Abracadabra Indeed!

Он знал, что она явится. Поэтому даже не пробовал запирать дверь школьного общежития. Он имел глупость отдать Маки тот меч, но даже без него в нынешнем её состоянии ей ничего бы не стоило выбить здесь двери, выломать окна и даже стены снести. Сравняла бы общежитие с землей, и даже бетонной крошки не оставила бы. Маки бы могла. Но один факт того, что она прикрывает за собой дверь, тихо ступает по полу, крадется, почти как ребенок к елке в канун Рождества, вселяет в Мегуми некоторый оптимизм. Либо она собирается убить его тихо-тихо, либо она пришла вовсе не за этим — не за главой клана. Клана, который теперь целиком состоит из трупов. Мегуми чувствует себя повелителем мертвых, императором в гробнице развалившихся саркофагов. «Останови её!» — говорит ему Камо. А то Мегуми не знает, что Маки — его ответственность. Он бы ни за что не зашел так далеко, не убил бы стольких людей, пусть даже они были Зенин. Если бы он мог её удержать, он бы непременно так поступил. Но это не его история, и Маки Фушигуро не винит. К тому же, они оба знают, что новоприобретённый титул главы семейства никогда не был ему к лицу. Мегуми тяготился им ужасно, и теперь, когда от клана не осталось и следа, можно сделать вид, что его звание тоже ничего не значит. Формально он до сих пор даже не часть клана — на бумаге всё ещё Фушигуро. Ему успели только расписку от старика сунуть, а документы так и не сменили. Оно и к лучшему. — Больше не безумствуешь? — Мегуми переворачивается на спину, открыв глаза в темноте. Маки нависает над его постелью тенью, отстранённой и безжизненной, но с той аурой, которая от неё исходит, Мегуми уже сталкивался однажды. Только, хоть убей, никак не может вспомнить — где. Он не знает, насколько она сейчас вменяема, но искренне рассчитывает умереть не от её руки. Да и вроде бы нельзя ему умирать сейчас, надо хотя бы до конца игры, затеянной психом-заклинателем, дотянуть. — Если твоя цель истребить всех наследников клана, то обо мне и Камо тоже придётся позаботиться. Помнишь, я глава? — Мегуми свешивает руку с кровати, прекрасно зная, что за каждым его движением внимательно следят. Тень под пальцами чуть расходится, призыв срабатывает — в руку ложится рукоятка первого попавшегося проклятого оружия. Оно вплывает в ладонь медленно, и Мегуми так же медленно протягивает его своей ночной посетительнице. — Не будешь же ты меня голыми руками душить, — хмыкает он, впрочем, надеясь, что правда не будет. Это слишком мучительно. Если уж смерть, то желательно быстрая. Вес меча тает — Маки забирает оружие и одним стремительным движением оказывается у края его кровати. Мегуми успевает только сглотнуть, а перед ним уже маячит объятое темнотой лицо. Краем сознания он удивляется, что семпай без очков. Но гораздо сильнее его удивляет полнейшее молчание, треньканье упавшего на пол металла и шорох одеяла, под которое Маки забирается с головой, потеснив спиной самого Мегуми на небольшой кровати, совершенно точно не предназначенной для двоих. У Фушигуро этот поступок вызывает куда более сильную панику, чем перспектива скорой гибели. Ему вдруг чудится, что Маки двинулась куда больше, чем ему говорили. — Мегуми, — раздается глухой голос из-под одеяла, и от собственного имени он подскакивает, как от выходки Годжо-сенсея, — ты знал, что Небесное проклятие забирает не только магию, но и душу? — он вслушивается в глухой звук её голоса, сдавленный толщей его одеяла, и в попытке разобрать двигается ближе. — Мей умерла. Я ничего не чувствую. Ни тех крупиц проклятой энергии, что были во мне, ни эмоций. Вообще ничего, абсолютно. Зато есть сила, которую я всегда так хотела. Забавно, да? — Нет, не забавно, — Фушигуро зло мотает головой, пальцы сжимаются на простыне до белых костяшек. Не забавно — ужасно жестоко. — Мы с Мей делали так в детстве — залезали друг к другу в кровать, прятались под одеялом и рассказывали страшные истории. — Пожалуйста, Маки… — «Что ты будешь делать дальше?» — остановись сейчас. — Теперь я сама страшная история. Наверное, в остальных кланах мною уже пугают сопляков. Тебе нужно остановить меня, Мегуми. Как главе клана Зенин. И как единственному человеку, кому я могу это доверить. — Остановись сама. — С этой силой? Нет. — Семпай… — Фушигуро хватает её за плечо в надежде встряхнуть. Или хотя бы развернуть к себе и заглянуть в глаза, чтобы убедиться, что в них не только пустота и безумие. Чтобы убедиться, что ему не придётся оправдывать возложенные на него ожидания и останавливать поехавшую Зенин. Он не должен, и он не хочет. — Никогда не планировала оказаться в постели с главой клана, — Маки грубо шутит, и, слава Тенгену, не видит, как вспыхивают щёки Мегуми, только что осознавшего, что они действительно в одной постели. Это последнее, о чем он думал эти пять минут темноты, последнее, что было в списке его забот. Крепкая спина Зенин, соприкасающаяся с его грудью; её холодные стопы, торчащие из-под одеяла; шероховатые полоски ожогов на открытых плечах, которые он чувствует под ладонью. Он их видел, но в темноте, где можно полагаться только на чувства, они ощущаются по-другому — как песок на гладкой гальке. Маки они не портят. Семпай не красавица, Мегуми знает, но она всё равно привлекательна. Чем-то другим, необъяснимым стержнем, наглостью, строгостью, силой, упрямством. И эти шрамы от сражения с духом стихии ко всем её положительным качествам только добавляют. Наощупь разве что немного шершавые, но зато граница с гладкой кожей так гораздо отчетливее. Фушигуро водит по ним ладонью, будто имеет на это право. Утешает лишь то, что так думается лучше — Мегуми, по крайней мере, так себе и говорит, вглядываясь в спину Маки до рези в глазах. — Чего притих, Мегуми? План составляешь? Он думает, что у судьбы к нему какие-то претензии и личные счёты. Почему все его родственницы такие проблемные? Почему он сам создаёт столько проблем с ними? — Семпай, — окликает Мегуми полушёпотом, шуршащим о складки одеяла. Наверное, звучит это как-то по-особенному, потому что Маки, не реагирующая на него вообще, вдруг ловит его оклик, медленно переворачивается на другой бок, будто заинтригованная. Фушигуро тут же растерянно затыкается. А что он, собственно, собирался сказать-то? Ничего нового. «Прекращай безумствовать, нам нужна твоя помощь, нужна твоя сила, а ты тратишься на свой мстительный квест». Мегуми впервые жалеет об отсутствии Годжо — тот бы смог вернуть Маки из её похода. Но он ничего из этого не говорит. И вообще ничего больше не говорит. Тусклые глаза Зенин поблескивают в темноте, как у хищника, острые коленки трогают колени Мегуми, и они молча играю в гляделки, уставившись друг на друга так пристально, что всякое чувство кроме сосредоточенности выветривается из глубины взгляда, а всякая другая мысль — из головы. А затем Фушигуро ощущает ползучее, тягучее движение — подушка выскальзывает из-под его головы. Маки утягивает её к себе, не прекращая таращиться пугающе пристально. Но вместо этого протискивает между матрасом и головой Мегуми свою узкую, сильную ладонь. Так, что щекой и виском он ощущает тепло её пальцев и грубоватые мозоли от проклятого оружия. Мегуми моргает, возвращённый в действительность чужим теплом, размыкает совсем сухие губы. Но только делает тревожный вдох — длинные пальцы Зенин забираются ему в волосы, гладят по голове, и от её короткостриженных ногтей затылок и спину щекочут мурашки. — Так мы с Мей тоже делали, — тихо произносит Маки, и Мегуми чувствует: боль в её голосе сильнее, чем сумасшествие, а нежности в ней больше, чем смерти. Он впервые с появления Зенин в его комнате прикрывает глаза без опасений или странных, ненужных мыслей. Вторую, свободную руку Маки он нащупывает больше машинально и сжимает вовсе не за тем, чтобы она не смогла ночью взять в неё оружие и прирезать-таки главу-неудачника. Нет, Мегуми просто хочет сказать, что ему жаль. Мегуми просто пытается дать понять, что он понимает. Мегуми просто нужно, чтобы она хоть что-то почувствовала после смерти Мей: грусть, ностальгию, принадлежность, пусть даже просто чужое тепло. Мегуми просто очень хочет, чтобы она осталась. И если он может как-то её остановить, то он всем богам загадает, чтобы вот так. Хоть один из этих ублюдков ведь должен его услышать? — Мегуми, — Маки не настолько близко, чтобы от её дыхания у Фушигуро горели щёки. Но от шелестящего шёпота у него всё равно сводит пальцы и челюсть. Он находит в себе силы дослушать. — Я не собиралась тебя убивать, — ровным, чуть сонным голосом проясняет Зенин. И Мегуми радостно и страшно — у него так и не поворачивается язык спросить, зачем она в таком случае сюда явилась. В конце концов, случившейся сценарий устраивает его в разы больше, чем мог бы почти любой другой. Он только на всякий случай сажает гончую под дверью: чтобы если с утра Маки вздумала сбежать, у неё бы не получилось улизнуть так просто. Мегуми серьёзно намерен во всём разобраться при свете дня, когда у него получится заглянуть в глаза Зенин, не спрятанные больше за линзами очков, без этой предательской дрожи в пальцах и голосе. — Хорошо. Потому что это не так просто, — шелестит Фушигуро в ответ, почти уверенный, что за наглость ему не прилетит — ровное дыхание Маки достаточно красноречиво. Мегуми тоже проваливается в сон удивительно быстро. И ему снится, как, совсем маленькие ещё, близняшки натягивают одеяло поверх его головы и заставляют сидеть под ним вместе с ними тихо-тихо, прячась от дурного взрослого мира. Ему снится то, чего никогда не было, но на утро его хватка на чужой руке не ослабевает. Не размыкая век, но зная, что Маки проснулась, он говорит: — Соболезную твоей утрате, — и перехватывает покрепче.