Abracadabra Indeed!

Сёко невозмутима, и Годжо с ней сложно. Точнее, Годжо с ней не нравится: он никогда в жизни не ощущал чужое превосходство там, где с ним неизбежно соперничали. Потому что Сатору всегда знал, что люди, на самом деле, хотят одного — чтобы он их заметил. Чудесный, одарённый, великий ребёнок. Люди хотят, чтобы он их признал. А Иэйри с самого начала даже не пытается выделиться, чем-то зацепить. Она просто и безразлично рассказывает о том, что умеет её техника, пока пришивает руку пострадавшего старшеклассника на их первой совместной миссии. Потом зевает во весь рот и спрашивает, чего он пялится на неё без очков — вот-вот испепелит. А Годжо чуть слюной не захлёбывает от восторга и иррациональной злости. — Чёрт, хочу себе, — выдыхает он мечтательно и с гневом ребёнка, у которого из-под носа увели игрушку. А затем долго лупится на неприметную одноклассницу, чувствуя эмоциональное и физическое возбуждение, какой-то бестолковый прилив (у него даже уши закладывает от того, как долбится пульс в висках), и в себя приходит лишь тогда, когда Сугуру поправляет очки на бесстыже-голубых глазах. Гето, надо отдать ему должное, ничего не говорит. От того, наверное, что пока что не до конца понимает, насколько двинутый у него приятель, насколько состоящий из магии, насколько жадный и бестолковый. Сатору смотрит сквозь, глядит прямо в суть магии. Должно быть, поэтому Гето его не раз ещё спрашивает, что такого привлекательного он нашёл в Сёко, что глаз от неё оторвать не может. — Я понимаю ещё Утахиме. Пусть она семпай, но действительно красавица. И волосы гладкие, и кожа белая, — Сугуру иногда заговаривается. Открывает рот для одного, а выходит совершенно другое. Поэтому потом просто складывает руки на парту, утыкается в них покрасневшим лицом и ещё час не разговаривает с Сатору, который бесстыдно ржёт над другом. Впрочем, что Утахиме красавица, он не спорит. Гораздо красивее Иэйри уж точно. Но что ему до внешности оболочки, когда суть такая, что через всю его бесконечную пустоту проносятся разряды, будто кометы в черноте космоса. Техника Сёко совершенна, и Годжо очень её не хватает. Она обратная, она применима на других, она исправляет оплошности и будто само время отматывает. Сатору, как одержимый, ночами думает, что она могла бы сделать в его руках. Но техника Сёко ему не поддаётся — одна из немногих, которую он не освоит, даже если очень постарается. С таким просто рождаются. Годжо знает всё про то, с чем рождаются. Поэтому тут он просто признаёт: ему многое дано, о большем стыдно просить, но он банально завидует способности Сёко возвращать вещи к их первозданному состоянию. Людей. Тела. Души. Он завидует её магии. И каждый раз, когда Иэйри использует её в его присутствии, Годжо становится чуть более помешанным, чуть менее вменяемым. Гето смотрит на него и говорит: «Спермотоксикозный». А у Сатору взрываются кометы. Он достаёт её весь первый год по-детски зло — он завидует, места себе не находит. Сёко, едва шестнадцатилетняя, зажав между зубами сигарету, невозмутимо выпускает ему дым в лицо и многозначительно переглядывается с Гето, мол, «угомони приятеля, Сугуро». Годжо мысленно желает ей подхватить рак — дымит она так, будто её собственная техника на неё действует и может вернуть её лёгким первозданный вид. Иногда Сатору мечтает, как вынет технику из бездыханного тела одноклассницы. Он знает, конечно, что это невозможно, но он слишком любит строить планы и нелепые мечты. А потом однажды Сёко спасает жизнь и ему. Годжо перебарщивает с освоением собственной территории, и «Бездна» чуть не отправляет его в мир иной — Иэйри, даже не напрягаясь особо, просто проходится по нему обратной техникой, чтобы прекратил душу из себя выдавливать, и Сатору даже становится легче ненадолго. Он ощущает чужую магию на себе, иголками заходящую под кожу. Ощущение так себе, помирать — и то приятнее. Но Годжо вместо этого как никогда близок к оргазму. И, едва вернувшись с того света, хватает дёрнувшуюся было Сёко за руку, рывком наклоняя к себе. — Ну поделись, а, — клянчит он, и зрачки его опасно расширяются. Первый раз невозмутимость покидает не такое уж и красивое лицо Сёко — она пристально вглядывается в его глаза, будто только что открыла для себя что-то новое, и в улыбке её проскальзывает подобие восторга. — Знаешь, как сложно было привести тебя в чувство? Ты не убрал Бесконечность, — Годжо рассеянно моргает, не совсем понимая, как в таком случае техника Сёко вообще до него достала. Это правда — его магия живёт внутри, уже на рефлексах. — Но она меня пустила. Сама пустила, Сатору, — улыбается Иэйри, кажется, только клыками, и Годжо сглатывает, завороженный необъяснимым симбиозом, неожиданным взаимопроникновением техник. Он знает, что когда Сёко забирается ему в рот своим языком, она тоже просто ищет ответ на вопрос — ныряет в самую глубину магии, не более. Он сам чувствует медленно раскачивающуюся инверсию на кончике языка, и ему не приходит в голову мысль, что даже для оболочек идеальной магии морг — так себе площадка для секса.

***

Сёко, сколько себя помнит, относится к Годжо Сатору спокойно. Она не разделяет восхищение рядовых магов, ненависть глав кланов или раздражение других учеников по его поводу. И уж точно не планирует тесно с ним общаться. Думает иногда, как было бы замечательно поковыряться своей техникой в таком необычном человеке, но когда встречает его лично, не испытывает ни восторга, ни интереса, ни недовольства. Внутри себя Сатору прячет удивительную магию, и его техники — загляденье. Но они практически не вызывают у Сёко любопытства. У неё же не шесть глаз, она не умеет смотреть сквозь. А понимать себя и свою магию Сатору не очень-то и даёт. Поэтому Иэйри спокойна, как горные вершины, и нейтральна, как Швейцария. Зато Годжо ребячится, когда впервые видит ее технику. Капризно надувает губы, но следит восхищенно — по нему видно, что завидует. — Чёрт, хочу себе, — ревниво тянет он, и не нужно большого ума, чтобы понять: Сатору говорит про её магию. — Тебе своего мало? — не без удивления переспрашивает Сёко. Объективно: техника у неё мощная, классная, одна на миллион, но явно не чета всему тому, что предположительно закопано в Годжо Сатору. — Моё не то. К тому же, оно уже моё. А этого никогда не будет. Человеческая природа. Сёко знает его не так давно, но ей кажется, что он храм для техник. Вместилище магии, сосуд, оболочка, если угодно. Но сосуды не бесконечны. Если влить в них слишком много, они переполнятся или лопнут. Жадность Годжо до добра его не доведёт. — Ты едва ли человек, Сатору, — отзывается Иэйри. У неё легко получается обезличить школьного приятеля. — А кто? Бог? — хохочет Годжо, которому скромности и амбиций не занимать. — Скорее, оболочка, — Сёко отмечает, как он давится воздухом от неожиданности. «И просто ребёнок». И к этому Сёко относится с пониманием, легко и просто. Утахиме почему-то никак не может простить Годжо за эту простую истину — что он, со всей своей мощью и силой, позволяет себе быть человеком, несерьезным, дурачливым, безответственным, глупым. Что он самовольничает и порой тонет в мечтах. Утахиме, наверное, кажется, что существо с такой мощью должно быть более ответственным, что он должен следить за этим миром, наделившим его такой мощью. А Сёко что мальчишка, что бог — Годжо и Годжо. Ничего общего она иметь с ним всё равно не планирует. Пока однажды по нелепой случайности её не затягивает в эту бесконечную пустоту вселенной — технику Годжо и его две бездны вместо глаз. Их магия играет с ними какую-то не очень остроумную игру, позволяя взаимно прикоснуться к недозволенному. Секс становится допустимым способом забраться за границы чужой оболочки — он ведёт к обмену энергией, а та — к проникновению глубже, в чужую магию. И стоит только Сёко однажды проникнуть за Бесконечность, которая услужливо растворяется под её прикосновением, относиться к Сатору только как к сосуду становится сложнее. Потому что даже если он оболочка, даже если вместилище, вряд ли кто-то другой справился бы так же, как справляется он. Сёко знает, потому что видит, чувствует чужую магию, дурманящую и пугающую, страшную и великую. И прекрасно понимает, почему Годжо хочет больше. Она тоже хочет больше.

***

— Ты вообще спишь? — он знает, что синяки у неё под глазами вовсе не из-за недостатка сна. Они там, как и повязка на его глазах — всего лишь манифестация силы. Только Годжо свою хоть немного скрывает, а Сёко даже не пытается сделать вид, что техника не высасывает из неё последние соки. Он видит, как медленно тлеет оболочка под напором магии. — Нет. Зато медитирую. — Курить бросила? — замечает Сатору. Он давно советует прекратить: так Иэйри только хуже себе делает, жизнь сокращает. Он думал, она послушалась, потому что не видел её с сигаретой уже пару месяцев. Пепельница пуста, от халата не пахнет сигаретным дымом, а сама Сёко поправилась на пару килограмм — даже если Годжо смотрит сквозь и внутрь, изменения во внешности он замечает неотвратимо. Он привык смотреть. — Временно. Слишком много работы — дыхалка не справляется. — Табак тебя прикончит. — А ты теперь и гадалка? Сатору неоднозначно хмыкает. Сёко редко вступает с ним в пикировки, и им обоим это не доставляет никакого особого удовольствия. Просто не могут же они вечно пялиться друг на друга и молчать, даже если разговаривать им не о чем, а без слов взаимопонимание находится гораздо эффективнее. Годжо, припоминая о последнем таком с пользой проведённом времени, расползается в наглой ухмылке. — Хоть ты завязывай обо мне заботиться, ладно? Гето уже весь мозг вынул. Того и гляди, на салат переведёт. — Я? Забочусь? — Годжо только в затылке чешет, кидая неопределённый взгляд на коллегу. Они уже год как выпускники, но разбежаться по миру им не суждено: связаны обстоятельствами и Токийским. — Да нет, не думаю, что это забота. Однажды на пошедшей под откос миссии Сатору добрый час вкачивал в Сёко собственную энергию, чтобы не откинулась у него на руках, но даже тогда он, скорее, заботился о сохранении её бесценной техники, а не о жизни. Впрочем, когда он задумывается об этом, признаёт, что было бы обидно потерять такого талантливого мага. Техника-то родится снова, а вот Иэйри… Иэйери больше не скажет ему тогда: «А я знаю, что скрывает твоя Бесконечность». Сёко, в конце концов, единственная знает, как за неё проникнуть, единственная, для кого не требуется убирать технику, а держаться на расстоянии не получится. Разве что Годжо очень постарается. Но ему не хочется стараться. — Как скажешь. Чего пришёл? — За отчётом, — Сатору припоминает, что ему нужен был какой-то отчёт, да. Недели две назад он собирался попросить у Сёко результаты одного вскрытия. Правда, это дело он давно уже раскрыл, а проклятье уничтожил… «Но ведь всегда есть другой отчёт», — выворачивается Годжо, прикрывая курткой пакет из ближайшей булочной, который принёс Сёко на перекус — не ест же ничего. Но теперь, прежде, чем она окончательно уличит его в заботе, ему нужно время подумать, насколько он действительно заботится об оболочке этой прекрасной-чудесной-неземной магии. И насколько Гето мог всё же быть прав, когда кинул другу, вернувшемуся после той злополучной миссии в колледж с полумёртвой доктором на плече: «Тебя вообще там быть не должно было. Но я совершенно не удивлён, что ты туда сунулся. Хочешь, расскажу ей, что ты герой?» Годжо тогда только хохотнул, ответив, что Сугуро непременно должен это рассказать, желательно — не только Сёко. Но теперь он догадывается, что Гето с самого начала был немножко прав. — Отчёт… отчёт… Слушай, он где-то здесь. Давай ты сам найдёшь, ок? У тебя же шесть глаз, все дела, — Иэйри устало трёт глаза и откусывает от шоколадки. «Да, шесть», — смиренно думает Сатору, роясь в документах. «А толку-то?» — сокрушается он за секунду до того, как Сёко произносит ту же самую мысль вслух.