Методы

— Пап, он опять! — зовет меня возмущенный Лёха. Гадать, кто этот «он» и что именно он «опять» не приходится, все очевидно. Будь что-нибудь новенькое, Лёха бы жаловался подробнее. Я тяжело вздыхаю, прощаясь со спокойным вечером, отрываюсь от ноутбука и иду к ним в комнату. Лёха встречает меня прямо на пороге, тряся правой рукой одну из своих тетрадей — судя по обложке, разрисованную уже полностью, Вовчик же всегда начинает с середины, — а левой тыча в примостившегося за столом горе-художника. Вовчик с любопытством смотрит на нас. Уже не рисует, но и карандаши из рук не выпускает, ждёт. Неужели только теперь вспомнил, что брать вещи Лёхи нельзя? — Ну и что ты делаешь? — с притворным любопытством спрашиваю я. — Сижу, — честно отвечает Вовчик. И продолжает смотреть кристально искренними глазами, будто и правда не понимает, что не так. — А до этого? Пока я не пришел? — Рисовал. И снова этот же взгляд. — Всю математику и литературу! — продолжает сокрушаться Лёха уже за моей спиной. — А у меня домашки там! Пап, скажи ему! Подхожу еще ближе к Вовчику, выдергиваю из-под его руки вторую пострадавшую тетрадь, быстро пролистываю испещренные кривоватым Лёхиным почерком страницы, убеждаясь, что литература пострадала сильно меньше. Не успел. — Математику тоже карандашами изрисовал? — уточняю я. — Ну да, вроде, — неуверенно кивает Лёха и тут же продолжает, снова рассержено: — И все равно, пап. Ему же нельзя! В четвертый раз уже, теперь даже страницы не выдернуть, чтобы не заметили! Вся домашка в каракулях! — Я машины рисовал, — обиженно замечает Вовчик. Я киваю — вообще-то Лёхе, но и Вовчик явно воспримет это на свой счет — и прошу: — Сотри все, что сможешь. Только осторожно, листы не порви. Я напишу записки, завтра сдашь как есть, а потом заведешь новые тетради. — Угу, а он и их разрисует, — недовольно, но уже спокойнее предрекает Лёха. — Прячь лучше и не разбрасывай, — напоминаю я. — Он же маленький. — Это не оправдание, — хмуро сообщает Лёха. Я снова киваю. Не оправдание. — Пойдем, Вова, — зову я и беру Вовчика за плечо. Он ловко спрыгивает с Лёхиного стула, послушно идет со мной в спальню. Я усаживаюсь на кровать, оставляя Вовчика стоять прямо перед собой, чтобы быть хоть примерно одного роста, а он стоит и снова смотрит на меня так преданно, как только умеет, и спрашивает: — Красиво было, да? — Красиво, — соглашаюсь я. Лена говорит, надо все детские работы хвалить, чтобы не отбить желание продолжать. — Жаль, что придется все стереть. Вовчик сокрушенно кивает. — Вов, тебе же уже говорили, что брать тетрадки Лёши нельзя? Он неопределенно пожимает плечами. Я знаю, что говорили, помню и как Лена многократно объясняла, что без спроса можно брать только свои вещи, и как Лёха, уставший от вечных вторжений, кричал, чтобы Вовчик его вещи не трогал. — Вов, тебе говорили? — повторяю я. — Да, — грустно кивает он. — И ты все равно взял? — Я забыл. — Что ты забыл? — Забыл, что нельзя. И снова смотрит. Где только научился так смотреть? Лёха так не умел. Я задумываюсь, как быть дальше. Снова — в какой там уже раз — рассказать ему, что Лёшины тетрадки — это важные вещи, что чужое брать нехорошо, что рисовать надо на своей бумаге и в своих альбомах? Вздыхаю, снова беру Вовчика за плечо, поворачивая к себе чуть боком, и замираю, не решаясь сделать то, что хотел сделать еще три разрисованные тетради назад. А может, оставить все как есть и подождать Лену? Пусть она разбирается, пишет записки и в который раз объясняет Вовчику, почему он неправ. А потом? Объяснять снова и снова, пока Вовчик не повзрослеет и не поймет? Я снова вздыхаю, отвожу правую руку чуть в сторону и легко опускаю на Вовкин зад, уже представляя, какой разнос мне за это устроит Лена. А что мне остается? Ее методы явно не работают, значит будет так. Вовчик на шлепок почти не реагирует, только оборачивается на меня недоуменно, и я отвешиваю ему второй — покрепче. Вовчик недовольно ойкает, дергается и напоминает, тщательно копируя мои интонации: — Младших бить нельзя! Я едва сдерживаюсь, чтобы не усмехнуться. Значит, что я говорю Лёхе он запоминает, а что мы всей семьей талдычим ему — не очень? — Я не бью, а наказываю тебя, — серьезно говорю я, снова подводя его ближе к себе. — Ты же понимаешь, что поступил неправильно? — Я забыл, что так нельзя, — канючит он. Я киваю. — Ничего, теперь запомнишь. Перекинуть Вовчика через колени оказывается несложно — он не понимает, а потому не вырывается, а просто стоит, сосредоточенно глядя на меня и позволяя себя поднять. Спустить с него домашние шорты оказывается уже сложнее, потому что он, явно чувствуя неладное, начинает дергаться и требовать: — Отпусти! — Когда накажу, — обещаю я. Покрепче обхватываю спину, прижимая Вовчика к коленям, снова замахиваюсь и шлепаю. Без шорт получается звонче и, видимо, больнее, потому что Вовчик айкает еще более возмущенно. Ничего, пройдет. — Чужие вещи брать нельзя, — напоминаю я, отвешивая ему следующий шлепок. Вижу, как старательно он барахтается, пытаясь освободиться, шлепаю снова. И снова. И снова. Вскоре сопротивление сходит на нет, сменяясь всхлипами, и меня это, пожалуй, устраивает. — Пусти, — снова просит он, уже не так уверенно, скорее жалобно. — Когда накажу, — повторяю я. Отвешиваю еще несколько шлепков, чувствуя, как Вовчик отчаянно дергает меня за штанину, останавливаюсь. А вдруг ему и правда нестерпимо больно? Вдруг надо полегче? Может, вообще больше не надо? — Ты злой! — объявляет Вовчик, воспользовавшись паузой и снова брыкается. Вздыхаю, не позволяя этому заявлению слишком уж себя расстроить. Кажется, в прошлый раз я был злым, когда не дал есть упавшее мороженое с пола. Значит, и сейчас все не так ужасно. — За что я тебя наказываю? — уточняю я, осторожно стягивая с Вовчика трусы. Смотрю на едва порозовевшую кожу, убеждаюсь, что ничего ужасного не сделал, жду. Вовчик молчит. Снова отвешиваю шлепки, теперь уже с десяток — еще более звонких, каких-то почти оглушительных, твердя себе, что так и надо, что иначе он так ничего и не поймет. Чувствую, как Вовчик начинает подрагивать на моих коленях, теперь уже всхлипывая явно от боли, начинаю твердить себе, что это не слишком страшно. — За что я тебя наказываю, Вов? — снова спрашиваю я. Он не может не знать, не совсем же он маленький. Что-то соображать уже точно должен. — Потому что я рисовал, — все так же всхлипывая заявляет Вовчик. Если бы это вдруг услышала Лена, мне бы голову оторвали прямо на месте. — Нет, Вов, не поэтому, — произношу я, стараясь скрыть приближающееся отчаяние. — Рисовать можно. А вот брать Лёшины вещи нельзя. И вообще чужие вещи брать нельзя. Понимаешь? Он молчит. Я отклоняюсь чуть назад, стараясь заглянуть ему в лицо, вижу, как обиженно оттопырена его нижняя губа, стараюсь не замечать красных глаз. Шлепаю еще пару раз, игнорирую новые всхлипы, повторяю: — Понимаешь, Вов? И снова жду, надеясь, что уж теперь-то он ответит. Не дожидаюсь, шлепаю еще раз, отмечая, что теперь зад у Вовчика начинает краснеть, спрашиваю: — За что я тебя наказываю, Вов? И снова жду, боясь представить, как быть, если он так и не захочет мне отвечать. — Потому что рисовал в Лёшиных тетрадках, — плача признает Вовчик. Я выдыхаю, прикидываю, не отвесить ли ему еще несколько шлепков, чтобы лучше запомнилось, решаю, что это уже будет нечестно. Он же, кажется, понял. Так же осторожно возвращаю на место его трусы и шорты, снимаю Вовчика с колен и ставлю перед собой, придерживая за плечи. Вовчик выглядит обиженно и виновато одновременно, и я не знаю, радоваться ли этому или пугаться. Убираю руки с его плеч, разводя их в стороны, жду, как он отреагирует. И прижимаю его покрепче, когда он все-таки прислоняется ко мне, утыкаясь зареванным лицом в мою футболку. — Ты же больше так не будешь? — уточняю я, понимая, что требовать от Вовчика самостоятельного заявления бесполезно. Чувствую, как он елозит лицом по футболке, и догадываюсь, что это кивки. — А что именно ты не будешь, Вов? — снова спрашиваю я. — Брать вещи Лёши, — бормочет он. — И все чужие вещи тоже, да? — Да, — эхом откликается он. Я вздыхаю, прошу: — Сходи, извинись перед братом. И пообещай ему тоже больше ничего не брать. Вовчик послушно отстраняется, тут же замирает, спрашивает: — А если я снова забуду? — А ты не забывай, — качаю головой я, подталкивая его к коридору. Смотрю, как он скрывается за дверью детской, закусываю губу, прикидывая, как рассказать обо всем Лене. И надеюсь, что хоть мои методы подействуют.