Бадзюля
23 января 2022 г., 01:26
Солнце неспешно катилось по небу. Ещё немного — и вовсе за лесом спрячется. По маковому небу ползли румяные облака. Так лениво и тягуче, словно не по небесному простору путь держали, а сквозь кисель пробирались, цепляясь пушистыми боками за колючие ветви высоких сосен.
Жаркая выдалась осень. Ни дождей, ни ветра уже с месяц не было. Вздымалась от шагов дорожная пыль, да так и стояла рыжим туманом, нехотя оседая на горячую землю. Шаги становились всё медленнее. Гордей замер, залюбовавшись кудрявыми берёзами. Листья блестели в лучах закатного солнца, словно царские червонцы. Даже звон на миг почудился, будто монеты друг о друга стучат.
— Красота, — вздохнул мужик, поудобней перехватывая лопату. Полюбовался бы ещё, да домой спешить надо.
— Не видывал ты ещё красоты… Да не бойся, я тебе покажу… — шепнул кто-то совсем рядом.
Гордей покрутился на месте, ища взглядом нежданного собеседника, да никого не увидел. Только он посеред дороги стоит, по правую руку роща стонет, по левую — поле соломой устеленное. Перекрестился мужик, плюнул себе за плечо, да к родному двору поспешил. Недалече до села было, да только к ночи порог дома и переступил. Сколько шёл — всё оглядывался. А как тут не оглядываться, коли тень за спиной маячит?! А только обернёшься — нет никого!
— От усталости это, — оправдывал себя Гордей. А у самого руки трясутся, коленки дрожат. Отродясь он суеверным, набожным да боязливым не был, да этим вечером и все приметы вспомнил, и молитвы, и байки стариковские.
У двери в дом перекрестился трижды, у порога — поклонился не единожды. В красном углу на коленях с полчаса простоял. А потом плошку с молоком у печи поставил, домового о защите упрашивая. Для надёжности солью все углы посыпал, на подоконнике разложил чеснок да верёвки с узлами, из тряпиц обережицу смастерил да над полатями приладил. Под одеяло залез, дрожа, словно лист осиновый, в одной руке крест сжал, вторую — в густую шерсть рыжего кота запустил. Кот замурчал, успокаивая хозяина, а сам глаз не смыкал, следя за чем-то незримым. Засыпал Гордей, с тревогой в каждый шорох вслушиваясь, да от усталости быстро в сон провалился…
Она стояла у кровати, с любопытством оглядывая нового подопечного. Не старик, в руках сила чуется. Щёки румяные, кровь горячая. Оглядела добротный дом. Ни трещинки, ни соринки. Повела кривым носом, принюхиваясь. Хмельного духа нет. Во дворе пёс верой-правдой служит, кот шипит, от хозяина не отходя. Значится, и с животиной в ладу живёт, заботится. Ухмыльнувшись, она протянула к коту костлявую руку да так щёлкнула по розоватому носу, что бедолага в стену улетел.
— Ох и тяжко с тобой будет, — вздохнула гостья, кривыми пальцами лоб Гордея поглаживая. — Да от слов своих не отступлюсь. Так и быть, покажу тебе красоту невиданную…
— Прочь! — зашипел на неё домовой, топорща бороду. — Пшла отселя, приблуда!
Бадзуля усмехнулась, глядя в глаза хранителю дома. А глаза те не простые, в темноте зеленью сверкают, в них гроза средь полей гуляет! И рычит домовой, будто цепной пёс, и шипит домовой, будто дикий кот. Да кружит рядом с гостьей названной, будто волк, на врага скалится. Прыгнул он да так и повис, руками-ногами воздух молотя. Оскалилась бадзюля, горло домового кривыми пальцами крепче сжимая. Тот хрипит, вырывается, да всё без толку.
— Сколько лет ты под печью дремал, мила-а-ай… — покачала головой гостья. — Да не от лени лишился силы… Позабыли о тебе, да только в час, когда беда в дверь постучала, и вспомнили. Так что сгинь с глаз моих!
Она швырнула придушенного домового, будто грязь с ладоней смахнула. А старичок спиною об угол печной грохнулся, покатился по полу едва живой. Лежит, кряхтит, с ненавистью на бадзулю смотрит, да думает, как тварь из дома прогнать.
— Не балуй, мила-а-ай, — оскалилась она, грязный волос на палец кривой наматывая. — А то ить придушу. И тебя, и его, — кивнула гостья в сторону спящего мужика.
Домовой с трудом поднялся на ноги. Посмотрел на дремлющего хозяина. Обернулся тенью да забился под печь, пристально за бадзюлей наблюдая.
— Живи пока, — рассмеялась она на грозный рык из-под печки. — До весны время даю. Коли сам уйдешь — пощажу… Коли мешать станешь — замучаю…
Уселась бадзюля на край постели, взяла за руку спящего мужика. Гладит его по ладони, кривыми пальцами по линиям узоры выводит. Страшны у неё ногти, обкусаны, изломаны, да кожу не царапают.
— Крепко спи, мила-а-ай, — тихо приговаривает. — Пусть привидится тебе моя доля. Золотая дорога холмы огибает лентою, всё кружит-петляет, а в узел не складывается. Как ручей: где надвое-натрое поделится, да спустя много дней пути — вновь в единую широкую реку сольётся… Отыскать я пыталась заветный клубок, из коего, будто нити, по миру дороги расходятся. Сколь не плутала — не сумела коснуться троп начала. И тогда повернула я вспять. Исколола землю шагами, да конца хоть единой дороги так и не увидала. Раскинулись паучьим кружевом по лесам да чащобам забытые тропы. Коль в горах не пройти завалы — под горою ляжет путь. Коль зорок глаз — отыщешь дорогу в болоте: встанут кочки ровно под твой шаг, да змеиным изгибом проводят до твёрдой земли…
Говорила бадзюля всю ночь без умолку, тихим шёпотом, будто тайну чужую выдавала. И мерещился в углах избы шелест листьев, песнь журчащих ручьёв, скрип ветвей да тени зверья лесного. Лишь к утру она руку Гордея в покое оставила. Отошла в тёмный угол, пробуждения человека ожидая…
***
Богдан мял шапку, не решаясь войти в дом друга. Времена у того настали не лёгкие… Отовсюду Гордея гнали, работу давать отказывались. Не мудрено — всякое дело ему доверенное выходило плохо, а то и не делалось вовсе. Стоит лопату взять — та на части разваливается. Стоит нож вручить — о куриные кости сталь гнётся! Руки дрожат, будто у старика немощного. Под глазами чёрные тени залегли. От любого шороха подпрыгивает да озирается. Божится, что не пьёт, да никто ему не верит… Он тихо вошёл, оглядывая небогатые стены. Тут же к нему выбежал голодный кот, жалобно мяукая. Во дворе выл пёс, видать, тоже от голода. Взял Богдан кота на руки, покачал головой, дом не узнавая. Сколько помнил себя, всегда завидовал другу-умельцу. Да и всякий в селе на поклон к Гордею шёл, за работу мастерскую щедро платил. Не осталось в краю этом ни единого терема, что узором ладным его отмечен не был. Не осталось светлицы, где не стояли добротные лавки да столы. А сани Гордеевы барин выкупил втридорога. По сей день зимою на них по полям рассекает. Богдан обошёл развалившуюся лавку. Ступал осторожно, брезгливо губы поджимая. Половиц не видать от сора, сапоги марать жалко! А Гордей сидит на полу, из мешка что-то вытряхивает, да ничего вокруг не замечает. Вздохнул мужик, к другу ближе подступая. — Соль! — дурным голосом взвизгнул Гордей, под ноги гостю кинувшись. — Не раскидай соль! Нельзя рушить круг! Он один — мой защитник! Богдан отступил в сторону, наблюдая, как друг ползает по полу. «Ополоумел» — вздохнул про себя, а сам улыбку радушную выдавить пытается. Кота из рук выпустил, робко плеча Гордеева коснулся. — Здравствуй, — говорит, а у самого щёки сводит. Да желание одно — уйти из дома этого подальше да притвориться, будто никогда сего человека не видывал. — Что случилось с тобой? От кого ворожбой укрываешься? — Кабы я знал! — прошипел Гордей. Да зашептал, по сторонам оглядываясь. — Тень меня мучает! От начала осени как пристала — ни на шаг не отходит. Чую я, что за спиной есть кто-то, шеей дыхание чужое чувствую! Да глазом вижу чёрную фигуру. А только обернусь — нет никого! — Так то соринка в глаз попала. Умойся, отдохни, отоспись, как следует — да все невзгоды уйдут. — Нельзя мне спать! — вскочил мужик, беспокойно шагами комнату меряя. — Слабею я, понимаешь? От усталости в сон проваливаюсь, будто под лёд речной! Да всякий раз сны яркие вижу. Про края далёкие, про леса дремучие! Я ить в глаза горы ни разу не видывал, а и их сню! — Так радовался бы… — А мне не радостно! Снится мне, будто иду я куда-то. А куда, зачем — не ведомо. И сон тот длится ни день, ни два, а порою неделю. Тут всего ночь прошла, а там я без отдыху шагал неведомо сколько! И не могу с дороги свернуть. Не могу проснуться. А тут глаза открываю, да из сна с собою только усталость и приношу! — Коли так, то дело и правда не шуточное… — с сомнением протянул Богдан. — Постараюсь помочь я тебе, отыщу человека знающего. Ох, не верю я во всякие сказки, да бабку какую найду… «Авось она подскажет, как тебя, дурного, утихомирить» — подумал он, да вслух не сказал. — Найди! — взмолился Гордей, а сам скривился. В голове чей-то смех звенит, да от него все мысли путаются. — Да поскорее… Долго не сдюжу… Богдан достал из рукава бутылку, поставил её на пол да покинул чужой дом. Хотел он с другом выпить немного, да что-то передумал. И что напугало его больше, сам не знал. Да понадеялся, что напьётся Гордей, отоспится, а по утру всё само собою устроится. Едва спустившись с крыльца, Богдан уставился на исхудавшего пса. Истошно воя, он грыз цепь, стараясь освободиться. — Сколько ж ты так? — шепнул Богдан, снимая пса с привязи. Несчастная животинка завиляла хвостом, уткнулась мокрым носом в ладони. — Добрый пёс, — вздохнул Богдан, поглаживая грязный мех, — добрый. Отчего же хозяин твой забыл и про тебя, и про всё? Всё же надобно отыскать ведунью какую. Богдан повёл пса к себе на двор, думая как помочь другу и есть ли правда в его словах. От мыслей этих холод бегал по спине, разгоняя страх по телу. Гордей прильнул к окну, всматриваясь в отдаляющуюся спину друга. Кот выбежал из избы вслед за недавним гостем. Оттого стало совсем одиноко и тоскливо. Лишь поблёскивающая бутылка с мутным самогоном привлекала внимание хозяина. Гордей нахмурился, отвернулся. — Выпей, мила-а-ай, — зашептала бадзюля за спиной. Хоть не слышал Гордей её голоса, да слова в мысли чёрными змеями впутывались. Где его воля, где чужая — не различишь вовсе. Гордей сглотнул, смотря на бутылку. Никогда прежде он к пьянству любви не питал. Да теперь, кабы забыться, на всё готов был. — Выпей, мила-а-ай. Крепче сон выйдет… — Крепче спать буду, — кивнул мужик, хватаясь за самогон, будто за последнюю надежду…***
Она сидела на краю постели, поглаживая руку Гордея. С осколками посуды баловались кикиморы. Их выгнать у домового сил не хватило, и так едва живым остался, прогоняя ораву бакучек. Теперь хранитель дома надолго засел под печью, зализывая раны. С каждым днём он становился всё слабее, в то время как бадзюля крепла. Уж перестал заглядывать к домовому кот, перестал душить крыс. Оттого днём и ночью в доме стоял писк, опустел и без того небогатый погреб, воздух провонял смрадом. Друг с помощью к Гордею не спешил. Уже минуло столько дней, а от него ни слуху, ни духу… Она усмехнулась, нашёптывая дремлющему мужику о том, что не встречал он в жизни настоящих друзей. Бадзюля не врала: столько людей могло пойти бродить по белу свету, да из её объятий тех вовремя друзья вырвали. Богдан же сего сделать не пожелал… Одна из кикимор, заигравшись с осколком, запустила его в сторону кровати. Бадзюля поймала его, придерживая за острые края. Миг помедлила бы — и впился б кусок прямо Гордею в шею. — Ты балуй, да не забывайся, — рыкнула на испугавшуюся нечисть бадзюля. — Мне он живым нужен. Коли хоть волос с его головы упадёт — всех перебью! Кикиморы разбежались, прячась от грозной хозяйки. В силе с ней теперь никто не сравнится, а значит — и спросить не получится. Пока нечисть пряталась в ворохе сора, бадзюля вновь взяла Гордея за руку. — Спи, мила-а-ай… — привычно зашептала она, оглаживая грубые ладони. — Пусть привидится тебе моя доля. По широким коврам степей ты ступай осторожно. Негде тут укрыться ни зверю, ни человеку. Глаз тебя здесь обманет. Коли виден край степей за холмом — не верь. Коли не видно краю — не верь вовсе. Тяжела здесь дорога, упряма, своевольна. Высокие травы станут ноги спутывать, обнимая. Цветы запахом ласкать, убаюкивая. Да ты не стой, продолжай идти. Там, где небо с землёю милуются, отыщи трон незримого хозяина. Каждый повинен пред владыкой степным кланяться. Ежели не прогневишь его — не встретишь беды. Знай: коли ветер толкает в спину — это он направляет тебя…***
Распушив рыжий хвост, кот пробежал по заснеженному двору, проскользнул мимо сарая к собачей будке. Запустив лапу в лохань, выудил куриную кожу. На всякий случай прижал уши, ожидая недовольный лай. Но пса в будке не было. Пёс замер у забора, встав на задние лапы. Кот принялся жевать украденное, косясь на мохнатого друга. Но пёс, не отрываясь, смотрел на удаляющегося Богдана. Чуял верный страж, что этот добрый человек желает помочь хозяину, что по его душу направился. Сложив лапы поверх забора, пёс ждал. Ждал, что очень скоро Гордей придёт за ним. За ним и этим рыжим воришкой. Богдан едва смог отворить калитку, доверху занесённую снегом. Сугробы доходили до пояса, не пропуская гостя к крыльцу. Ступени жалобно заскрипели под тяжестью шагов и неубранного снега. Богдан вздохнул прежде, чем толкнуть дверь — обещания своего он сдержать не смог. Боясь вызвать на себя смех товарищей, Богдан попросил жену разузнать по бабам про ведунью. Оказалось, есть такая. Вот только жила она за три волости отсюда, да и никто не знал померла она или нет. Можно было бы съездить, проверить, но оставлять хозяйство и семью не хотелось. А вдруг померла старуха, и тяжкий путь напрасен будет? Не поехал Богдан к ведунье, с пустыми руками к другу пришёл. Вновь вздохнув, он коснулся двери. Холод сковывал затылок, тяжкий груз ложился на плечи. Огромных усилий стоило переступить порог. В нос тут же ударил запах перегара, отчего заслезились глаза. Не сразу в набросанном тряпье Богдан разглядел хозяина дома. — Явился, значится, — хмыкнул Гордей, схватившись за стакан. Его повело в сторону, отчего он долго не мог поймать посуду губами. — Хватит, тебе на пользу не пойдёт, — Богдан попытался убрать бутыль мутного самогона, но хозяин прижал его к себе. Так и сидел, обнимая. — А мне уже ничего на пользу не пойдёт, — фыркнул Гордей, заплевав спутанную торчащую бороду. — Пропащий я человек, понимаешь? Ай, куда тебе… Только Тень меня и понимает… — Допился ты до чертей! Пойдем, я тебя умою, а там и… — Да, чертей уже видывал, — кивнул Гордей, да едва на бок не свалился. — Мордастые они — страх! Но ма-а-аленькие, едва до пупа рогами достают. Последний сундук мне разломали. А теперь вон, ножки кровати подгрызают, ироды… Богдан проследил за взглядом пьяницы, но ничего не увидел. — А я ведь в церковь ходил! — вспомнил хозяин дома и усмехнулся. — Хотел батюшку уговорить нечисть из хором моих повывести. Боялся идти… Думал, засмеют… Не того страшился… Все ступени мною пересчитали да в зашей до самого дома гнали… — А нечего в храм после бочки самогона ползти! Я бы тоже шею намылил! — А не могу я более без зелья проклятого, — хрипло рассмеялся он, хватаясь за ушибленный бок. — Без него во сне блуждаю, ноги в кровь стаптываю. Тут всего ночь пройдет, а там вижу, как зима весною сменяется… Думал, с ума сойду, сон от яви разучился отличать. А как напьюсь — сплю и снов не вижу. Только Тень моя да черти шуршат, переругиваются… Будто в подтверждение его слов с печи свалился чугунок. Гордей улыбнулся и припал к бутылке. Богдан взглянул в тёмный угол и медленно попятился к двери. Из-за пышной паутины на него смотрели алые глазищи! Мужик начал креститься, скороговоркой принялся читать молитву. В воздух взмыла деревянная ложка. Богдан успел сбежать за миг до того, как та влетела в стену, воткнувшись обломанной ручкой на уровне его шеи. — Сбежал, — вздохнул Гордей. — А мне бежать некуда… Из углов раздались тихие ехидные смешки. От них тут же заболела голова. Мужик зажмурился и повалился на спину, улёгся среди хлама. — Разве мало ты видел просторов? Весь мир у тебя на ладони! Только сделай шаг за порог. Нет надёжнее стен, чем у горных пещер! Нет надёжней ограды, чем высокие зубья чащоб! Гордей повернулся на бок и вздохнул. Привиделись ему бескрайние земли с высоты птичьего полёта. Средь полей и холмов чернели гребни лесов. Зеркалами раскинулись озёра, отражая бегущие по небу облака. Не чета разваливающейся избе и горам хлама… — Будешь волен, как ветер. Сколько хватит взора — всё твое! Только сделай шаг за порог… Гордей передёрнул плечами, пытаясь унять странные мысли. Лёжа на сквозняке, он понемногу трезвел. Вспомнилось, что за окном зима. Бросать дом и идти бродить по свету резко расхотелось. — Глупости всё это… Зиму перетерпеть, а там и работа появится, и тоска уйдёт, — пробормотал он, поддаваясь дрёме. Бадзюля поджала губы и зло зыркнула на резвящуюся нечисть. Кикиморы попрятались по углам, букачки и злыдни разбежались, будто тараканы, бросив обессиленного домового. Он с трудом приподнялся, но тут же рухнул обратно лицом в грязь. Бадзюля неспешно подошла к нему, схватив за бороду, подняла старичка. Он скривился от боли, но сил сопротивляться давно уже не было. — Ты зачем дверь отпер, холод пустил? — обманчиво ласково прошептала бадзюля. Домовой молчал, лишь изумрудные глаза сверкали ненавистью. — Разве не понял ты, мила-а-ай, что не спасти тебе своего хозяина? По глазам вижу, что давно всё понял. Так отчего же под печь не забился? Переждал бы до весны, попрощался да пошёл бы искать новый дом вслед за животиной мохнатой. — Больно по-разному мы с тобой скроены… — из последних сил криво улыбнулся старичок. — Твоя доля — по миру бродить да людей за собой уводить. Моя доля — дом оберегать да его хозяина. Оттого таким как я — молоко да хлеб. А тебе — три плевка через плечо… Бадзюля хмыкнула. Острым ногтем по щеке старика провела, оставляя чёрный след. Оскалившись, одним махом ему шею переломила. Радостно взвизгнула нечисть, да выбраться из своих укрытий побоялась. Бадзюля бросила маленькое тельце; то бесшумно ударилось о половицы да обратилось сажей и крошками. Разом в тереме стало зябко и темно, хотя до вечера было ещё далеко. Она присела рядом с мужиком, взяла его за руку и, прикрыв глаза, надолго задумалась. — Спи, мила-а-ай… — протянула она, не размыкая век. — Пусть привидится тебе моя доля. Острые камни шуршат под ногами. Будто кошка, к ним ластится синее море. О края их цепляется, ранится, да от боли шипит, обращается пышною пеной. И вздымаются тёмные волны, серое небо облизывая. И бросаются тёмные волны, обнимая берега и острые скалы. А над ними парят белокрылые птицы, плачут надрывно о тех, кого море не отпустило из объятий своих. Пообещает тебе богатство, соблазнит диковинным пиром, влюбит солёным ветром. Заберёт оно твою жизнь. Приворожит к себе, прикуёт тяжёлыми цепями, да только в пучине и оставит в покое. Знай: коли встанешь на эту дорогу — навеки станешь пленником моря…***
С покосившейся крыши капала талая вода. Купаясь в ласковых лучах солнца, щебетали пташки. Пёстрые головы первоцветов выглядывали из-под жухлой травы. Стараясь перекричать друг друга, на покосившемся заборе уселись вороны. Дверь некогда красивого дома отворилась, выпустив на свет исхудавшего, поседевшего мужчину. Щурясь, он спустился с крыльца, поправил рваные сапоги. Гордей огляделся, словно впервые видя солнце и птиц. — Вот они ручьи бурные, — улыбнулся он, коснувшись холодных талых ленточек. — Всё, как Тень говаривала. Навалившись на скрипучую калитку, с трудом отворил её. В животе урчало, но к голоду Гордей уже привык. Еле волоча ноги, он поплёлся по родному селению, с трудом его узнавая. — Дома резные, — дивился Гордей, рассматривая соседские терема. Заприметив телегу, поклонился до земли: — Кони диковинные. Возница покосился на странного старика. Не узнав в нём соседа, бросил к ногам краюшку хлеба — дабы совсем не пропал юродивый. Подняв хлеб, Гордей заулыбался, вцепился почерневшими зубами в чёрствую корку. Идёт, радуется, а чему радуется и сам не знает. Вязкая земля налипала на худые сапоги, запуская воду в дыры, но Гордей того не замечал. Идёт себе идёт, да в том только толк и видит. Свободно ему, легко. За спиной остались прогнившие хоромы, с каждым шагом на душе всё легче. — Горы, — шептал Гордей, рассматривая округу, — высокие. Такие, что зубьями острыми небо рвут. Море. Море шепчет, скалы баюкая. Птицы парят дивные, крыльями облака лаская… Узреть хочу это, глазами своими красоту эту узреть… Огненным шаром возник перед ним пушистый кот. Гордей замер, всматриваясь в усатую морду. Кот опасливо подошёл ближе, принюхался и тут же отринул, шипя. Гордей понимал, что котейка знаком ему, но откуда припомнить не мог. Шагнув к нему, протянул руку. Кот вновь зашипел, прижав уши, и юркнул в приоткрытую калитку. — Отворено, — обрадовался Гордей, прикоснувшись к калитке. — Может, хозяева чем поделятся? Едва стоило ему ступить на двор, как навстречу вылетел здоровенный пёс. От лая сердце замерло, страх заставил попятиться. Ощетинившись, пёс зарычал, обнажая острые зубы. Гордей вышел, затворив за собой калитку, но страж не успокаивался. Мохнатая морда показалась над забором, лай вновь заставил вздрогнуть. Гордей смотрел на пса, пытаясь понять что в нём такого особенного. Словно в другой жизни уже видел его. Или нет? Стянув на груди края тулупа, Гордей поплёлся дальше. Прошлые тревоги утихли, тусклые воспоминания растаяли, как таял под весенним солнцем грязный снег. Дорога манила в путь, виляя меж меж домов, уводя в зеленеющий лес. Гордей точно знал, что за этим лесом отыщет тропу, ведущую к бархатным коврам степей, к бушующим рекам и пёстрым камням. Там, за широкими долами раскинется бескрайнее море, что словно кошка мурчит от ласк буйных ветров. — Ступай, мила-а-ай. Пусть привидится тебе моя доля, — улыбнулась ему вслед бадзюля и истаяла, обратившись горьким дымом.***
Бадзула или Бадзюля В мифологии древних славян-белорусов нечистый дух, который заставляет людей бродяжничать. Обычно женского рода. Она бродила по обочинам дорог, а ближе к зиме выискивала, к кому бы пристроится. Вот тогда-то у несчастного хозяина дома начинались неприятности, все из рук валилось. С горя человек принимался пить, пуская на ветер годами нажитое, и, оставшись ни с чем, мог пойти по миру. По народным поверьям для того, чтобы изгнать Бадзулю, нужно было просто-напросто начисто подмести в хате и в сенях, а весь домашний мусор выбросить далеко за домом в противоположную от заката сторону. Тогда, говорят, можно увидеть Бадзулю. Это немолодая женщина со свисающими до живота грудями. На ней лишь грязное рваное покрывало, сквозь прорехи и дыры в ткани виднеется тело, покрытое струпьями.
