Усатый Баечник

***

Эльза Вий       Пробираясь в ночи через бурелом и высокий папоротник, мужик беспокойно оглядывался. Дурное место для своего жилища выбрала ведьма — люд, что за помощью к ней шел, в проклятом лесу погибал. Оттого старуху тревожили редко, в час большой нужды, как теперь. Мерещились корявые тени, среди скрипа сосен слышался тихий писклявый смех. Но Болет упрямо шел, усмиряя страх, и лес перед ним расступился.       Он застыл на краю поляны, глядя в черный зев землянки.       — Ведаю, с чем пожаловал… — донесся дребезжащий голос, и Болет тут же склонился.       — Помоги, Солоха! Давеча Леську тварь загрызла! К зиме все село пожрет, окаянная! Всякого, кто поквитаться с ней желал, одолела! Дай совет, смилуйся! Укажи, как избавиться от напасти!       — Две души в одном теле ютятся, днем и ночью порознь резвятся. К свету тянется лишь человечья. Бесовская, в шкуре овечьей, днем в несведущем теле дремлет, по ночам кровью поит землю…       — Двоедушник? — изумился Болет и разогнулся, столкнувшись с Солохой. От испуга сердце пропустило удар. Безобразная ведьма ткнула острым пальцем в грудь мужика.       — Черную душу одолеть не просто, — раздался голос отовсюду, хоть старуха не размыкала губ. — Посему отыщи двоедушника и убей. Но решишься ли?

***

      — С тварью не совладаем, ужо не раз пробовали, — Ермак оглядел толпу мужиков. — По наказу ведьмы — проследим за нечистью…       — Всякий понимать должон, что двоедушником может оказаться и родной брат, и любимая жена, и сын али дочь, — хмуро продолжил Болет. — Помните, коли пощадим нечисть, погибнет все село, а не один родич.       — В каждом доме тризна ужо была. Зарубим выродка без жалости. Пусть его смерть последней станет, — прогудел Добыш. Люд вокруг закивал.

***

      — Хмурной ты больно, — с трудом уселся на лавку старик. Размашистой пятерней принялся приглаживать седую бороду до пупа. — Изновь убиваешься? Ты энто брось. Лелю с дочерьми не воротишь.       — Знаю, отец, — вздохнул Болет, крутя в руках острый нож.       — Меньше о мертвых думай, а то о живом сыне забываешь. Зарубишь тварь — и легче станет?       — Станет, отец.       — А коли я двоедушником окажусь? Неужто, рука не дрогнет?       — Хватит. Кто бы им не был — зарублю без сомнения. За Лелю. За Душану. За Лесю…       — Так не виноват человек, что проклят… — качал головой старик. Но сын его уже не слушал.

***

      Чувствуя за каждой дверью засаду, запах пота, смолы и железа, он бежал в лес. Личина огромного пса ему нравилась больше других. Черную шерсть бередил ветер. Мощные лапы едва касались мха и земли, не оставляя следов. Запах хвои и трав щекотал чуткий нос. Хотелось упиваться свободой вечность. Но вскоре забрезжит рассвет, и ему придется вернуться, спрятаться в крошечном теле. Следующую ночь он не увидит — сельские мужики казнят того, к кому он привязан.       А ведь он просто хотел жить. Смотря на дневной мир без права отвернуться, забыться, выбирать, он с нетерпением ждал ночи. Зверем побродить по излюбленным тропам. Отведать грибов и ягод, чтобы вспомнить их вкус. И если бы тот пьяный мужик не попытался его убить… Если бы та женщина зашла в дом чуть позже!.. Если бы каждый встречный не тыкал в него вилами и не бросал острые камни!..       Неведомая сила сжала горло, предчувствуя приближающийся рассвет, и потянула в сторону села. Он не ослушается, он должен вернуться. Перед янтарными очами все плывет, но он отчаянно пытается запомнить каждую травинку и куст, изгибы сосен, россыпь пышных лап папоротника. Ведь так хочется жить!       От безнадеги и тоски, последним усилием воли он запрокинул морду к небу и протяжно завыл. Где-то вдалеке ему вторили псы. Вяло перебирая лапами, он брел к селу, ведомый незримой силой.

***

      Ермак и Болет тихо сидели в кустах. Завидев черного пса, их сердца замерли. Тварь, окутанная облаком темного марева, по хозяйски ступала меж дворов. Янтарные глаза светились в ночи пуще звезд. На острых клыках тугая слюна. Нечисть неспешно брела по селу. Стоило ей пройти мимо одной избы, как из соседних кустов доносились облегченные вздохи. И только Болет напряженно сжимал нож. Пес замер у его дома и, обратившись черною дымкой, просочился под дверью.       Болет бросился за нечистью, перепрыгивая плетни.       «Неужто, отец знал о том, что в нем другая душа живет, оттого и завел странный разговор?» — билась мысль в голове.       Снеся дверь, он ворвался в избу и замер. Черный пес стоял у люльки. Нечисть повернулась к мужику, уставившись на него янтарными глазами. Всего на миг Болету почудилась в них тоска и отчаяние. А после, нечисть обратилась черной дымкой, что струйкой вползла в приоткрытый рот ребенка. В тот же миг дитя заворочалось, сонно потирая кулачками глаза. Завидев отца, ребенок улыбнулся, показывая первые зубки.       От дрожи в руках Болет выронил нож. Тяжелая ладонь упала на плечо. Болет с отчаянием посмотрел на Ермака. Тот лишь отодвинул друга в сторону и, перехватив топор поудобней, направился к люльке.       -Пусть его смерть последней станет, — шепнул в дверях Добыш, силой удерживая Болета, рвущегося спасти своего сына…

***

Тара Роси       Тьма кутала небо, поглощая луну и звёзды. Ветер ломал ветви, сносил с сараев крыши. По запертым ставням, вёдрам да ушатам колотил дождь. Непогода свирепствовала, погружая малую деревеньку в ужас. Молнии рвали клокочущее небо, вспыхивали ярче солнца. Кривою клюкой одна из них угодила прямиком в хлев. Шипя на дождь, бревенчатые стены обуяло пламя. Люд повыскакивал из домов, засуетился возле полыхающего хлева. Как добро спасти да не сгинуть при том самим?       Ветер завыл ещё сильнее, да в вое том лошадиное ржание слышалось. Гром загремел, словно табун по земле промчался. Зарево молний конской гривой по небу рассыпалось. Бабы охали, Богу молились, дети ревели в избах. Мужики, бранясь на чём свет стоит, ринулись бочки да мешки из хлева вытаскивать. Нет конца свирепой грозе, нет от неё пощады.       Поскользнувшись на мокрой траве, моложавый паренёк повалился вместе с мешком зерна. За спиной с треском обрушилась стена хлева. Обернувшись, парень всмотрелся в шипящее пламя — мужики пятились, отходили подальше от горящих брёвен. Спасти смогли лишь самую малость, остальное огонь пожрёт. С горечи ударив кулаком о землю, парень выругался, перевернулся на спину. Что же за напасть такая? Всё чаще и чаще сыпались на головы селян беды. И батюшка уж землю водой святой окроплял, и молились они всем селом, а толку с того не было. Навернулись слёзы на глазах юноши, да сквозь них вдруг свет проступил. Горемыка обтёр лицо рукавом, глядит, кобылка белоснежная пред ним резвится. Не страшит глупую скотину ни буря, ни пламя. Дождь стучит по лошадиным бокам, стекает по серебристой гриве. Красива кобылица, ничего не скажешь. И жаль стало парню — ведь пропадёт животина! Поднялся он, позабыв о мешке с зерном, да неторопливо к лошади направился, попутно пояс развязывая. Думает, накинет петлю на её шею да утащит к себе на двор, а с утреца и хозяина сыщет.       Подкрался парень к кобылке, напружинился. Кобылица копытом землю роет, ни на кого не смотрит. Вытянулся паренёк в прыжке, набросил на белоснежную шею петлю. Лошадь на дыбы встала, заржала, да откуда не возьмись, град хлынул. Повалились ледышки парню на голову, заколотили по полю, губя посевы. Повис горемыка на кобылице, не отпускает; шепчет ей, успокаивает, гриву поглаживая. Вновь молния озарила округу, отогнав ночную чернь, и парень замер, лишь стоило ему кобылице в глаза посмотреть. Синие, словно море-океан, да злоба в них нечеловеческая. И хотел было парень отступиться, но руки не разжимаются, ноги не слушаются. А кобылица всё смотрит на него, взгляд не отводит. Страх обуял парня, сковал затылок, пробежал по спине. От ладоней потянулся голубоватый свет, растёкся по лошадиной шее. Засверкала белоснежная грива, заструилась серебром; кобылица голову вскинула, силу набирая. Застонал паренёк, чуя, как слабеет его тело, как тьма застилает глаза. Последний вздох сорвался с посиневших губ; кобылица встала на дыбы, сбросила мертвеца на землю и поскакала прочь…       Багрянцем растеклась зорюшка, заголосили златоглавые петухи. Утро, поглаживая сплетённые кроны и крыши домов, развернулось над селением. Укрываясь от первых лучей солнца, вдоль спящего леса пробежала кобылка, юркнула к избёнке, стоящей на краю деревни. Замерев у распахнутого оконца, обратилась голубоватой дымкой, потянулась к спящей на печи девочке. Незримые нити растеклись по пухлым щёчкам, поползли по раскрытым губам. Заворочалась девочка, потёрла сонные глазоньки. — Мама, — позвала она, но никто не ответил. Соскочив с печи, девочка заозиралась и хотела уж было расплакаться, как в сенях скрипнула дверь. В горницу вошла мать с ведром парного молока. — Проснулась, яхонтовая, — улыбнулась матушка, посмотрев в голубые, словно море-океан глаза. Погладив золотистые кудри дочурки, поставила ведро на пол, потянулась за крынкой. — Слыхала, как гром ночью гремел? Как пить дать в соседнем селе гроза была. — Нет, не слыхала, — пожала плечами девчушка, опустив руки в бочку с водой. — Слава Богу, нас стороной обошла, — приговаривала женщина, переливая молоко в крынку. — Ты садись, родимая, за стол, я тебя молочком напою, опосле печь истопим, каши наварим. Девочка улыбнулась в ответ, залезла на лавку. Сидит, молоко попивает да в окошко поглядывает. Небо чистое, в нём пташки снуют, над полем кружа. Соседские девки уж поросят кормят, а вон баба Нюра за водой пошла, мужики в поле собираются, коней запрягают. — Матушка, вот бы нам коника, — вздохнула девочка. — Да куда ж нам коника? — поправив платок, улыбнулась мать. — На корову-то еле наскребли. Ты кушай молочко, яхонтовая моя, кушай. Девочка вновь посмотрела на утреннее небо и так отрадно на душе стало.

Ой, да, Солнышко-красно, ты свети на небе ясно,

Дай тепла Земле-мати, всходам первым поспевати.

Лейся светом отрадным ты, Ярило, благодатный…

***

Двоедушник Это существо, способное совмещать в себе две души: человеческую и демоническую. Обычно он ведет себя днем как любой другой человек, а ночью сразу же засыпает глубоким сном, так что его невозможно разбудить. В это время он бродит вне своего тела в обличье пса, зайца, коня и т.п. Если бродящего двоедушника кто-то будет задерживать, он может убить своей силой или силой ветра, который он воздымает в гневе и от которого нет спасения. Спящего двоедушника можно разбудить, перевернув его на постели: головой на место ног, но после сего насильственного пробуждения он будет болеть не менее двух недель. Иногда после смерти двоедушника его чистая душа идет на тот свет, а нечистая становится упырем.