Otra Noche Sin Ti

      Юнги жутко ненавидит студенческие пьянки, потому что их даже не назовешь вечеринками; или, как новомодно их называет по привычке — большой выебистости — Намджун, «party», ведь он всевеликий мозг, которому разве что только с самим Эйнштейном соревноваться, будь тот жив. Блондин думает, что его друг смог бы выиграть даже этого вечного физика, на самом деле. И, наверное, это становится одной из тех самых причин, почему Мин Юнги люто не выносит посещать эти убогие мероприятия, обещающие закончиться определенно хуевее любого утра после долгожданного дедлайна. Только вот даже «дедлайн», который в устах Кима звучит слишком по-американски пафосно, намного лучше любого «черт-знает-что-но-ты-попробуй» в пластмассовом стаканчике, переливаясь в свете неоновых огней практически всеми цветами радуги; порой ему думается, что именно в такие моменты невольно оказываешься в каком-то до ужаса заклишированном фильме про студентов.       И будь все оно проклято — особенно язык без костей, — но Мин Юнги «удачно» напарывается на подобное, лишь где-то далеко, в ещё более разумной части мозга, которая пытается пробиться сквозь огромный навес — Бог лишь знает, вероятно, — разнообразного алкоголя, стараясь остановить остатки своего бесконтрольного тела и ещё более смертельно-бескостного мышечного органа. «Nice try», кажется, в подобные моменты говорит Намджун, гаденько улыбаясь, а следом портя какую-то важную для него вещь, получая взамен едкую усмешку и колкость на кончике чересчур острого языка Юнги. «You’re in deep shit» не заставляет себя долго ждать, с диким удовольствием наблюдая за приоткрытым ртом с шоком и резким достаточно для слуха «Юнги-хен, да брось!» Мин не бросит — растопчет на месте одним тяжелым взглядом темных омутов с чертами, водящими задорный хоровод. Только вот в данном месте «nice try» и «you’re in deep shit» принадлежат сугубо Мин Юнги, выигравшему приз в самой идиотской номинации «опозориться перед первым курсом», на который изрядно было похуй, но лишний раз все-таки хотелось избежать подобной ситуации и их самих.       Да и по правде говоря, блондин сейчас вряд ли вспомнит, почему решил удостоить данное «мероприятие» своим визитом, на следующее утро обещая либо Намджуну оторвать язык, либо Хосоку проломить череп, ведь других вариантов особо не возникает. А то, как его какой-то новенький студент решил напоить — спасибо, что не палёным алкоголем, о наличии чего Мин не сомневался, — о чем-то щебеча, не пытаясь даже перекричать какую-то отстойную попсу, совсем не вяжутся в идеальную хронологию отвратительной ночи; какие-то обрывки ярких пятен крепкого алкоголя с извращенными попытками повторить популярные коктейли, на которые у Юнги была «аллергия». «Я сомневаюсь, что даже Хваса пьет такое дерьмо в отличие от тебя», — крутится в потемках сознания последний поход в дешевый бар с Намджуном и Хосоком, из-за которых Юнги пришлось платит за поломанный ровно стол под пьяное хихиканье; конечно же, не забывая про ненавистное «sorry not sorry». Блондин не такой ужасный, на самом деле, но искренне желает Хеджин найти кого-то намного лучше Намджуна.       «Любовь зла», — единственное, что получает в ответ Мин, непроизвольно добавляя «полюбишь и козла», и под яркий девчачий смех отпивает с ней шот текилы, пока Ким чуть ли не храпит на диване.       Юнги малость верится в это, да и в целом ему всегда было плевать на такие высказывания, но сейчас почему-то отчаянно сжимается все нутро с огромным желанием находиться в студии в компании нажравшегося в стельку Намджуна и Хвасы, разливающей свои легендарные запасы текилы, привезенные её другом из Мексики. Студенческие напитки горчат ещё больше, чем крепкий алкоголь, без всякого удивления принося эйфорию быстрее; Юнги даже успевает подумать — в перерывах между какими-то опошляющими фразами первокурсника и неопределенной новой жижи в его стаканчике, — что в этой адской смеси не хватает лишь ксанакса, чтобы конкретно перестать дружить со своим мозгом. Однако все здравые мысли послать нахуй этого паренька, что выше его на полголовы, если не на целую, и уехать в свою родную квартиру-студию исчезают практически по щелчку пальцев, когда Мин осознает лишь сам факт этого случайного, совершенного неожидаемого раннее секса; даже не так: то, как этот же самый первокурсник активно его седлает, периодически сжимая внутри себя член Юнги, сводит конкретно с ума — получше всякого ксанакса и соджу, если его кто-нибудь другой попытался бы напоить.       Юнги забавно думает, что все-таки послал нахуй, но не так, как хотел. Это даже лучше.       До сих пор остается неизвестным то, как он оказывается на неизвестно чьей кровати в очередной пустой комнате с этим дебильным неоновым освещением, из-за которого уже изрядно болят глаза, так ещё и черт ногу сломит, чтобы не споткнуться и не сломать себе коленную чашечку или — по части Намджуна, — полки шкафа, умудряясь занести ещё занозу. Да и сам процесс секса все ещё не отзывается чем-то адекватным — тем, на что ты стопроцентно соглашаешься, заранее запасаясь пачкой презервативов и, по возможности, маленьким тюбиком лубриканта, находясь в каком-нибудь нормальном клубе. И нет, Юнги прекрасно понимает, что даже этот случайный секс без стопроцентного желания (Мин Юнги не монах, но перспектива трахнуться с каким-либо первокурсником никогда не располагала, как и вечеринки) лишь мимолетное влечение на ночь без продолжения, но отчего-то тревога назойливо подступала к горлу; блондин иронично думает, что его впервые стошнит от алкоголя, ведь все это наваждения, а пойло действительно отзывается все ещё отвратительным привкусом на языке без учета ягод от этого кудрявого парня.       Тот, кто умело сумел взять под контроль строптивого Мин Юнги, забирая всю у него власть, совершенно не вяжется ни одной патокой и столь разумным для человеческого мозга. Его, по правде, с трудом можно рассмотреть в полутусклом свете: лишь легкая завивка волос с приятным оттенком молочного шоколада, от которого в крови увеличивается доза глюкозы, доходя до критической отметки, а губы напоминают ягодный сироп с отдаленным привкусом чуррос. Мин Юнги себе уже ставит диагноз в виде диабета, чуть ли в голос не умудряясь засмеяться, из-за чего партнер заинтересованно приподнимает бровь и с хищным — практически не заметным благодаря блядскому освещению — взглядом пожирает его, сильнее сжимая стенками член. Блондин окончательно сходит с ума, напоследок мучительно выдыхая, ведь если он трахается с каким-то дьяволом, а то и хуже — Сатаной, то можно смело сдохнуть после такого, сгорев заживо.       Юнги даже хочет в один момент пошутить, что негоже вытрахивать из человека последнюю адекватность, будучи в позиции снизу, да ещё и после четырех — если память ему не изменяет — стаканчиков чего-то охрененно дерьмового, но парень, чьего лица Мин категорично не успел рассмотреть в полной мере, дотошно-мягко ластится глубоким поцелуем, с остервенением, кажется, чуть ли не пытаясь откусить блондину нижнюю губу. Конченный придурок. Только вот кто: сам Юнги или этот первокурсник, соблазнительно старающийся выводить своеобразные узоры на крепкой грудной клетке блондина и изводить всю оставшуюся человечность своим темпом, ведь кто ещё будет таким ублюдским садистом, чтобы насаживаться быстро, резко замедляясь. Мин не удивится, если узнает, что этот сущий грех попал на художественный, хоть и проверять это не собирается. Нет нужды. Там и так гора поехавшись с приятным исключением в виде девушки Намджуна.       Чего Юнги не ожидает совсем — внезапное пение на фоне какой-то очередной попсы на латинском, оказывающееся приятным дополнением к этому дьяволу, выгибающему спину; до такой степени, что сама женщина-кошка позавидовала бы, кажется Мину. Блондин лишь прикусывает изнутри щеку на это, с трудом осознавая, что этот полный придурок действительно решил попеть под приглушенную музыку из другой комнаты.       Юнги терпеливый и умеет долго молчать, но дополнительных звуковых эффектов к этому неоднозначному сексу совершенно не хотелось.       — De noche mi sombra te nombra, — приятным баритоном тянет, плавно двигая бедрами в такт музыке и с какой-то нежностью смотря на блондина, который конкретно начинает плыть. Если у каждого второго первокурсника такой обворожительный голос, то Юнги готов продать Намджуну душу, чтобы тот выбил из него всякую дурь своим пиздецки идеальным английским.       — Ты серьезно, да? Ты блять решил петь прямо сейчас, сидя на моем члене?! — пытается своеобразно, «ради приличия» возмущаться Мин, пока его член в очередной раз не сжимают характерно, автоматически затыкая с явным «да».       —Bájale al orgullo, quiero verte, detente, — ловко и красиво продолжает первокурсник, мягко рукой убирая пару прядей со лба Юнги, пока тот пытается понять: у него действительно есть кинк. То, над чем он обычно гиенился, пока Джун пускал слюни на шею Хеджин с золотым тонким колье и аккуратным чокером на цепочке; пока Чимин, известный многим в университете за свои невероятные старания и чертовски пикантные фразочки на испанском в сторону Хосока, чуть ли не сжирал взглядом накаченные бедра в облегающей одежде с крупной обувью на ногах. Мин Юнги готов сдохнуть прямо сейчас от стыда, потому что у него действительно есть кинк — и этот кинк не менее тупой, чем у его круга: слащавый низкий голос, напоминающий тягучий горный мед, вызывающий рвотный рефлекс от чрезмерной сладости.       Мин Юнги убьет себя, если будет потом дрочить в обрывках памяти на это пение с идеальным испанским акцентом.       — Ладно, это выглядит горячо, но завались, ради Бога, — или Сатаны — умалчивается блондин с зажмуренными глазами, потому что невозможно так. Ему в сто раз будет хуже, если он кончит, в основном, от пения этого парня, а не от самого процесса секса.       Мин Юнги только сейчас понимает, что, по всей видимости, этот парень либо такой же гений, как Ким Намджун (Боже упаси его, если оно так), либо приехал из зарубежа, поэтому напрочь не понимает третьекурсника и продолжает подпевать под эту идиотскую попсу.       — Nunca pensé que me llegara un oponente, — Юнги почти готов скулить от этого голоса, буквально звучащего у его уха. — El que menos pensé fue el que a ti te robó el corazón. — Первокурсник томно выдыхает ему в шею с хриплым стоном, приподнимаясь и ловко скрещивая их руки, чтобы они были прижаты на хрустящем постельном белье около головы Мина. Он ускоряется, со всей дури стараясь сжать член, идеально достающий до простаты, внутри себя, и продолжает мурлыкать: — Y es posible que ahora estés con él bailando esta canción. Y mi nombre se ha vuelto prohibido en esa habitación, — Юнги сквозь мутную пелену наслаждения видит настоящее искусство эйфории, возвышающееся над ним во всех смыслах данного слова с жадным, таким голодным взглядом, будто этого парня не кормили неделю или больше. Последнее, что остается в памяти огромным сигналом «SOS», потому что это серьезно переходит черту, — горячее дыхание на губах с ароматом мускуса и шлейфом самого секса от тела с нотками до сих пор чего-то ягодного, если это не сладкое дополнение в какой-то дерьмовый коктейль (прекрасно сочетающийся с этим парнем, благодаря чему сводит непроизвольно скулы). — En tu cama hay un party, y en ese party no tengo invitación.       Мин Юнги гарантированно находится в прострации, глубоко внутри задыхаясь от подобного, пока этот кудрявый парень раскрывает рот в немом стоне, кончиком языка облизывая губы блондина и томно хрипя: «Esta es mi canción favorita, y tú eres la única asociación con ella».       Юнги даже не понимает, что это больше не лирика попсы, да и ему уже окончательно похуй.

***

      — Ты переспал с первокурсником? — удивленно тянет Джун и одновременно давится глотком американо, по всей видимости, стараясь сделать так, чтобы каждый в кафе услышал об этом. «Ещё один придурок», — уже не думает, а заключает, будто какой-то нотариус с важной печатью, Юнги и кривит губы в недовольстве от высокого тона.       — А ещё громче нельзя, Намджун? — Мин устало выдыхает, желая стереть воспоминания прошлой ночи, потому что все, что он может назвать удачным, — незаметный уход сразу после восхитительного оргазма и отключки студента, чье лицо Юнги до сих пор смутно помнит; но все ещё чувствует длинные пальцы у себя на затылке, мягко вскоре перебиравшие отросшие волосы. Он очень любит свой маллет, а теперь, кажется, полюбил его ещё больше от нежного перебора. А также Юнги все ещё ощущает легкие, как воздушная перина, поцелуи вдоль ключиц и сонной артерии, готовой лопнуть от скачков пульса под воздействием подобных махинаций.       Мин Юнги бы сейчас не отказался от чистого виски, чтобы напрочь вычеркнуть это. Меньше проблем — меньше забот. А этот одурманивающий парень совсем не должен стать важной частью памяти и жизни третьекурсника, пусть секс с ним был самым охуительным за все последние четыре года; или, как бы выебнулся Намджун, «fucking awesome».       — Тем более это твоя вина, идиот, — вновь возвращает свое любимое занудство Мин, сверля в друге дыру, пока Ким озадаченно приподнимает бровь, — если бы ты не пошел пить какую-то хуйню с другими первокурсниками, то этого не произошло бы.       — Мин Юнги, да ты серьезно старик. Удивительно, как у тебя ещё потенция нормально работает, — давит в себе смешок Джун, пока хен не успел выбить ему челюсть окаменелым кулаком от напряжения. — Да брось, судя по твоим словам, то все зашло даже на ура. Тем более с первокурсником, который великолепно поет на испанском.       — Клянусь, если ты не заткнешься, то Хваса узнает, на что ты спустил, находясь впервые у неё в квартире.       — Oh Lord. — Намджун округляет глаза, пока к ним не подходит со смешком Джин, ставя на стол тарелку с парой свежих пуноппан, и садится на свободный стул. — С чего бы вдруг тебе рассказывать ей? Думаешь: она не знает?       — Если бы она знала, то у тебя бы давно не было яиц, если не члена, — Юнги гаденько давит из себя улыбку с периодической головной болью от вчерашнего алкоголя, а после с наслаждением откусывает горячую булочку в форме рыбки. Он искренне не сладкоежка, но пуноппан — один из любимых десертов детства, который его мама особенно любила готовить для него и старшего брата в выходные, а выпечка в кафе Джина была одной из самых лучших, вероятно, в самом Сеуле.       — Ладно, хорошо, я заткнусь, — Ким вновь отпивает американо и убийственно смотрит на Джин-хена, явно дожидающегося продолжения наедине. Ни за что в жизни Намджун позволит кому-либо узнать об этом… кроме, конечно же, Юнги, который уже все случайно знает. И больше двух лет. — Но что такого ужасного в том, чтобы переспать с первокурсником? Так ещё и владеющим другим языком.       — В том, что это может превратиться в нечто ужасное.       — Если это не Чимин, то тебе и беспокоится не о чем, — Джун пожимает плечами и дергается от внезапного хлопка по столу от владельца заведения.       — Не смей произносить его имя в моем кафе! — возмущается Джин, переглядываясь с ними, чтобы навсегда запомнили, кажется, не только эти оба, но и все, кто сейчас находится в помещении, пропуская пару или находясь на перерыве.       — Ты все ещё злишься на него за то, что он приготовил твое фирменное печенье в форме членов? — произносит тихо Юнги, улавливая смешок Намджуна и свирепый взгляд хена, что был обращен на него. Честно, он бы сам предпочел это забыть навсегда — даже больше, чем секс с первокурсником, — но незабываемое лицо Хосока с заметным румянцем вплоть до ключиц невозможно вычеркнуть из памяти.       Мин до сих пор помнит этот убогий день Святого Валентина, во время которого Намджун записывал голосовые сообщения в общий чат KakaoTalk с желанием разрыдаться, потому что его девушка отказала в совместной поездке к родителям; не то чтобы Юнги просил подробностей, но слушать ужасную тираду подвыпившего Кима с тысячей причин о том, почему человечество должно уделить внимание фермам по разведению крабов, совершенно не хотелось. Ещё больше Юнги помнит дикие вопли хена, готового пустить Чимина на сундэ, если тот ещё раз вздумает попросить какой-нибудь фирменный рецепт по «старой дружбе» и приготовить подобное на его кухне. По невероятно дикому желанию блондин бы навсегда перечеркнул этот день, потому что он вышел поистине безумным, так ещё и непродуктивным с до ужаса банальной попсой про сладкую, словно флан, любовь, от которой появляется кариес из-за частых повторов.       А самым ярким остается то, как Чон пришел к нему в студию, скрипя зубами, показывая эту красную бархатную обертку коробки в форме сердца, внутри которой лежали небольшие миндально-шоколадные хуи из песочного теста с вложенной аккуратной открыткой и одним «они сделаны с любовью и ненавистью Джин-хена ко мне, но, надеюсь, твой собственный член готов подарить намного больше любви, чем мой сладкий перекус ;)». Подмигивающий смайлик в конце стал окончательным убийством не только Хосока, но и Юнги, моментально прочищающего желудок в своем начищенном до блеска туалете после прочитанной «валентинки», потому что кимчи ччигэ и ттоккук решили больше не задерживаться в организме будущего продюсера.       Целая бутылка вина и половина виски ушли с удовольствием, дабы закончить этот день к херам собачьим.       Поэтому в целом злость и метающий лезвия взгляд Ким Сокджина вполне себе был оправдан, наверняка на ожидаемый случай запасаясь отдельными, специально купленными ножами с невероятной заточкой. Юнги даже думает о том, что ни за что не хочет оказаться в списке тех, кого хен готов убить, попадись они только в поле зрения. Он максимально аккуратно обходит святую святых Кима, если речь идет о чем-то столь жутком, совершенно по случайности услышав в тот день крики из кафе, из-за чего пришлось развернуться в другую сторону.       Это что-то вроде небольшого пунктика в жизни блондина, чтобы лишний раз себе на зад не нарвать неприятностей, ведь расхлебывать их пиздецки не хотелось никогда.       — Fine, я понял, без проблем, — безмятежно произносит студент и хлопает себя по губам, потому что подобного ему ещё не хватало. Да, он брал периодически уроки английского у Намджуна, потому что его действенный способ: посмотреть сериал «Друзья» с субтитрами, — нихуя не работал в сторону Мина; видимо, из-за того, что айкью Джуна превышало, мать его, вселенную. Однако вопреки всему этому Юнги совершенно никогда не хотел заговорить как он, периодически вставляя обрывки английских фраз, кроме тех, что были уже привычны для всего населения Кореи, а не одного Ким Намджуна. — Святой пиздец, если я начну говорить, как ты, Джун, то разрешаю тебе, хен, пустить меня на сундэ, но после того, как Холли отвезу родителям.       Брюнет характерно закатывает глаза на данное высказывание и едко улыбается с насмешливыми словами: «Ты уже не будешь мной просто потому, что у тебя повадок на иностранцев или тех, кто умеет волшебно на испанском возбуждать».       Юнги убьет его, серьезно, если Ким не заткнется с этим инцидентом. То, что у того шоколадного первокурсника был сахарный голос, напоминающий нечто тягучее и сверхсладкое, не вяжущееся ранее ни с чем, не значит ничего. Пусть это и было потрясающе и уникально, но Мин с удовольствием бы вырвал этот язык, ведь он стал ключевым в самой юнгиевой памяти, преображая всю прошлую ночь; да и будь это в каком-нибудь клубе, который Юнги посещает, когда действительно не хватает разрядки или полноценного отдыха, блондин бы не сказал ни слова, возможно, даже договариваясь о повторной встрече. Но в данных обстоятельствах — ни коем образом.       — Говоря об испанском, где Хосок? Он обещал зайти перед первой парой и забрать заказ, но его до сих пор нет, — Сокджин задумчиво нахмурился и вставил свои пять копеек, чтобы избежать возможной драки в своем детище. Как бы он ни ценил Юнги и Намджуна, но добавить в свой список смертников готов за один лишь удар.       — Вероятно, бегает от Чимина, пытающегося его уговорить на сальсу со шпильками, — Мин хмыкает от представления подобной картины и слышит выдох хена, пропитанный горой сочувствия под смех гиены в лице Намджуна. Фетиши Пак Чимина — ещё одна самая страшная вещь, узнавать о которой многим не хватает силы воли; этот парень вообще был самым диким, — как кажется всем, — в университете: ему будто вечно не хватало какого-то экстрима или адреналина, стараясь получить его из чертовски смертельных вариантов (особенно с Ким Сокджином). Юнги бы его назвал парнем с бушующими гормонами, если бы не знал, что Чимин действительно может быть спокойным и адекватным, а свою страсть исключительно показывать в испанском — в чем Хосок, будучи слишком добродушным хеном, не мог отказать, хоть и приходилось на его долю страданий, — и танцах.       — Если Пак подружится с этим новеньким, который довел тебя до оргазма одним лишь пением, то Хоби сможет спокойно выдохнуть, — предлагает внезапно Сокджин, смотря на Юнги, что пытался, кажется, передать более ста эмоций за одну секунду, а Намджун чуть ли не под столом лежал от смеха. Нет, честно, Мин всегда знал (ему серьезно верится, что ещё во время своего рождения он уже имел представление о хене): Ким Сокджин идеально вписывается во множество вещей, но по идеальной тупости ещё лучше подходить под отшибленные идеи, чаще всего выдаваемые всеми, кроме Хвасы — крупица благоразумия среди бараньего стада, как отвечает им Юнги. Порой блондин готов создать целый алтарь, посвященный этой невероятной девушке, потому что без неё бы сошел с ними с ума. Собственно, от этого всегда было не так уж далеко. — Что? Почему нет?       — Ты серьезно думаешь, что Хоби сможет после объединения этих двоих отдохнуть? Да ему пиздец будет, — кривится Юнги и пятерней зарывается в свои волосы, чтобы убрать мешавшие пряди.       — Скорее, они сплотятся, и тебя тоже будут ожидать какие-нибудь члены из дальгоны, — все ещё гиенится Ким, получая подзатыльник от Джина, который чересчур уже устал от этих поддевок, хоть и были они смешные. — Ауч, за что? Это правда. Они же будут настоящим испанским штормом, если Чимин полноценно выучит язык, а не какие-то сексуальные фразы, которые попадаются на его слух.       — Ну, знаешь, необязательно знать языки, чтобы быть убийственным, — хищно заявляет Джин и прищурено смотрит на брюнета, который так же резко напрягся, как и перестал подливать масло в огонь с названием «Ким-ад-тебе-покажется-райским-местом-Сокджин» и окончательно смеяться. — Я не понимаю ни твоего английского, ни их испанского, но все равно могу бурей вас к чертям снести, если вы мне угробите жизнь.       Юнги поджимает губы и преждевременно окстится, отставляя свой пустой стакан, наполненный некогда холодным американо, приводящим в чувство после бурной достаточно ночи. Он все ещё благодарен судьбе за такой небольшой подарок в виде отмены первой пары, потому что жуть как хотелось выпить чего-то ободряющего. Как теперь верится и видится, это даже не нужно было делать, если бы подобный разговор настал ранее: видеть яростного Джин-хена хотелось, в общем-то, никогда, но именно это могло за один раз задать тонус.       — Верим на слово, но если говорить за этот возможный дуэт, то надо хотя бы узнать, как новенького зовут, — Намджун ставит локти на стол и, плавно наклоняя голову, лукаво бросает взгляд в сторону Юнги, готового уже плеваться ядом, потому что одна и та же шарманка порядком подзаебала, как и стебающийся друг. — Кое-кто же не удостоился узнать имя у того, с кем собрался спать с внезапно появившимся кинком.       — О да, я ведь планировал познакомиться и обзавестись любовником с идиотскими пристрастиями, — ну серьезно же; ни один партнер на ночь не пел, седлая Мина так, будто это какое-то родео, а приз столь великий и серьезный, что проигрыша допустить невозможно. Ему бы кануть в лету, но какое-то неясное чувство до сих пор держит в сознании, готовя к чему-нибудь сногсшибательному или пиздецки конченному, — кроме того, я тебе на испанском говорю? Если он не просто выебывался, как это делаешь ты, а действительно приехал из испаноговорящей страны, то я крайне сомневаюсь, что он бы хоть одно слово на корейском понял.       — Ты учишь английский. Сомневаюсь, что его бы приняли на факультет, в котором ведется обучение на английском, если бы он не знал, — иронично приподнимает бровь Намджун и насмешливо улыбается уголками губ, пока Юнги в очередной раз готов шарики за ролики загнать. Кажется, Ким прекрасно должен знать, что конструктивного и долгого диалога у блондина бы ещё не вышло. — Но тебе повезло, что есть я для такого.       Господи, кто-нибудь, застрелите Мин Юнги, пока он собственноручно не наложил на себя руки, потому что это немыслимо, а сегодня только понедельник.

***

      Его зовут Ким Тэхен; и он самая настоящая дьявольская заноза в заднице. Намного хуже тех, что успел себе занести Намджун, пытаясь собрать книжный шкаф в их совместную квартиру с Хеджин год назад. А Мин Юнги пиздецки иронично — настолько иронично, что скулы до противного сводит в болезненной усмешке, — думает, сидя под деревом во время обеденного перерыва, что корейский испанец — это самая ебанутая смерть, которая могла бы быть за недолгие двадцать два года. Да и об этой информации он узнает через пару дней; и нет, почти что не от Джуна, успевающего обогнать этого новенького лишь в пару часов, потому что гений всего Сеула запоздался со своими долгами. Юнги же практически давится воздухом, потому что какие-то испанские фразы на разноцветных стиках невообразимо наводят желание убиться прямо под этим большим и старым дубом, а какие-то леденцы с непонятным вкусом вызывают больше горечь, чем сладость, хоть и пиздецки приторные на самом деле. Не то чтобы блондин их все перепробовал, но когда нужно было занять бескостный язык — ради сохранения благополучия в жизни, честное слово, и адекватных отношений с профессорами, — то эти конфеты как раз оказывались в кармане джинсов. Они жуть какие отвратительные, как и смайлики в конце предложений на мелких листиках.       Рассмотреть его у Юнги получается только спустя ещё один день, то есть сегодня, совершенно случайно напарываясь взглядом, пока сам этот Ким Тэхен не бегает в поисках старшего, оставляя за собой слюнявую дорожку, присыпанную сахаром. «Какая мерзость», — думает Мин и кривится, больше натягивая на голову капюшон от толстовки; и похуй, что он сидит под большой тенью позеленевшего дуба (потому что на дворе практически апрель), лишь бы его случайно не заметил этот привлекательный парень. И нет, блондину совсем не стыдно говорить такое, потому что корейский испанец действительно был слишком красивым, из-за чего Юнги лишний раз скалился: спать с таким сладким чересчур приторно. До диабета второй стадии и гиен в лицах Намджуна и Хосока, у которых скоро будет красоваться фингал под глазом (а он будет, потому что Мин Юнги держит свои обещания всегда… почти).       Мин прикусывает себе язык, пока пытается успеть подметить все мелкие детали у первокурсника, что вскоре собирался куда-то уходить, чиркая что-то в своем альбоме карандашом. Карамельный цвет кожи жжется так, словно пытается оставить слащавые ожоги с характерной пульсацией, а молочного шоколада волосы с легкой химической завивкой заставляют у Юнги пробудить чувство зависти, ведь даже у него несколько лишних тысяч вон не найдется на такую укладку — лишь важное и ценное, чтобы жить хорошо (и хорошенький той-пудель, что был удостоен самой великой юнгиевой любви). Особенно третьекурсник заинтересованно приподнимает бровь, когда видит отблеск тонких колец на левой руке, которой он пытается периодически заправить пряди волос за ухо, лишь бы те не падали на глаза; браслеты эстетично дополняют идеально-прекрасные ладони с длинными пальцами рук, из-за которых у Мина изрядно нервные окончания дергаются: его шершавые от игры на инструментах совсем портят образ настоящего ничего.       Самым забавным, пожалуй, Юнги выделяет такой потрепанный временем зеленый плеер с подключенными наушниками, из которых, вероятно, доносилась подобная «музыка», что была на вечеринке: такая же убогая попса, после чего блондин ещё два дня засыпал под потрясающий хип-хоп и благодарил соседа сверху, особенно перебивающего своим классическим Шопеном все музыкальные исполнения того вечера.       Ещё более смешным ему кажется то, что, имея деньги на химическую завивку, этот Ким Тэхен пользуется действительно стремным, но раритетным плеером. Юнги даже думает, что у его отца был наподобие такого, но сломался ещё до рождения младшего сына. Но, если честно, то весь студент из себя выглядит чересчур несоответственным в данной реале: дьявольски горяч внешне, а на язык — сплошная смерть и только; ему бы родиться полноценным испанцем без корейских корней, чтобы перестать мучить блондина, который периодически в свободное время уже выбирает для себя гроб на сайте и составляет завещание на Холли, ведь Намджун пошел нахуй со своим «promise, что твой синтезатор и система не пострадают». Мин Юнги именно тот человек, что чинит все после этого недоамериканца, копя ему билет в одну сторону без Хеджин.       Да и если так смотреть на студента издалека, то мысль о том, что от Ким Намджуна нет никакой пользы, действительно оправдывает себя. А Юнги бы со злорадной улыбкой сейчас смотрел на него, загибая пальцы, потому что «как один из самых гениальных студентов на счету у многих профессоров, ты вообще не можешь ничего толкового узнать об этом корейце». «Да, так как я не собираюсь потом ни с кем спать или более того, что ты там можешь предложить, чтобы вернуть себе репутацию». Ким Намджун — скучная гиена, на которую бы натравить Пак Чимина, но тот повадок на свои фетиши с кинками и испанский язык, чем идеально владел Хосок. «Покойся с миром и не смей больше заявляться ко мне с членами». Второй палец он обещает загнуть под «курсы английского, тебе они подойдут, не переживай; я специально подбирал», которые каким-то образом оказались для детей начальной и средней школы (а его ещё и приняли), и не то чтобы Мин так сильно возмущался, но ловил непонятливые взгляды снизу-вверх и «извините, аджосси, но вы совсем не понимаете английский? Мне кажется, вам уже поздно» стало последней каплей. «Мне двадцать! И что значит “вам уже поздно”?!» Мало того, что курсы оказались бесполезными для него, так ещё и состарился на лет тридцать уж точно.       Юнги бы продолжил этот список, по вечерам сидя за рабочим столом и открывая никем не виданный текстовый файл, в котором уже больше ста пятидесяти пунктов, чтобы предъявить Намджуну (и Хосоку, если выпадает на его нелегкую долю); сейчас у него дело поважнее — избавиться от навязчивого первокурсника со своей широкой улыбкой и восхитительным пением на испанском. Блондину очень неясным остается тот факт, что этот Ким Тэхен мог бы поступить в такой же университет, но в родной Испании; найти себе там большой круг общения, потому что здесь от силы человек пятнадцать, может быть, и разговаривают на испанском, и немного больше пятисот будут пиздеть на английском с давлением в виде Ким Намджуна. Да и весь он не сходится полноценной картиной на фоне сеульской жизни: ему бы в свободных шортах до колен и на один размер больше собственного носить футболку со стильными солнцезащитными очками, что завалялись в шкафу Юнги. Мин до противного уверен, что ноги Ким Тэхена не уступают ничем рукам, из-за чего подступает желчь к горлу — горчит и неприятно бьет по пищеводу, потому что все это бесит. А словарь, подаренный Хосоком после пары-тройки походов за переводом этих смазливых записочек, дельного не содержит; Юнги даже не имеет понятия, как им нормально пользоваться, молча о том, что пропахла книжка едким цитрусом Чимина и, — третьекурсник молится всем Богам, лишь бы это не было тем, чем может быть вполне, — слиплась в некоторых страницах. Про фразы на форзаце по типу «если ты составишь из подчеркнутых слов предложение, то узнаешь, что я хочу с тобой сделать ;)» или «me gustaría probar el sexo en la piscina pública contigo, cariño», или «y aún más quiero que me jodas en la cocina de Jin», чей перевод Мин Юнги никогда не хочет знать, как и пугающую n со знаком тильды (и, пожалуй, ещё более ужасающие фразы на свободных полях словаря, особенно тех, где слиплись страницы).       Юнги искренне не понимает, почему Хосок до сих пор не выкинул это грешное пособие обновленной камасутры, но почти сразу же вспоминает громкое, чуть ли не оглушительное на весь коридор «Хоби-хен! Мы обязаны попробовать макарену, добавив элемент шпагата!», отбрасывающее все вопросы. Просто Чон Хосок пиздецки добрый и знает, что все вернется двойным бумерангом, особенно если это дело имеет ужасающее дополнение «Пак Чимин». А мысль о том, что Сокджин-хен предложил познакомить этого неугомонного ребенка с бушующими гормонами со вторым неугомонным ребенком, который даже не обращает внимания на «fuck you» или «get the fuck out», или «fuck off» на обратной стороне записок, заставляет закрыться к херам в студии и пить виски. Желательно, часами, дабы спиться в худшем случае; в лучшем — лишиться памяти.       И Мин совершенно не замечает того, как периодически этот студент поглядывает в его сторону и кусает нижнюю губу, чтобы скрыть ухмылку — ту, от которой недурно так ведет не только на корке мозга, но и в штанах, мечтая запереться в ближайшем туалете и облегчить всю эту ситуацию. Юнги совсем никак не думает об этом, нет, это будет гнусная ложь, из-за чего за спиной он услышит смешки его друзей, а потом, как в самых лучших сказках, чересчур идеальную облепуху, отвешенную от самого разумного человека, вечно солидарного вместе с ним.       Правда, Юнги все же не настолько слепой, вполне себе видя, что этот Ким Тэхен грациозно потягивается, — словно готовится за один прыжок поймать в ловушку свою жертву, — напевая «es un juego que queda entre tú y yo. Tú y yo, tú y yo» достаточно улавливаемо для слуха не только третьекурсника, но и тех, кто так же само отдыхали снаружи университета, и встает с огнем в глазах, направленным на Мин Юнги. Если бы блондин сейчас пил воду, то обязательно бы подавился ею, потому что так смотреть на незнакомца, что старше тебя (и плевать на факт случайно секса с ним), нельзя ни под каким предлогом; но Ким Тэхену почему-то хочется разрешать, позволяя испепелять себя этим темным омутом — таким темным и глубоким, будто огромная бездна или черная дыра, из которых не выберешься живым. Но Мин Юнги немного все-таки владеет инстинктом самосохранения, не собираясь больше сгорать под этим испанским солнцем, согревающим намного лучше, чем настоящая огненная звезда, поэтому решает сбежать — прекрасно, если куда-нибудь нахуй в Антарктиду, — и стереть любую нынешнюю возможность создать контакт, дать волю к действиям, показать, что барьер практически сломан. Дотронься — рухнет в ту же секунду.       И Мин Юнги совершенно плевать, что он позорно спотыкается левой ногой, убегая так, как раньше никогда не бегал на уроках физкультуры, и слыша в спину легкое, с легким смехом «say the word, I'm on a one way. First I gotta follow your lead». Прекрасно, он ещё и на английском поет, как почти что носитель.       Ким Сокджин немного позже говорит ему, что споткнуться о левую ногу к удаче, но почему-то у Юнги отчетливое чувство того, что он влип в полную задницу.

***

      Как оказалось, его чувство совершенно не подводит, когда настает пятница. Принципиально, его удача выбирает самое дерьмовое время, когда можно доебаться до такой степени, что перспектива повеситься на том старом дубе покажется вполне себе потрясающей. Почему-то, как «забавно» думается блондину в промежуточные выпады из реальности, лучше случая не подобрать, чтобы лишний раз напомнить, в какой же он заднице.       А то, как неподалеку гиенится Намджун с Хосоком, дожидаясь Хвасу, ушедшую забрать свой заказ, нихуя не облегчает ситуацию.       Юнги искренне не понимает, как такой дьявольски притягательный парень со знанием страстного языка, сидящий напротив него, может настолько сильно прилипнуть к третьекурснику, что даже не остался рядом с ним после той неимоверно хуевой ночи. Кажется, любой другой человек на его бы месте понял, что ничего продолжать не хочет, а в клубе так тем более это больше имеет название «использовать и выбросить», но Ким Тэхен все ещё нечто. Нечто, заставляющее задыхаться от этого двойного века на левом глазу, потому что чересчур эстетично и иронично: напоминает его собственный правый глаза, будто какая-то гадкая судьба; от милой родинки на правом нижнем веке, более забавной на кончике носа и невероятно обворожительной на нижней губе; от идеальной линии челюсти и яркой, будто специально освещенной искусственным светом, карамельной кожи, от которой, — Юнги дает почку, потому что сердце слишком дорого и ни за что, — такое же сладкое послевкусие останется на кончике языка, если провести им по линии скул.       — Sé que soy guapo, nene, pero si sigues haciéndolo, no me contendré, — соблазнительно тянет первокурсник, а Мин давится воздухом, быстро отпивая из своего стаканчика холодный американо. Ему бы сейчас ледяной душ и чего-то столь дерьмового, чтобы забыть об этом, как и о своих друзья, решивших ещё и снимать это.       Юнги клянется, что сломает Намджуну пару ребер, а Хосока запрет в подсобке с Чимином, если не купит в ближайшем секс-шопе наручники для них.       — Господи, объясни, какого или что нахрен тебе нужно от меня, — буквально ноет блондин и только сейчас подмечает, что Ким Тэхен вернул себе родной темный цвет волос с все то же легкой химической завивкой. И не то чтобы раньше он не был горяч, но, по всей видимости, этот парень решил усложнить жизнь всем: начиная Мин Юнги и заканчивая девушками с парнями, пускающими слюни на такого превосходного студента — невероятного и сексуального, что третьекурсника уже тошнит от обилия хороших прилагательных, которые ранее минимум использовались в его жизни (не включая Холли, который смог завладеть черствой душой блондина).       — Preferiblemente una repetición de esa noche, porque eres demasiado dulce, — слегка дует губы Ким, переложив кимбап из своего подноса в поднос Мина, что так и не смог за эти несколько минут притронуться к своей еде. — Todavía no he tenido tiempo de chuparte la polla. — Брюнет подмигивает и ловко палочками отламывает небольшой кусочек кодыно чорим, отправляя себе в рот с беззаботным взглядом, направленным исключительно на застывшего Мин Юнги.       Что бы он там не сказал, но блондин всем нутром уверен: ничем хорошим это не закончится, если это порождение Сатаны будет сидеть напротив него, поедая и отдавая свою еду ему; потому что хищные взгляды остальных студентов существуют, и будь Мин Юнги хоть малейшее дело в их сторону, то он бы испугался. В данной ситуации абсолютно похуй, однако остается неприятный осадок того, что и убить его не смогут из-за этой туши с широким воротником белой футболки, поверх которой была максимально легкая рубашка чуть больше размера. Сейчас бы крепкими грудными мышцами завлекать Мин Юнги. Прямо перед его едой. «Какой номер психбольницы?» — подсознательно скулит парень, пытаясь вспомнить слова бармена ещё двухмесячной давности, когда даже этот человек с железными нервами не выдержал бухого стриптиза Намджуна под ободряющие крики Хосока и вылетающие купюры из кошельков таких же обдолбавшихся посетилетей.       Блондину бы втащить ему по лицу за то, что периодически берет его танмуджи или кимчи из зеленого лука, но Юнги сильно тормозит то, как его друзья, перестав снимать, взяли перечницу и солонку и стали имитировать поцелуи этими вещами. Как же Мин мечтает о том, чтобы один из них подавился этим перцем, а второй умер от избытка соли; лицо Ким Тэхена, что поджал щеку ладонью, смотря умильно-пожирающе на хена, совсем не помогает в данной ситуации. Особенно его внезапно оказавшиеся палочки с небольшим куском тофу перед губами третьекурсника, из-за чего тот ненавистно краснеет и устрашающе готовится кинуть тарелку с рисом прямо в его идеальные — почти как у айдола, если бы он был им, — черты с самодовольной улыбкой в краешках губ.       — Убери свои палочки, пока я тебе их в глотку не запихнул, и свали отсюда к херам собачьим, — скрипит зубами Юнги, пока Тэхен пару раз моргает и отщипывает у него кусочек куриного бедра в панировке.       Мин Юнги искренне не знает, как у него в Испании принято, но бьется об заклад, что у этого парня просто-напросто стальные яйца, раз даже на такой зловещий тон он реагирует достаточно спокойно. Будто это не ему угрожает блондин, и он прав: за пару столиков от них все ещё гиенятся Намджун с Хосоком, подавившись розе токпокками от желания младшего накормить их хена — того, кто с непонятным выражением наблюдает за Кимом, что вытаскивает из рюкзака контейнер со сладким воздушным рисом и… жареным хлебом? Что ещё за новый уровень подката или Бог знает, чего этот Ким Тэхен пытается добиться, отдав большую часть своей еды не настолько нищему Мин Юнги. Кажется, дурдом не спасет больше.       — Это что за пиздец? — озадачивается блондин, чувствуя приятный запах корицы с медом и жженым сахаром, который обычно отдает легкой карамелью (если говорить, конечно же, за десерты Джин-хена; Тэхен (не)много не Сокджин. Он вообще не хен, но почему-то так же пытается соблазнить). У Юнги все больше вопросов к испанской культуре, раз прямой ответ в виде ухода, пока твой партнер на ночь в отключке, не значит абсолютно ничего. «Полное нихуя», — думает Мин и тяжко выдыхает, мечтая свалить отсюда, однако верит где-то глубоко внутри: эта груда крепких грудных мышц и относительно рельефных бицепсов остановит одним лишь взмахом ресниц, не произнося ни слова.       Блондин готов шарики за ролики вновь загнать, ведь с настоящим трудом избавился от образов той ночи, а теперь возникло это ебучее освещение и весь из себя восхитительный парень, продолжающий говорить на испанском. Как будто специально, потому что Мин Юнги полностью дал знать, что ни на грамм не понимает его слова, не пользуясь телефонным переводчиком — тупо и неточно чаще всего, в отместку говоря с ним на корейском (и это не потому, что за два года Юнги до сих пор не может адекватно вступать в диалог на английском, нет; это потому, что Ким Намджун — умная сволочь, закатывающая глаза от своей «гениальности»).       — Es torrijas. Tan delicioso y dulce como tú, así que pruébalo, querido. — Кивает Ким и необычно — как-то квадратно и слащаво — улыбается, пока Юнги косится в сторону друзей; видит, как Хосок активно жестикулирует, якобы пытаясь объяснить, что это какой-то испанский десерт — неимоверно вкусный испанский десерт, после которого чудесное послевкусие и сытый желудок. Юнги клянется всему на свете: его уже тошнит от любых сладостей, особенно от Ким Тэхена, приставшего навязчивым хвостиком. Повесь лишь ошейник — вот тебе ручной песик, обожающий ласку.       Себе Мин обещает познакомить Хосока с этим чудаком, чтобы они дружно между собой спелись и никогда не приходили к нему в любом случае. Даже когда Пак Чимин отправит собственное секс-видео, перепутав порно-сайт с мессенджером и номером Чон Хосока, — нет и ни за что Мин Юнги не будет помогать подобное забыть; ему бы самому забыть обо всем этом, отучившись последние пару лет в спокойствии, то есть без испанских пристрастий, блядских кинков и Ким Тэхена.       — Почему ты до меня докопался? Я даже имени твоего не знаю, — лично от тебя — недоговаривает и хмурится кареглазый, качая головой, пока парень напротив щебечет о своем имени и постепенно сбавляет тон голоса ещё ниже. С таким бы озвучивать порно-фильмы или работать в сексе по телефону в компании Пака, но никак не учиться в черт пойми каком факультете — великий Ким Намджун так и не смог выяснить, — и не приставать к тихому третьекурснику, что пытается свести с концами жизнь сейчас, потому что заебало конкретно все: ситуация, надоедливый брюнет и гиены-друзья.       — Me excitas como el flamenco en una fiesta nocturna, — хрипит Ким, а Мин почему-то думает, что, только произнеся слово «фламенко» — единственное, что понял он из испанского, не беря в учет фиесту, — должен ворваться Пак Чимин, сшибая наповал группу студентов уж точно. Особенно своим кроп-топом с пиздецки рваными джинсами, пытаясь заставить Хосока напялить это же; «только для концепта, обещаю, хени». Почему-то его концепт обычно отзывается ещё и на Чон Чонгуке, неудачно попавшим в список кинков, пытающимся каждый раз избегать с ним встреч и пропадать из университета в кафе Джина, ведь тот почти сделал табличку с лицом первокурсника и громоздкой «Пак Чимину вход запрещен. Если ты попробуешь сюда проникнуть, то ценой своей жизни или детородного органа — на твой выбор».       — …Иди нахуй, может быть? Что ты несешь? — секунду «думая», что можно ответить, фыркает Юнги и отодвигается, потому что именно сейчас Тэхен стал как-то чересчур близко к нему, облизывая губы и откусывая один из своих кусков хлеба; так соблазнительно и увлекательно, что у старшего чуть ли челюсть не падает от такого вида, а те, кто на них ранее мог пялиться, даже присвистывают. Что за хуйня?       — Es tan dulce, ¿sabes? — сглатывая пережеванный кусок, отвечает ему беззаботно брюнет с тенью улыбки и облизывает свои блядские блестящие губы из-за сучьего меда, что сравниться не может с карамелью Кима. Юнги почему-то ещё больше уверен, что через месяц она вся сойдет, оставив легкий медный оттенок с привкусом белого шоколада и похода к врачу: сплошной диабет на фоне кариеса и ожирения.       — Иди нахуй?! У меня нет рядом словаря! — чуть ли не вопит Мин, пытаясь припомнить, куда мог выбросить «это», таящее в себе призыв какого-нибудь инкуба в лице Чон Хосока; у Пак Чимина иначе быть не может, а извращенские фантазии испугают само дьявольское порождение или сутенера. Кажется, именно такое становится обоснованной причиной того, почему Чимин не работает в сфере секса? Обслуживания? Блондин вообще не уверен с тем, какое сюда слово подойдет для спермотоксикозного человека с испанской глубинкой.       — Iré, pero solo a la tuya, — ещё более простодушно отвечает Тэхен, из-за чего неподалеку Хосок чуть ли не валится со стула под стол с диким беззвучным воплем. Либо это сигнал, призывающий бежать отсюда в пизду мира и менять университет, а лучше пасти где-нибудь в горах Сораксан овец и питаться святым духом, либо кого-то он убьет совсем скоро.       У Мин Юнги все ещё вопрос в том, как испанцы посылают друг друга, когда не хотят больше видеть того или иного человека; ну, или дают знак, понятие, что угодно, лишь бы прекратить любые связи, потому что это какой-то настоящий мазохизм или садизм — чей случай уж рассматривать; ну, или пару отборных матов, потому что у третьекурсника талант на запоминание нецензурной брани любого языка — это и было его первым шагом в изучении английского. А ещё больше у Мин Юнги возникает страх, ведь этот Ким Тэхен откусывает небольшой кусочек того же хлеба и, держа его зубами, приближается к нему, намекая взглядом на разделение злоебучего лакомства напополам.       Юнги слышит охуеть какой оглушительный смех со стороны стола друзей, а после настолько гадко готов улыбаться, несмотря на всю сложившуюся сейчас ситуацию, потому что Хваса проходит мимо них и садится к подошедшему недавно Чонгуку; перекладывает ему в поднос пакет с несколькими чуррос и приличную порцию сырного рамена под возмущенное «эй» от Кима, который моментально получает средний палец с милой улыбкой в ответ.       Хоть что-то действительно удачное.

***

      Через полторы недели Мин Юнги повторно проебывается в своей жизни так, что пасти овец в горах Сораксан кажется слишком заманчивой и предприимчивой идей, потому что хотя бы не сдохнет от холода; да и с теми, кто не потребует от него секса или не попытается флиртовать на том международном уровне, будто блондин является каким-то дипломатом или послом, получающим со стороны корейского испанца миллионные комплименты… если эти предложения, конечно же, комплименты, в чем он совершенно не уверен.       Да и если честно, то плевать, потому что напиться в каком-то клубе, в одиночку, решая отпустить все невзгоды по совету Хосока, любезно помогающему порой понять смысл высказываний со стороны Ким Тэхена, а потом с этим же Ким Тэхеном вновь переспать, но у себя в студии, — проебаться с такой мать его силой, что сам Ньютон, — если память блондину не изменяет со школьного курса, — охуел бы. И нет, Юнги точно не против секса с ним под влитую бутылку хорошего виски, однако оказаться у себя дома, — крах и поражение в войне приторному испанцу с корейскими корнями, что решил разрушить всю жизнь Мина под основание.       Он даже не помнит, как напоролся на него, беря себе в компаньоны по бутылке — и по постели, как оказывается, — и плюя на очередные испанские подкаты с томным шепотом куда-то в районе уха и невесомыми бархатными поцелуями, что завлекли настолько сильно Мин Юнги; а он, по всей видимости, не собираясь ни с кем трахаться сегодня в клубе, с любезностью вызвал им такси в свою квартиру-студию и, увлекаясь ягодными губами с черным омутом в глазах и в стильной черной рубашке с парой расстегнутых сверху пуговиц, затащил только с одним предвкушением. «Надо было просто остаться с Холли и пить пиво с заказанной пиццей», — думает с явной усталостью Мин и тяжко выдыхает, даже не открывая глаза: страшно увидеть то, чего он ни за что не хочет видеть и признавать. Никаких шансов нельзя было давать этому парню, а Юнги просто полный тупица, что ещё и привел к себе, выдав адрес.       Он даже жалеет в том, что не научил своего той-пуделя быть агрессивным в сторону чужих людей. Кто знает, может быть, это помогло бы, и Ким Тэхен, испугавшись и хорошенько взбодрившись, сбежал бы из его студии одним лишь громким лаем.       Мин почти что прыскает со смеху, чувствуя влажный язык своего любимца, из-за чего приходится перевернуться на спину и зажмуриться. Он крайне сильно любит Холли, но порой этот парень слишком ванильный, требующий от него нечто нереальное в такое тяжкое утро, которое теперь совсем из головы не выбьешь за несколько дней — уйдут годы, вероятно, особенно если первокурсник будет заявляться к нему, все чаще открывая свой лоб, потому что типун тебе на язык, Мин Юнги, ты проебался по всем невидимым пунктам. «Ты выглядишь ещё сексуальнее, когда открываешь свой пиздецки идеальный лоб», — резко вспоминаются в подкорке мозга, а Мин недовольно стонет и подбирает все маты из своего словарного запаса. «You’re in deep shit» как нельзя лучше подходит, хоть это и было настоящей правдой: слишком мягкий и аккуратный, что появись хоть там одна морщинка, все равно останется прекрасным.       Но кто вот ещё готов сравнивать сексуальность по лбу, кроме Мин Юнги? Никто. Лишь бы ещё одним кинком не обзавестись.       Однако Мин Юнги до сих пор помнит это заводящее «y yo no aguanto otra noche sin ti» прямо в ухо, пока Ким Тэхен проезжался своей задницей по охренительно вставшему члену и периодически оттягивал мочку уха за серьги-кольца; неудивительно, что она все ещё пульсирует, а на груди — прямо возле левого ареола — жгучий засос, из-за которого ещё могут постебать, особенно Джин-хен, если узнает.       Он только сейчас понимает действительность проебанной реальности, поэтому судорожно затихает и прислушивается к посторонним звукам в его студии, что могли бы издаваться не его собакой. Кажется, Юнги даже забывает дышать, заламывая себе пальцы от нервов, потому что эта сука-судьба никогда его особо не любила, подсовывая все самое дерьмовое прямо под нос. «Споткнуться о левую ногу к удаче». Ага, ещё бы, кто дальше будет пиздеть третьекурснику, переживающему — выживающему — настоящий апокалипсис наяву? Мин искренне надеется, что Ким-мои-корни-как-и-паспорт-не-говорят-за-принадлежность-Намджун и Чон-люблю-Испанию-но-уберите-Пака-ради-всех-щенков-Хосок отсутствуют при любом ключе.       Блондин выдыхает именно в тот момент, когда осознает сквозь весь этот шум мыслей, что задохнется — «может, оно было бы и к лучшему?», — следом открыв глаза и сощурившись от ярких лучей солнца. «Определенно тут шарился», — думает кареглазый и ещё больше расслабляется, когда замечает пустую половину кровати, так ещё и холодную: свалил ещё до возможности Мина увидеть сон в быстрой фазе, видимо, «мстя» за первый их случайный секс. И даже этот он считает «случайным» сексом, с явным удовольствием говоря таксисту что-то наподобие «если вам нужна дополнительная прибыль, то можете заснять секс на заднем сидении… а ещё у вас не найдутся наручники?» Мин Юнги молится, намереваясь, кажется, вскоре действительно поставить свечку в церкви и исповедоваться святому отцу, лишь бы не уезжать домой в полицейской машине или ещё похуже — за решетку в участке.       Незабываемое лицо водителя, что, по всей видимости, устал уже от подобных вызовов, легко вспомнить, чем окончание по времени их очередного перепихона. Почему-то думается: Ким Тэхен — лютый зверь, готовый в ночи пожирать своих жертв за один клац безупречно ровными зубами с отбеливанием. Мин Юнги честно завидует ему белой завистью, потому что нельзя быть таким великолепным; или, как бы решил выебнуться своими знаниями Джун, заказывая килограмм серпантина с шарами-крабами (хер его знает для чего, но выяснять Мин не собирается), «magnificent man», обязательно подмигивая из чувства издевки. Как помнится, именно своим английским он смог привлечь Хеджин, из-за чего Юнги сочувственно смотрит и гладит её по спине, — лучше быть с глухим, чем с Кимом. Однако некая нега в виде эйфории все-таки берет свой верх, ведь только Мин Юнги становится основным блюдом и всеми возможными вариациями для Ким Тэхена, который, вероятно, ни слова не понимает на корейском.       Для Юнги все больше это становится забавным, потому что он словно шут, пытающийся объяснить на немом языке предложения человеку, что меняет свои маски по щелчку пальцев: от доброты до игрового азарта с оравой пошлых чертей в глазах. Такое он мог видеть только у чересчур возбужденного Пак Чимина, готового чуть ли не участвовать в боях без правил или с Чон Чонгуком, которому с тяжелым отсутствием выбора приходится унимать этого брюнета. Мин порой размышляет о том, что Чон с диким удовольствием сломал бы ему нос, но сугубо из уважения к хену сдерживается и сбегает при первом же подкате на испанском.       Мин бы тоже сбежал, но Ким Тэхен уже успел въесться и в его квартиру, оставив за собой шлейф из чего-то фруктово-ванильного с мускусом на второй половине постели; придется стирать белье, чтобы избавиться от присутствия нежеланного «гостя» в его тихой обители с чаще всего закрытыми шторами. И любому другому Юнги бы втащил за то, что этот человек решил «похозяйничать» в его студии, но Тэхена хочется приложить об кафель в ванной и следом же обработать свое «творение». По смешному видится, что блондин даже оставил бы ему поцелуй в ушибленное место. Боже, как противно.       Он потягивается, сидя на кровати, а потом поднимается в легком удивлении, что сил хватило напялить боксеры после кинкового секса с чудо-парнем; по крайней мере, мысли о том, что это Ким мог «помочь» напялить нижнее белье, яро стараются остаться в стороне и огромным комом выброситься самостоятельно из головы.       Лишний раз Мин пробегает взглядом по всему помещению, стараясь заметить признаки чужого присутствия, но лишь напарывается взглядом на прикроватную тумбу с тарелкой очередного пожаренного хлеба или тоста, если конкретно выражаясь, но с томатами? А также ненавистный кекс с ярким ароматом апельсина, не сделавший ничего Юнги, но он уже просто не выносит все сладкое. Помимо этого блондин замечает записку на крошечном листе бумаги, что Ким Тэхен сумел найти вместе с ручкой.       И, о Святые Небеса, она на испанском! Вот же удивление, правда, Мин Юнги? Однако Юнги действительно приходит в состояние шока и конкретно дерганого глаза, когда видит ещё больше непонятных предложений. «И что за ебучий перевернутый знак вопроса?»       — Это обозначение начала вопросительного предложения в испанском, — позже поясняет Чон, приподнимая бровь и разминая шею перед тренировкой. Честно? Хосока максимально уже подъебало постоянное присутствие хена, когда тот понятия не имеет, что этот новенький пишет или говорит ему; и Мина можно понять, да, но сам Чон не врубается, почему тот не может использовать хотя бы для записок всратый переводчик? Кроме варианта «влюбился, но отрицает» ему ничего не приходит на ум.       — И нахуй он нужен? — все не унимается Юнги, равняясь в шаге с другом.       — Я откуда знаю? У меня нет филологического образования, и не я основатель испанского языка, — возникает брюнет, хмурясь от настолько идиотского вопроса. Ему даже кажется, что пора свести хена с этим Ким Тэхеном, лишь бы он отстал от него; и так хватает проблем в лице Пак Чимина, сообщившего, что не придет сегодня — наконец-то молитва была услышана за три месяца — из-за срочных дел. А Чон Хосок бы помог просто из вежливости и только, если бы младший попросил его, но настаивать все-таки не стоит.       — Тогда можешь мне перевести эту записку?       — Ты точно хочешь знать её содержание, хен? — поддает смешок Чон и ещё раз мысленно перечитывает её, с радостью пытаясь постебаться над смайликами в конце, но все-таки решает промолчать. Зная Юнги, Хосок никогда бы не поверил, что его хен будет так стремиться узнать предложения от назойливого первокурсника. Он бы давным-давно выкинул её в ближайшее мусорное ведро и забил бы огромный болт, но отрицающий интерес все-таки в нем берет верх.       Юнги невероятно скептически на него смотрит, мол, «ты серьезно думаешь, что я бы приперся сюда и стал задавать такие тупые вопросы?» Чон даже считает, что блондин бы сейчас с удовольствием где-нибудь покончил с жизнью, не будь эта какая-то глупая детская «игра» в кошки-мышки между ним и первокурсником настолько притягательной. Как будто медом помазано именно для Мин Юнги.       Чон зачитывает содержание вслух на корейском, под конец стараясь удержаться от вырывающегося смешка, потому что ввести Мина в ступор — нужно быть настоящим волшебником, которого обычно заказывают на дни рождения детей; ну или как старались делать родители Чона для него и старшей сестры. Фраза «я умею делать невероятный чуррос» с подмигивающим смайликом на конце вообще убивает все живые остатки блондина, что теперь и вариант с овцами перестает рассматривать — найдет и там, оставляя свои извращенские и слишком любовные записки.       — Почему он такой… спермотоксикозный? — кривится Юнги, будто съел половину лимона за раз, замечая до ужаса хитрое лицо Хосока с едким смешком, потому что «я тебя предупреждал и спрашивал несколько раз». В данной ситуации виноват только сам Мин Юнги.       — Прямо как Чимин, да? Поэтому им нужно подружиться.       — Тебе же будет пиздец.       — Тебе тоже будет пиздец, Юнги, — хмыкает брюнет и скрещивает руки на груди в легком непонимании. — Откуда у тебя вообще эта записка? Когда вы успели в шесть утра увидеться, если ты так часто любишь опаздывать на первую пару?       — Я переспал с ним снова, — закрывает руками он лицо, чтобы избежать испанского стыда, потому что «друг» прыскает со смеху от его слов, не собираясь больше сдерживаться. Юнги определенно вычеркнет его из круга друзей, когда придет свое время, а оно точно скоро настанет.       — Я, конечно, советовал тебе отдохнуть, но точно не так, хен, — он в «поддержку» хлопает Мина по плечу, пока тот старается отпихнуть от себя руку и не взвыть от отчаяния и страстного желания оторвать Тэхену язык с руками, потому что больше невозможно.       Хосок, на самом деле, замечательный друг, ведь решает промолчать с тем, что этот Ким Тэхен стоит вдалеке от них в тени, облокотившись на дерево, и слегка скалится с прищуренным взглядом. Все-таки Юнги-хену стоит успокоиться, а дело за малым останется на плечах Чона и, возможно, Намджуна, если тот будет меньше всех гиениться.       Брюнет уверен: нет, он будет. Ещё как.

***

      По правде говоря, Чон Хосок совсем небольшую крупицу своей души завидует Мин Юнги, потому что лучше бы он тоже не понимал и совсем не знал испанского языка, чем иметь такую ебанутую ношу в лице Пак Чимина с огромной любовью либо к людям, владеющим этим языком, либо к людям, подходящим под его кинки, либо просто с повадкой на члены. Брюнет совсем не исключает варианта Юнги-хена со спермотоксикозом — иначе подобное не объяснить, как бы не пытался. А искать ещё причины, почему Пак Чимин такой заводящий, просто не хватает сил, особенно после изнурительных тренировок вне университета и с ним.       То, что этого человека вообще обожают некоторые профессора, остается немыслимой тайной для каждого студента, знающего или слышащего имя Пак Чимин. Его и ставят чаще всего в постановку номеров вместе с Чоном, из-за чего тому пришлось с ним познакомиться и поведать свои достижения.       И будь они прокляты — поездки в эту чертову Испанию, привлекающую своим антуражем и частыми победами в свое школьное время без каких-либо заминок или бесящего корейцами с огромным желанием выучить испанский язык, а ты просто из-за человеческой доброты не можешь ему отказать, осознавая степень своей ошибки. Ведь Пак Чимин исключительно запоминает пошлые фразы, услышав их в какой-нибудь сопливо-романтичной мелодраме с корейскими субтитрами, экспериментируя на бедном Чон Хосоке. Брюнет даже думает, что всемирно известный фильм «Три метра над уровнем неба» оказал ключевое воздействие, насыщая все испанской страстью хрупкое с виду тело Пака с резко пробудившимися гормонами, будто тот находится в пубертатном периоде.       Да и сам Пак Чимин, наверное, не знает, что им особенно движет в сторону Чон Хосока: исключительно платонические с интересом тестировать соблазнительные предложения на старшем или сексуальные отношения, направленные на получение «лакомого» кусочка на чье-нибудь постели или хоть на профессорском столе — плевать, лишь бы подарить потрясающий минет с не менее потрясающим сексом. Не зря же он уговорил Джина поделиться секретом печенья, а после стать врагом номер один в его списке из-за точной формы маленьких, но вкусных и аккуратных членов. Если честно, то Пак бы ещё раз это повторил, лишь бы действительно попробовать самого Хосока, потому что даже ворчливый дед Юнги смог легко соблазниться новеньким первокурсником, переспав с тем. Чем хуже Чимин? Ничем, просто надо было больше добавить карамели на то печенье.       Да и Пак Чимин сам бы переметнулся на корейского испанца, будь тот хоть немного в списке кинков, в который удачно попадают Хоби-хен и Чонгуки, вечно убегающий куда подальше, когда видит этот приближающийся шторм. Не то чтобы младший не смог бы выдержать Чимин-хена, но лишний раз не хочется тратить на все это силы и бесполезное взаимодействие, потому что станет только хуже — пройдено хеном, до сих пор мучающимся с этим вихрем. Поэтому Чон Чонгук предпочитает тихо себе заниматься монтированием видео и съемкой, обучаясь на режиссерском, сохранять искреннюю любовь к чуррос и проводить время чаще с Хвасой, потому что она самая адекватная из всех них. «Без обид, хены, но кто-то из нас должен выжить».       — Чимин, нет, нельзя так, — вымученно сдувает прилипшие пряди волос ко лбу, что не успели высохнуть после душа из-за многочасовых тренировок перед отчетным фестивалем.       — Я думаю: можно, а ты слишком измученный, поэтому я предлагаю сейчас массаж, хен, — ластится младший и мило хлопает ресницами, чтобы привлечь ещё больше внимания. Он бы с удовольствием сейчас надул свои пухлые губы с блеском со вкусом какого-то персика, но хочет оставить все самое сочное напоследок. Все-таки к уставшему человеку нужен немного другой подход.       Чон Хосок сейчас с большой радостью хотел бы получить ответ на свой главный вопрос: «На кой черт ты ко мне пристал? Это что-то вроде любви или чего?» Но сам Пак Чимин до сих пор не понимает, частично отшучиваясь и пожимая плечами, чтобы вскоре вернуться к своим соблазнительным подкатам, на которые Чон Хосок дает себе трезвое «ни за что не отвечать». Не хочет никаких интрижек, а тем более Пак Чимин выглядит именно как тот самый человек, что боготворит жизнь без забот и берет все, что преподносит судьба прямо разом — ни один грамм не оставляет позади; поэтому Хосок совершенно не хочет в это вплетаться, чтобы остаться неким пустым сосудом, в котором когда-то была жизнь из-за одного придурковатого сокурсника.       — Нет, Чимин, — закатывает он глаза, дергаясь от испуга, когда замечает стремительно пододвинувшегося младшего к своему лицу. Он определенно знает, что может сейчас произойти, так что обыденно сглатывает скопившуюся слюну и медленно моргает, пока брюнет перед ним томно смотрит и слишком нежно говорит о какой-то плети со сворованным еле как фартуком Сокджин-хена и лопаткой. Как он вообще остается живым? — Так блять, уймись к хуям тоже, Пак. Мне хватает изнывающего Юнги-хена.       — Sé qué posturas podemos probar esta noche, — практически касается губами чужих губ Пак, смотря все ещё в глаза, — hasta que Jin se enteró de la desaparición.       — Пошел бля вон, Чимин, серьезно, — максимально спокойно — конечно, насколько это возможно, — произносит Хосок и видит легкую усмешку со стороны младшего; то, как он ещё раз пробегается взглядом от губ к глазам и, облизывая свои собственные с тихим причмокиванием, опускается на стопы (разница в росте бывает ощутимой вполне). В этот раз, как и в прошлые, победа достается Чон Хосоку.       Он провожает его взглядом с тяжким выдохом и улавливаемым «te esperaré… сколько потребуется на это», а после с трудом успевает нормализовать пульс, потому что Ким Тэхен ещё более незаметно подкрадывается к нему с недоверчивым взглядом и кривой «улыбкой», видимо, из-за последнего столкновения с Юнги несколько дней назад. На этот раз события развиваются намного смешнее, чем можно было ожидать.       — ¿Qué quieres? — приподнимает заинтересованно бровь Чон и скрещивает руки на груди, предварительно поправив лямку рюкзака на плече. Удивительно, но апрель в этом году выходит каким-то чрезмерно жарким, будто начало июля; возможно, что это как раз из-за новенького, приехавшего из Испании.       — Es preferible dejar a los Yoongi solos. — Хмурится брюнет, а Чон прыскает со смеху, заставляя того удивиться. Неужели этот Ким Тэхен подумал, что Юнги-хен заинтересовался в нем? Боже упаси, Хосок лучше сломает себе шею, потому что вытерпеть ворчливость и жесткость Мина выше всяких похвал, а то, как он достает этими тупыми записочками, уже изрядно вымораживает.       — Por favor, controla tus celos, — мягко отвечает ему вскоре Хосок, из-за чего на лице младшего ещё больше возникает непонимание. Такой невинный, ей-богу, он не понимает, как такой милый парень может настолько сильно смущать его хена. — И можешь со мной говорить на корейском, я не такой глупый, как некоторые.       — Но как?       — Ты серьезно думаешь, что человек, умеющий говорить на испанском, не заметит порой те самые особенности говорящего на другом родном языке? — фыркает Чон, а потом вновь добродушно ему улыбается, благодаря чему Ким немного расслабляется и кусает нижнюю губу. — Ты, может быть, и вырос в Испании, но смесь звуков иногда выдает твои истинные корни.       — Дерьмо, так и знал, — щелкает пальцами Тэхен под смешок Хосока, который все ещё ждет умопомрачительных рассказов от младшего, принявшего частые походы Мина к нему за «симпатию». — Извини, что подумал, будто Юнги-хен заинтересован тобой. Ты действительно хорош, но так просто отступаться от него я не готов, хоть задави грузовиком.       Чон приподнимает уголок губ, потому что так или иначе, но черты страстной Испании прослеживаются в этом парне как нельзя лучше.       — Скорее, я бы попал под грузовик, если бы Юнги влюбился в меня, — он слышит приятный басистый смех и вполне себе понимает, почему у его друга мог появиться кинк, да и тем более небольшой отрицающий «crush», как выебывается среди всех Намджун. — Но ты же понимаешь, что хен совершенно не ладит с испанским? И то, что ты пытаешься с ним флиртовать на этом языке, никуда не приведет?       Ким Тэхен, кажется, впервые находит себе достаточно прекрасного друга, от которого можно узнать информацию о Мин Юнги с огромным избытком, наконец-то нормально общаясь на своем родном корейском. Чон Хосок уверен: этот брюнет пиздецки как нравится его другу, потому что иначе он вправит мозг ему.       Пока что Хосок не видит никаких минусов в том, чтобы познакомить Тэ с Чимином.       Он определенно пожалеет об этом.

***

      Юнги обещает размазать Тэхена по асфальту, если тот ему вновь попадется. И клал он хуй на его пение — то, что вытворяет этот парень, никуда блять не годится. Какой вообще придурок решит, что флиртовать в стране, в которой буквально крупица говорит на испанском, будет наигениальнейшей идеей? Ладно, этот титул ранее был присужден Пак Чимину, но каким боком Ким Тэхен решил это испытать, будучи полноценным корейцем — со знаниями о культуре, умением говорить, читать и писать, — на каком-то единожды подмеченном третьекурснике? Это вообще остается загадкой Жака Фреско.       Однако, Юнги ни за что не забудет очередную встречу, но уже в кафе Джина, пока блондин пытался нормально свести музыкальную дорожку в своем ноутбуке с надетыми наушниками. Помнит этот безмятежный взгляд, от которого порядком устал и даже перестал в какой-то мере обращать внимание, но вскоре буквально давится своим кофе, когда слышит идеально чистый корейский говор с поставленным небольшим пакетом на стол. Невозможно смотрит на него, будто это какой-то страшный сон, где знания языка передаются блять через постель, а потом с опаской берет этот пакет в руки.       С негромким «у тебя прекрасный трахабельный членик» смотрит на пачку с пастой в форме небольших членов и слышит, как давится водой Джин, чуть ли не поскальзываясь на полу и падая на одного из своих работников. Эта пачка практически сразу летит обратно в Ким Тэхена, что яро срывается с места и убегает прочь под отборный мат Мин Юнги и не менее громкие предупреждения Ким Сокджина.       Кажется, после этого Тэхен понимает, что лучше не слушать Чимина с его советами по ухаживанию. Летящего в его сторону ножа ещё не хочет, но Юнги — с огромным волнением, заключая в свои объятия, потому что хен весь из себя иной, да и строптивостью намного лучше выделяется: Ким Тэхена никогда не привлекали те, кто легко сдавался под его чарами, ведясь на внешний вид больше, чем внутренний. Поэтому к Юнги-хену пришлось присматриваться, особенно на той студенческой вечеринке, на которой третьекурсник выглядел немного потерянно из-за разбежавшихся друзей и недовольным от такого огромного количества народа.       Почему-то без удивлений ему идеально подошла любимая тэхенова песня «Otra Noche Sin Ti», заслушанная до явных дыр ещё до уезда в Корею, но полюбившаяся вдвое сильнее после незабываемой ночи с Мин Юнги, чье имя было легче легкого узнать. Только щелкни пальцами — и нужная, но неполная информация у тебя в руках, пока хен пытается старательно вычеркнуть тебя из памяти. В случае с Кимом, то у того всерьез не существует никаких стоп-слов и прочего рода вещей, которые могли бы повлиять.       Он просто идет напролом, не замечая ни одной преграды, выбрав немного сложный и раздражающий путь, потому что Юнги практически ни одного слова не понял с его уст. Возможно, оно и хорошо? Ничего не хочется проверять после летающей пачки макарон в форме пенисов, которую, без малейшего понятия где, мог достать ещё один новоиспеченный друг, Пак Чимин, хитро улыбаясь на неуверенный взгляд. Может быть, Ким бы и сделал когда-нибудь «такой» подарок, но определенно не сейчас. Просто Чимин слишком любит торопить, как он понял.       На вопрос же «как ты смог втрескаться в такого незаурядного хена» Тэхен лишь пожимает плечами, про себя вспоминая жилистые руки с тонкими фалангами и слегка шероховатой кожей, выдающей увлеченность в игре на инструментах; хотя по началу Ким крайне сомневался на этот счет, надеясь, что Мин не так часто дрочит, стирая себе руки. И нет, ему не противно, но если бы он знал об этом телепатически раньше, то ещё быстрее бы перебрался в Корею, сообщая на днях своей бабушке, что влюбился, ведь она с радостью поддержит внука. А если так посмотреть, то Тэ даже отрицать не станет, что имеет кинк на руки этого поистине удивительного человека, не ведущегося на его испанские подкаты, в ответ намного чаще посылая исключительным матом. Идеальный вариант для такого чокнутого, как Ким Тэхен.       Он чаще всего вспоминает вид конкретно затраханного парня со сбившимся дыханием и прилипшими из-за пота ко лбу волосами с чётким запахом секса под шлейф крепкого виски и какого-то свежего одеколона, чего Ким до сих пор не смог разобрать; но легко запомнил хрустящее постельное белье темно-серого цвета с черным покрывалом и ароматом морского бриза, будто на побережье родной Валенсии или острова Чеджу, когда в детстве, приезжая в Тэгу к бабушке с дедушкой, его иногда возили на выходные туда. То, какими чертами преобладает лицо хена, когда он безмятежно спит со слегка подрагивающими ресницами от быстрой фазы сна, аккуратно обводя кончиками пальцев контур лица, слабо играя с его сережками под конец. И, наверное, самое большое достижение, — засыпает в его внезапных объятиях в крепком сне, не имея никакого контроля над действиями больше.       В ту ночь, плавно переходящую в утро, Тэхен не мог оставить его без завтрака, стараясь поразить своим умением — или тем, что мама научила, — в испанской кулинарии, с трудом найдя что-то похожее на формочки для кексов. Ким искренне сомневается, что хен когда-либо пек, да и нахера ему подобное в и так забитой тумбе? Однако именно эта неожиданная находка становится его спасением, даже не зная, что Юнги терпеть не может уже эту блядскую сладкую выпечку (но тогда он съел все под огромным риском, ведь кто знает, что мог туда положить первокурсник).       Поэтому, думая, как можно исправить положение, влюбившись в этого крошечного для него хена с язвительным характером, на данный момент Ким не находит ни одного решения лучше, кроме как написать ему в KakaoTalk, заполучив номер с чуть ли не с согласием на бракосочетание от Чон Хосока.       Кажется, Юнги убьет всех своих друзей.

Новое сообщение от Неизвестный номер: Привет, крошка Юни-хен :)

Новое сообщение от Юн-и: ... Новое сообщение от Юн-и: Пиздец. Новое сообщение от Юн-и: Кто дал тебе мой номер?

      Ким мягко смеется, сидя на кровати в своей комнате, пока хен, вероятнее всего, пропадал где-нибудь, но не в своей студии ещё. К слову говоря, его чудесный той-пудель покорил сердце начинающего художника только втрое сильнее, позволив себя погладить, в ответ приятно облизывая руку с щекой.

Новое сообщение от Ким Тэ: Хоби-хен любезно предоставил. Такой милашка.

      Минимум заботясь об ответах, Тэхен только сейчас понимает, насколько ебанутую мог совершить ошибку, надеясь, что с Чоном действительно все будет хорошо после.

Новое сообщение от Юн-и: ХОБИ-ХЕН, значит, да? Хорошо.

Новое сообщение от Ким Тэ: А тебе для чего?

Новое сообщение от Юн-и: Чтобы знать, кого заблокировать и чью квартиру поджечь ночью.

      Ким закусывает губу от представления, понимая, что у него капитально поехала крыша, раз такой акт на порчу чужой собственности может завести моментально.

Новое сообщение от Ким Тэ: Ты такой горячий, когда пытаешься сесть за решетку.

Новое сообщение от Юн-и: Я пытаюсь сбежать от тебя, придурок.

Новое сообщение от Ким Тэ: Жаль, ведь испанский дух может зайти даже так далеко, кроме того надо же твой зад защищать в клетке.

Новое сообщение от Юн-и: Я блять порву тебя на кусочки, Тэхен, только появись на моих глазах. Клянусь.

Новое сообщение от Ким Тэ: Сомневаюсь ;)

      На самом деле, какой-то частью своей души он уверен, что Мин Юнги на такое способен, поэтому облегченно выдыхает, так как тот не знает его комнаты в общежитии и определенно не ступит сюда ни одной ногой. А впереди ждет достаточно увлекательная ночь.

***

      Юнги действительно узнает многое за пару недель общения с Тэхеном. Он даже думает о том, что не может сейчас представить свое общение без этого все ещё надоедливого первокурсника, что таит в себе более миллиона тайн — тех, которые хочется открывать постепенно, наслаждаясь моментом небытия; Ким ведь весь из себя активный, уступая лишь в постели с замашками руководящего. Это Мина немного удивляет, но он все-таки молчит, потому что у каждого свое пристрастие, а слушать рассказы о его сексуальных опытах совершенно не хочется — неприятно с ощущением, будто кошки скребут на душе. Единственное, о чем надеется в такие моменты некогда блондин, вернув себе родной темный цвет с редким пепельным мелированием, — лишь бы не влюбиться в него, иначе это будет полный позор на его здравый рассудок.       А иначе и невозможно ведь? Потому что Ким Тэхен весь из себя идеальный «boyfriend», — как все ещё выебывается своими знаниями и фичами Намджун, затыкаемый Хеджин, если она рядом, — материал для любого такого же слащавого и намного лучше выглядевшего человека, будь то парень или девушка. Но выбор Кима в его сторону все ещё бьет по эго, вознося его на самый высокий пьедестал, пока остальные готовы разорвать глотку за малейший кусочек внимания этого идеального корейца. Да, именно корейца.       Когда Мин все же соизволил поинтересоваться, как интерпретирует себя Тэхен, то тот ответил вполне себе легко и как-то весело: «Кореец. Обычный кореец, выросший в Испании из-за работы отца». Кажется, таких простых ответов он не слышал уже давно, наслаждаясь легкостью без всяких этих устрашающих испанских фразочек, что сам Пак Чимин закатывал губу от желания главенствовать вновь. Это стало какой-то неимоверно тупой игрой, в которую никто другой не хотел вовлекаться, хоть и непроизвольно в ней уже были Чон Хосок и Мин Юнги.       Забавным было то, что в отличие от Чимина, что старался отрицать любое восклицание в свою сторону, у Тэхена все в порядке с половой жизнью, явно доказывая воспалённость юнгиевой фантазии; то же предложение «я умею делать невероятный чуррос» действительно имело значение в формате «хочешь попробовать вкусный настоящий чуррос?», потому что у мамы Тэхена есть собственный рецепт по испанским традициям, который она готовит в своей небольшой пекарне, решив основать собственный бизнес несколько лет назад. А Ким чересчур любопытный, помогая ей в свободное время и обучаясь.       «Что тебе не нравится в нашем чуррос?»       Мин Юнги ожидал любой ответ на этот вопрос, но никак то, что корейский чуррос не такой хрустящий, не такой воздушный и не такой сахарный, как тот, на котором вырос Тэхен; если в целом говорить, то этот парень до безумия хотел поразить испанской едой хена, потому что названия звучат достаточно аппетитно, а те томатные тосты со специями все ещё отзываются волшебным послевкусием где-то в отголосках желудка. По правде, он бы все отдал, лишь бы попробовать любую стряпню младшего без его тупых поддевок в стиле Намджуна с Хосоком, которые выели достаточно мозгов за это время.       Менее удивительным оказалось то, что Тэхен поступил на тот же факультет художества, на котором находилась Хеджин. Юнги с некой эйфорией их познакомил, получая после всей посиделки в её с Намджуном квартире самый обыденный «почему её называют Хвасой?» Брюнет хмыкает и поправляет свою косуху, отвечая настолько просто, как когда-то ответил ему Тэ: «Потому что она продает свои картины под этим псевдонимом». «Как тогда она может терпеть Намджун-хена?» Мин искренне заливается смехом под непонятный взгляд Кима, который как-то тепло отзывается на самом дне, потому что ему до жути любовно видеть улыбку деснами и низкий смех хена. «Любовь зла, полюбишь и козла».       Юнги серьезно думает, что «любовь зла», потому что если он влюбился, то пристрелите его кто-нибудь. Влюбляться в корейца, выросшего в удивительной Испании с родителями в лице владельца пекарни и офисного планктона, приезжающего по возможности каждое лето к бабушке с дедушкой в родной ему Тэгу, где и сам родился Мин, совсем пиздецки чудно. Из-за таких глупых случайностей у него совсем сносит крышу, потому что они настолько схожи, что просто необъяснимо: Ким Тэхен и Мин Юнги абсолютно разные, имея больше ста идентичных совпадений; и судьба все ещё остается сукой, потому что продолжает впутывать в самые дикие случаи.       К примеру, брюнет минимум танцует, но почему-то в кругу друзей с Ким Тэхеном в придачу участвует, ощущая тошнотворные позывы от напоминающей попсы ещё с того мартовского вечера-ночи. На дворе почти середина мая, а брюнет больше без химических завивок, но в узорчатой бандане, открывающей лоб, в не менее свободной рубашке и широких брюках, смотрится чересчур стильно до смешного в солнечном сплетении. Пока не включается ещё одна любимая латинская песня на чьей-то тусовке, притягивая к себе Мина и начиная петь ему на ухо, заводя в танец: «Bebé, no sé si hablas mucho español. Si entiende' cuando digo "Mi amor". Comernos sin entenderno' e' mejor; solo tenemo' que gustarno'». Почему-то Юнги кажется, что он понимает, о чем идет речь в песне, практически соприкасаясь губами с Тэхеном, когда кто-то «случайно» — в лице Джуна, что особо танцевальными навыками не выделялся, но действительно случайно — его толкает, из-за чего младшему приходится крепко прижать к себе хена.       Мин никогда не забудет, с каким темпом вылетал на свободный диван, чтобы избежать очередной неловкости и колкости в виде возможного подката.       А сейчас, находясь на важной паре, которую Юнги часто просыпал из-за любви ко сну, слышит назойливое вибрирование телефона, вынуждая незаметно отвлекаться от лекции.

Новое сообщение от Ким Тэ: я могу петь Despacito, одновременно отсасывая тебе превосходно.

      Мин совсем немного давится собственной слюной, округляя настолько сильно глаза, что они готовы выпасть из своих орбит. Какого нахуй он творит? У него, что ли, нет пар или адекватности в голове?

Новое сообщение от Юн-и: ГОСПОДИ, ТЭХЕН, Я БЛЯДЬ НА ПАРЕ С ТОЙ ДИСЦИПЛИНОЙ, ЗА КОТОРУЮ У МЕНЯ МОЖЕТ СТОЯТЬ НЕЗАЧЕТ, УЙМИСЬ К ХУЯМ.

Новое сообщение от Ким Тэ: ...ну так что, это да? Сегодня в 15:30, в туалете кафе, Джин-хен не будет против.

      Юнги думает, что Тэхен бессмертный со стальными яйцами, если ему хватило ума предложить минет в кафе Джина, в котором он запрещает любое проявление пошлостей; посетителям порой казалось, что это настоящий монастырь, переделанный под заведение с вкусной выпечкой, чтобы набрать прибыли на ремонт церкви или ещё какой-нибудь святой штуки.

Новое сообщение от Юн-и: УЙДИ НАХУЙ ИЗ МОЕЙ ЛИЧКИ, ИНАЧЕ Я ТЕБЯ КИНУ В ЧС. ТЕБЕ ВООБЩЕ НОРМАЛЬНО ТАКОЕ ПИСАТЬ?

      Мин совсем не может припомнить, когда в последний раз настолько яростно капсил кому-нибудь, пытаясь выбить всю дурь одними лишь сообщениями. Когда-то ему сказали, что это действительно звучит ужасно, так ещё создается вполне реальное ощущение того, что брюнет орет на этого человека, находясь хоть в трехстах километров от того или иного типа.       А то, как в новом сообщении Тэ присылает злоебучий эмодзи в формате сердечка, совсем заставляет потерять дар речи. Это каким надо быть самоубийцей и не ценить свою жизнь, чтобы осмелиться на такой поступок? Полным кретином.       Полным кретином и мазохистом, потому что Юнги действительно приходит к назначенному времени, запираясь вместе с Тэ в небольшом туалете, пока Джина не было в поле видимости, и получая божественный минет с мелодичным Despacito, добавляющим к ощущениям какую-то собственную дозу эйфории, как самый настоящий наркотик. Где-то в глубине сознания Мин успевает подумать о том, что Сокджин ни за что бы не позволил это сделать, поэтому как Ким мог его уговорить, — тот ещё секрет фирмы, но вскоре становится явным: Тэхен его не спрашивал. Даже не думал. Поэтому теперь им двоим приходится драить этот сучий толчок под злобное «Ким Тэхен, ты практически попадаешь в один список с Пак Чимином! Как вы все меня заебали уже».       Юнги искренне ненавидит этого первокурсника, желая утопить его в туалете, но именно сейчас почему-то позволяя себя поцеловать с легким смешком и привкусом собственной спермы.       Отвратительный день, не иначе.

***

      — Это ещё что? — подозрительно щурится Мин, развалившись на кожаном диване в рабочей студии, пока Тэхен приподнимал уголок губ с хитрым взглядом и в забавной панаме.       — Билеты в Испанию. Не видишь, что ли?       Мин в очередной раз давится июльским жарким воздухом, продолжая обмахивать себя собственной кепкой и подставляться под кондиционер. Кажется, давно пора было привыкнуть к тому, что Ким Тэхен немного припизднутый, влюбив в себя Мин Юнги, которому приходится тяжко мириться с этим, но получать вкусные завтраки или ужины в испанском стиле, пока Холли пытается развлечься, обнимая лапами ноги Кима.       — И что ты предлагаешь мне? Поехать с тобой в Испанию? — фыркает со смеху Юнги, заманчиво смотря на тонкие билеты, которыми периодически обмахивался Тэхен с настоящим предвкушением.       Когда месяц назад брюнет сладостно заливал ему в уши про красоту этой страны, отвлекая от подготовки к зачетной сессии, Мин готов был собственноручно задушить и отправить труп прямым рейсом в Валенсию, чтобы его родители решили, что дальше делать; однако великое самообладание взяло верх над грешными желаниями, обращая на него внимание тогда, когда он начинал скулить, как побитый пес, заговаривая на испанском с тянущимися руками к ширинке брюк или завязкам штанов.       Конченый психопат.       — Ты будешь припизднутым, если откажешься, — вставляет свои пять копеек Джун, отвлекаясь от сводки совместного трека, который должен был быть готов за эти пару дней. Брюнет и забыл, что он здесь есть, сидя тише воды ниже травы — само блаженство и покой с холодным американо и кондиционером.       — Кто сказал, что я откажусь от халявного билета, Намджун? — и совместной поездки с ним — умалчивает Юнги, закатывая глаза, пока Тэхен прекрасно знает и почти квадратно улыбается, смотря на своего хена сверху-вниз.       Через неделю, когда они наслаждаются ярким испанским солнцем в Валенсии, познакомившись с родителями Кима и отведав настоящий булочный рай, Юнги понимает, почему эта страна настолько сильно привлекает. А мама Тэхена, принявшая Мина, как своего родного сына, дала с собой корзину с домашней выпечкой, разрешив бить младшего по рукам, если он полезет в неё: все её содержимое принадлежало только Мин Юнги.       По правде, что все-таки остается непонятным для брюнета, так это желание уехать учиться в Корею и остаться там жить, когда есть такая восхитительная перспектива Европы, в которой удачно можно развиваться, будучи художником. Тэхен молчит и пожимает плечами, а вечером, нежась в кровати с хеном и смотря на ночной город из окна, ласково шепчет «я бы ни за что не уехал туда, где нет тебя». Юнги бы не смог переехать, но держать при себе этого любимого чудилу не может, если тот решит развиваться ещё больше, хоть его слова чересчур тепло греют не только душу, но и сердце.       — Знаешь, беру слова назад: здесь охуительно, — за несколько дней пребывания в Валенсии тянет медово Юнги, будто настоящий кот, урча в свое удовольствие. Он удобно расположился на снятом шезлонге на менее людном пляже с Ким Тэхеном рядом, что улыбается уголками губ и смотрит на него сквозь линзы солнцезащитных очков.       — А я тебе говорил ещё раньше, — слышит цоканье в знак недовольства и отпивает сангрию из своего бокала.       — Ага, на испанском говорил. Я прям понял все твои слова.       — Ну, твой член — да, — прикусывает губу Ким и видит, как хен слегка приподнимается, поправляя свои солнцезащитные очки на переносице с поджатыми губами.       — Завались и лучше мне ответь: какого хуя он здесь делает? — шипит брюнет, поворачивая одновременно с Тэхеном голову в сторону неподалеку стоящего шезлонга, на котором вальяжно развалился Пак Чимин в модных солнцезащитных очках с бокалом сангрии в руке.       — Он просил гражданство без бракосочетания, но я не смог ему достать, — с легким невинным тоном произносит Ким, пока Юнги осматривает общего друга, не веря своим глазам и ушам до сих пор.       — Поэтому, сучка, я здесь отдыхаю за ваш счет, — самодовольно говорит Чимин и отпивает алкоголь, засматриваясь на пробегающих мимо парней, которые частично попадали под его бинго вкусов без возможности смещения Чон Хосока или Чон Чонгука со своих законных мест.       Юнги стерпит все, но не полную компанию, появившуюся ещё через несколько дней, потому что, как оказывается, Ким Тэхен пиздецки щедрый парень, которому стоило ещё в марте оторвать язык. Однако больше он не сможет, потому что поцелуи с ним одни из самых наилучших испанских вещей.       А привкус настоящего чуррос с шоколадным и ягодным соусами становится его любимым навсегда.