиджака, тут как раз подоспела Лиза, прицепила к его петлице такую же бумажную розочку с россыпью крупных белых росинок на проволоке, как у Сони в венке. Иван всё не мог ей налюбоваться, вертел за плечи то так, то этак: по правде говоря, в её платье не было ничего особенного — закрытое от шеи до длинных рукавов и подола, простого кроя, кружевное, с сетчатыми фатиновыми вставками на груди и спине, такой же верхней юбкой и рукавами, длинной пышной фатой, какие носили их мамы и бабушки. Хотелось пошутить про Ромео и Джульетту. Странно даже подумать, но это был самый яркий и, пожалуй, лучший день в её тусклой убогой жизни — уж точно самый сумасшедший. Первый настоящий разговор по душам, первый поцелуй и венчание — всё в один день: ох, что бы устроил отец! А мама? Скорее всего, обрадовалась бы за неё, как Лиза.       Пока отец Илья с диакониссой готовились начать церемонию, а певчие распевались на хорах, Соня краем глаза заметила скучающего Дениса, который тихомолком водрузил на голову одну из корон и разглядывал себя через селфи-камеру, не хватало разве что зажатой между пальцев сигаретки. Наконец взявшие единую чистую ноту голоса хористок заглушили все прочие, и гости рассосались подальше к окнам и притвору, освобождая для них место у главных врат: Соня с Лизой по левую сторону, Иван с Денисом по правую (Иван ещё сновал туда-сюда, о чём-то перешёптывался через плечо с ухоженной полной женщиной лет шестидесяти, которую она за всё время в Топях видела впервые).       Отец Илья с крестом и Евангелием пригласил их к аналою. У Сони дух спёрло и сердце вылетало, но чужая ласковая рука вела её уверенно и держала всё время, пока их благословляли венчальными свечами, пока выносили на подносе обручальные кольца и батюшка трижды нанизывал каждое то на её, то на его палец, крестя и читая молитву. Пока он прикладывал Ивана к образу Спасителя на его венце, а её — к Богородице, пока Лиза с Денисом держали венцы у них над головами, а они, стоя на рушнике, на двоих осушали чашу с вином (какой бы горькой или сладкой она ни была…). Когда давали друг другу обет перед Господом, смотрящим на них с мироточивой иконы удивительно живыми глазами. Всё пролетело быстрее, чем она могла представить. Вот уже их вели с переплетёнными и накрытыми золотой епитрахилью ладонями три раза вокруг аналоя, вот чередой пронеслись перед глазами образа Христа Спасителя и Божьей Матери, святых покровителей: Космы и Дамиана, Самона, Авива и Гурия, вот поднесли каравай с солью, и они с Иваном отломили себе по кусочку. А там подоспели гости: Соня крепко обнялась и расцеловалась с Лизой и всеми сёстрами, с Анной Петровной и дедом Вениамином, Ивана поздравляла его семья.       — Сонь, ты же не с концами свалишь, правда? Ты заскакивай иногда, я без тебя тут окислюсь от скукоты, ещё с этим попом нудным. Ты в курсе, что он до сих пор в крипте ночует?       — Лиз, ты чего? Конечно. — Соня ещё крепче прижала её к себе, чуть не расплакались обе, как те дурёхи. — Я буду каждый день приходить. Постараюсь.       — Не хотел омрачать тебе венчанье, Софья, — она вздрогнула от голоса выскочившего не пойми откуда отца Ильи. — Мы с Денисом потолковали про то, что с ними стряслось сегодня утром. Так вот знай, что на руках Ивана кровь трёх, а то и четырёх человек, — с лица за секунду сползла беззаботность, и у неё, и у Лизы, сердце провалилось куда-то в брюшную полость. — Ночью была охота. Они с помощником в лесу и в деревне пальбу устроили, их с Максимом тоже хотели прихлопнуть. Отпустили. Неудачно, как сама видишь, — он больно сдавил ей предплечье, заглядывая в глаза своими потускневшими без слёз стекляшками в сизых кратерах глазниц. — Так что долго не думай, дочка, — решайся и у Бога помощи проси, чтобы веру в тебе укрепил и руку не отвёл в нужную минуту. Действовать надо уже! На тебя одна надежда.       — Гайс, а вы ничего не хотите?.. — вмешалась было хмурая Лиза, но тут их маленькую компанию разбил бессовестный жених, подхвативший Соню на руки и вскруживший вихрем, не давая прийти в себя.       Он был таким счастливым. Совершенно другим, непохожим на прежнего себя. Долго, с чувством её поцеловал, никого не стесняясь, удерживая на руках, как ребёнка. Она не могла ему не ответить, но и сделать это с чистым сердцем не могла тоже — не теперь. Иван игриво прихватил губами её губу напоследок и неожиданно серьёзно сказал:       — Если ему надо переговорить, пусть подходит до того, как мы будем ехать.       Денис. Совсем из головы вылетело!       — Да. Я передам.       Вытащить их с Максимом. Вот о чём сейчас надо думать.              У каждого из них в сердце сидел крючок. Его крючком была семья, дочь — и леска тянулась сюда, в Топи. В этот дом, где он развалился на полу у кровати посреди стеклянного крошева и обломков их так называемого быта, затоптанного и растасканного по кирпичам очага. К этой женщине, с которой жил под одной крышей уже и сам не упомнит сколько, но так и не узнал ни чем она живёт, ни как её зовут, её настоящий голос — и тот резал ухо и вызывал знобкое отвращение. Удивилась ли она? Расстроилась хоть немного? Да ей было насрать. Сидела над ним и так легко говорила обо всём, проворачивала штопор у него в груди, даже не спрашивая, — просто вываливала, всё подряд.       — Я же не совсем дура набитая. Понимала, что молодость и внешность никакого мужика долго не удержат, ну и ты не исключение. Ребёнок может, — ну надо же, как она его читала — как раскрытую книгу, с самого начала. — Только я её не любила. Ни её, ни старшую. Ты не поймёшь — ты ведь не рожал.       Дурацкая фраза, но сейчас она объясняла положение вещей ёмче некуда. Он не рожал Маришку, нет. Но он её любил. Она была его ребёнком, его продолжением.       — Может, я всю жизнь хотела рядом иметь одного человечка, кто понимал бы? Что я чувствую… Хотела, чтобы Арина в меня пошла: мои глаза, мой характер, — её блеклый голос будто набрался отчаяния, подавленной агрессии. — Она ведь ничего от меня не взяла, Макс. Ничего! Копия папочки-предателя. Будто не я её в животе носила девять месяцев, сама, — она глухо посмеялась. — А потом и Маришка появилась. Кудрявая, красивая-красивая! Вся в папку. А от меня — ничего. Будто мне на роду написано! Вот как мне их любить, за что?       Матрас дрогнул за спиной Макса — та пересела ближе к дочери. Может, обняла её за плечи. И эту девочку он трахал и называл матерью своего ребёнка, как последний конченный педофил. Денис был прав, что тогда всё выпалил ему в лицо, — надо было ещё по роже дать.       — Пошли вы все. Мужло, — придушенно выплюнула старуха. — Всю жизнь одна жила, и столько же проживу. У меня только она есть, а у неё я. И не надо нам чужих.       В этом доме воздух был пропитан ядом. Парами лжи, притворства. Она пила из него жизнь, высосала даже его непримиримую ярость одним своим присутствием. Забрала у него всё. Даже слёзы, которые высохли слишком быстро, — одним глотком. Даже право на скорбь.       Макс хотел, чтобы всё вернулось. Чтобы снова было нормально, как раньше.       Не надо было отпускать Дениса одного.              В церкви народ разошёлся ещё до того, как стемнело. Соня ушла собирать вещи вместе с батюшкой — с ней и с Алябьевым ехали ещё несколько человек. Тот со своим неизменным прихвостнем тёрся возле «гелика» в белых ленточках и шариках на зеркалах — снял пиджак и галстук, расстегнул рубашку на пару пуговиц и, кажется, слегка захмелел от выпитого кагора. Во всяком случае, походка у него стала чутка развинченная, движения мягче, вольготней. Денис понимал, на что Сонька повелась. Он буквально источал власть и нарциссический вайб, походил на сынка губернатора или министра с дипломом из Кембриджа, британским подданством и батиными миллиардами в оффшорах. Ни слова не сказал, даже бровью не повёл, пока Денис, как тот халуй, держал ему корону — еле выстоял час времени, или сколько там шло венчание.       Да похуй! Пусть хоть переженятся, хоть в дёсны передолбятся, хоть детей крестят! Он не за этим сюда тащился с языком на плече. После сегодняшнего Денис вообще перестал бояться за себя: ну типа что ещё этот Алябьев ему сделает? Пристрелить его он уже пытался, на въезде в Мудьюгу их развернули, теперь ещё и заставили на Соне этого женить — ему казалось, уровень дна разблокирован, или это ещё не максимальная сложность?       Рука нащупала в кармане брюк пачку сигарет. У ворот Алябьев усадил в машину каких-то двух баб, поднялся ветроган, пылища. Денис, наверное, так не нервничал, когда добазаривался с фэсэрами насчёт «Бэкдора» и «Трутока», — но ничего не попишешь. Собрал яйца в кулак и потопал к ним. Правильно говорят, перед смертью не надышишься.       — Поздравляю с женитьбой, — протирающие штанами капот «гелика» Алябьев и головорез повернулись к нему, как парочка дагестанцев к руснявому додику. — Как правильно? Совет да любовь, вот!       Он взял в зубы сигарету и протянул пачку каждому по очереди: головорез лишь сильнее надвинул брови, а вот начальник его помялся, но одну всё-таки вытянул и даже позволил Денису подкурить ему и себе. Ну, для начала всё складывалось неплохо.       — Чё как, мужики? — Денис затянулся, украдкой придерживаясь за угол капота, — ноги сами не стояли. Сухое горло продрало до слёз в уголках глаз, даже сглотнуть было нечем. Никотин тут же прыснул в голову, заволок глаза, но пока храбрился. — Как семья, как бизнес?       — Всё путём. Готовимся к боям, — скулы Алябьева очертились ещё острее в свете красного уголька, когда тот втянул щёки, не торопясь выдыхать дым. В сумерках глаза сделались даже чернее, как пуговицы на старых игрушках. — Кажется, ты меня о чём-то просить хотел? — он дружески развернул ладонь, подгоняя пальцами с зажатой сигаретой. — Проси. Что ж я, откажу своему свидетелю?       Денис проглотил слюну, которой не было. Колени дрожали, язык ещё больше обмяк во рту.       — Верни Максу дочь. Я больше ни о чём не прошу. Только девочку, — он докурил в одну тягу, затоптав бычок кроссовком. — И я пожертвую чем захочешь. Могу и жизнью.       На последних словах голос совсем пропал. Молился, чтобы только не грохнуться в обморок прямо здесь.       — Ну? И чего ждём? — непроницаемо кивнул ему Алябьев.       «Не так просишь, — издевательски намекнул мерзкий голос Алябьева-старшего в голове. — А теперь попроси правильно».       Денис сорвал с груди грёбанную ленту. Оттолкнулся рукой от капота, опускаясь перед Алябьевым на колени в дорожную пыль, нерасторопно, как пожилой дед. Злой порыв ветра ударил в спину, всколыхнул на Алябьеве края штанин, заиграл складками рубашки. Тот молча курил с минуту. Смаковал момент триумфа, хоть виду не подавал — лишь разглядывал сверху спокойно и сосредоточенно, то окидывал взглядом всю территорию монастыря и торчащие за ним хвойные верхушки, то его глаза снова прожигали в нём дыры, смоляные, а белки — белые-белые, будто бы светятся даже.       — То есть ты вот так собой распорядишься? — он слегка разочарованно закусил щеку, заломил брови. — И пожертвуешь собой ради… чего, напомни?       — Ради моей семьи, — слабо кивнул Денис.       — И это твой окончательный выбор? — кто-то настойчиво затарабанил в окно с заднего сидения, Алябьев гаркнул через плечо. — Сейчас, едем!       Денис кивнул второй раз. На шее словно удавку затянули — ни дыхнуть, ни слова выдавить. Слизняк. Ползает в ногах, пока тот разбирается с семейными дрязгами. Ну давай уже. Это просто, как зуб вырвать, — а мурыжит и пробирает до самых костей, ну точно как в приёмной перед стоматологом! Он уже жертвовал собой, значит, сделает это снова. Хорошо, если быстро, без боли.       Алябьев воодушевлённо переглянулся с головорезом, облизывая сухие губы. Закатал манжету, взял сигарету в левую руку — ещё докурить собирался, гад.       — Ладно, попробую. Единственно ради Сонечки.       Денис обмер, жадно задышал носом. Тот развернул левую ладонь лодочкой рядом с его головой в просящем жесте, между пальцев дымилась сигарета. Другая рука огладила лоб, убирая давно нестриженую чёлку назад, — и это ласка была куда страшнее своей лживостью, ненормальностью. Но только Денис успел что-то заподозрить, как ноготь щёлкнул ему по лбу твёрже и звонче чугуна. И звук железного гонга прошиб голову, но не разнёсся дальше, а тут же отразился о стенки, умножаясь в тысячу крат, замкнутый в коробке черепа. Это ощущалось так, словно давление за секунду разорвало сосуды, и мозг скукожило, буквально превратило в кашу, пока он ещё был жив и в сознании. Денис закричал.       Алябьев поднёс ближе всё ещё раскрытую левую ладонь, заглянул любопытно внутрь и сжал, точно кольцо или кулон на цепочке. Так же задумчиво затянулся и выдохнул вверх струйку дыма. Денис у него под ногами извивался и выл от боли:       — Где она-а-а?! — мычал не своим голосом. — Ты обещал!       — Здесь главное верить. И если ты во что-то веришь, значит, оно есть, — он стрельнул бычком в сторону и кивнул помощнику садиться. Сам задержался у открытой пассажирской двери, постукивая пальцами по раме. — Вот только ты никогда не умел верить, согласись? Денис Титов. Прагматик до мозга костей. — Денис сильнее сжал голову, почти продавливая кости внутрь с нечеловеческим воплем. — Если ты уже что-то знаешь, убедить себя в обратном не получится, как не изъёбывайся. Поэтому девочка не вернётся. Но это уже не ко мне, Дениска. Тут только твой косяк.       Они завели машину, сдали назад и объехали его, окатив пылью и ненадолго притормозив у корпуса, чтобы подхватить Соню. Последним, что Денис запомнил, будучи в сознании, был нестерпимо яркий свет фар и мелодичные гудки клаксона.