Abracadabra Indeed!

— Будешь так двигаться, завтра умрешь, — строгий голос, взгляд сквозь очки, суровая стойка, мощная аура — авторитет Маки-семпая неоспорим даже для Мегуми, который всегда сам знает, как лучше. Мегуми в пятнадцать уже достаточно взрослый, чтобы оспаривать чужие убеждения и сомнительные приказы — Мегуми рос без отца и матери и с ранних лет смирился, что он лишь винтик в огромной машине мироздания и лишь ошибка в собственной семье. Годжо рассказал ему что-то, во что Фушигуро поверил достаточно, чтобы остаться в живых, но недостаточно, чтобы найти мотивацию жить. Зря только Годжо не рассказал ему про отдельных членов клана Зенин. Зря Годжо не рассказал ему про Маки. — Ну вряд ли прям завтра, — мрачно бурчит под нос Мегуми. Но в целом, семпай права. Завтра, послезавтра, на следующей неделе — Фушигуро ценит собственную жизнь недостаточно, чтобы задумываться о конкретном времени. Маки в ответ больно прикладывает его черенком нагинаты по спине. А могла бы лезвием, не церемонясь — гордость бы меньше пострадала. — Будешь огрызаться, устрою сегодня, — обещает семпай. И Мегуми ей верит. У нее есть свои причины желать ему смерти.

***

Его завтра затягивается. А потом и вовсе улетучивается: даже наступает тот момент, когда Фушигуро уже становится не все равно на собственную жизнь. Он как будто даже привыкает к шумному Итадори, к дерзкой Нобаре, к выходкам Сатору и к сложному миру магов. Он привыкает даже к тренировкам Зенин и ее суровому, внимательному взгляду, который только холодеет по мере того, как Мегуми учится отбивать удары. Его завтра оказывается под угрозой впервые, когда Фушигуро сталкивается лицом к лицу с призраком Сукуны. И позорно сдается. Он проигрывает, сливается, и даже не пробует оправдаться. Его жалкие попытки устроить шоу напоследок не случаются только лишь из-за усилий Итадори. — Из тебя вышел бы неплохой глава клана, — говорит Маки сквозь зубы, когда Мегуми выходит от Иёри тем вечером. Мегуми кажется, что она его в грязевой луже утопила, хорошенько втоптала лицом в куриный помет — это не звучит как комплимент. Маки и не имеет в виду никакого комплимента. Просто констатирует: ты такой же мудила, как и вся моя семейка. Точнее, дело не в том, что он мудак, а в том, что он трус. Маки считает, что на каждом мужчине ее рода эта метка висит как родовое проклятье: не трус не обращался бы с детьми так, как обращались с ней и ее сестрой; не трус не позволил бы многовековым традициям решать судьбы людей; не трус уже давно сделал бы что-нибудь с порядком и укладом в роду. Но все мужчины Зенин, которых знает Маки — все трусы поголовно, от старика до Наои. — Я не из клана Зенин, — пробует неловко оправдаться Фушигуро. — Да? А все признаки на лицо, — жестко прикладывает семпай. И это больнее, чем нунчаками в солнечное сплетение.

***

— Ты бы завязывал меня спасать, Мегуми. Я ведь твой единственный соперник за место главы, — ухмыляется Маки, когда он приходит навестить ее в палате. Ухмылка — единственное, что видно из-под бинтов, обхвативших ее тело. — Дырку в чужой Территории сделал, это ж надо, как осмелел. Мегуми пропускает ироническую похвалу мимо ушей. — Я тебе не соперник, Маки-семпай. Меня не интересует клан. Стать главой рода — это твой путь. Я не имею к этому никакого отношения. А тебя спас, потому что… смог. — О своем интересе ты старику расскажешь, — хмыкает Зенин. — Место главы — это не только власть, но и доступ к знаниям. У главы клана множество привилегий. Но я не могу использовать большинство из них. Вся семейная магия требует проклятой энергии, а я даже духов не вижу. Поэтому мои надежды слишком беспечны, а мечты слишком детские. А теперь пора вырасти. Повзрослела бы раньше, не сидела бы тут все перемотанная. Фушигуро всегда побаивался злой Маки, но теперь приблизиться к ней не способен не из-за страха, а из-за реальности всего происходящего. Пару минут назад ему казалось, что и произошедшее в центре города, и побоище, устроенное Сукуной, и шрамы Маки, и состояние Нобары — все это можно исправить. Но семпай, как и всегда, заставляет его признать очевидное, столкнуться с реальностью лоб в лоб. Может, он совсем недавно научился жить, но именно теперь настало время умирать. Именно теперь все стало в разы опаснее. Годжо, который подсказывал ему шаги, больше нет рядом, и слишком много судеб зависят теперь от решений самого Мегуми. На фоне этого даже Маки не кажется такой пугающей — Фушигуро делает шаг к ее постели. — Я слишком упряма и не умею отступаться от цели, даже если цель безнадёжна. Скажи, Мегуми, как бы ты поступил на моём месте? Если ты станешь главой клана, с семейными техниками ты наверняка сможешь запечатать Сукуну. Может, даже получится Итадори спасти. В идеале. — Я не хочу иметь никакого отношения к клану, — повторяет Мегуми, как заезженную пластинку. — Извини, младший, но тебе придётся выбрать: спасать мир или обижаться. Потому что ты не имеешь права на ошибку. — И что, ты просто отдашь мне своё место, семпай? — Нет конечно. Но если так и дальше пойдет, то я его тебе завещаю, — даже в ее шутках есть что-то злобное. У Маки отвратительный характер. И просто запредельная стойкость. Мегуми даже мысли себе не позволяет, что она может умереть. Не позволял — теперь страшно. — Маки… замолчи. Не трать силы. — Ну вот, уже командуешь, Мегуми. Смотри, а то еще пойдет быть главой клана. — Все лучше, чем твоим оруженосцем, семпай.

***

— Она свихнулась, — в ужасе лепечет Момо. Фушигуро еле-еле удается достать из нее хоть что-то связное. Она долго бьется в истерике, потом кое-как рассказывает им про Май, а следом и про поехавшую Маки, у которой все предохранители разом слетели. Предохранители, что повесил на нее клан. Неудивительно, что она их всех вырезала — Фушигуро не осуждает и не сочувствует. Маки верна своей цели: она хотела исправить грехи этой семьи, она исправила. Он больше переживает, что она навредит себе — наверняка, еще полностью не оправилась. Мегуми удается поймать ее в одном из Киотских храмов клана, где она расправляется с остатками рода. Камо дают наводку, остальные маги Киото способствуют в надежде, что последний формальный глава явит милость. Фушигуро, если честно, пропускает тот момент, когда Старейшины приносят ему завещание клана Зенин — он думает не об этом. Он думает, какие у него варианты. Он думает, как использовать эту власть — как учила Маки. И оказывается, что статус главы одной из трех великих семей имеет вес. Мегуми не просил, но атлетичные плечи в шрамах и запачканную кровью фигуру Маки он видит в центре храма только лишь потому, что не побоялся воспользоваться статусом. — Маки, прекрати! — когда она оборачивается на его приказной тон, Фушигуро становится неловко. Он чувствует себя нелепо, приказывая ей. Но Маки сама на себя непохожа, и остановить ее — лучший способ спасти ее от гнева Старейшин и других домов. Трусить точно не время. Мегуми делает шаг навстречу. — Я теперь глава клана Зенин. Что, и меня убьёшь? — его пугает, что она, кажется, всерьез раздумывает. Что-то неуловимо знакомое проскальзывает в ее пустых глазах, лишенных привычных очков. — Так ты всё-таки решился? — словно приходя в себя после долгого транса, ухмыляется семпай. — Если собираешься всадить мне нож под рёбра, лучше бы сразу. Потом не дам. — Да как я всажу — ты ж спрятал всё моё оружие в тени. Вот, нашла в резиденции клана какую-то побрякушку. Но она уже никуда не годится. Таким тупым клинком главу клана не убьешь. — Какое жалкое оправдание, семпай, — Мегуми расслабляется: она не сумасшедшая, это что-то другое. Она не видит в нем врага. По крайней мере это радует. Одной хорошей новости за день для него достаточно. — Пойдем, Маки, — Фушигуро протягивает руку, — надо похоронить Май. Маки смотрит на него мрачно, но без эмоций, пусто, безразлично. — Пойдем, — настаивает Мегуми. — Пойдем со мной, — повторяет он более уверенно. Ему хочется увести ее из этой мясорубки, хочется отмыть от крови и очистить от скверны, хочется понять, что с ней произошло. Поэтому все, что он может — это приказать. И надеяться, что его показная уверенность сработает. По Маки видно: она не верит ему ни на мгновение и на его статус главы клана мертвецов плевать хотела. Шаг навстречу ему она делает вовсе не поэтому. Будто его отчаянные попытки ее уговорить, вернуть в Токио пробуждают в ней хоть что-то от прежней Маки, закрытой и острой на язык, но не такой мертвенно-отстраненной. Кажется, такую Маки устроит и показная смелость.

***

— Небесное Проклятие, — все, что она говорит в тот вечер. Фушигуро озадачен. Но уже не вопросами случившегося, а ее настойчивым желанием вывести его из душевного равновесия. Мегуми верен стремлению присматривать за Зенин хотя бы сегодня, убедиться, что у нее кукуха не отлетела окончательно, отвести ее с утра на похороны Май; однако он, хоть убей, не понимает, почему вынужденно присутствует при ее походе в онсен, переодеваниях, ночных ритуалах. — Что? — он сонно поднимает голову с подушки, которую делит с уже одетой в пижаму Маки. Если бы не усталость и не количество информации, которое ему пришлось обработать за последние два дня, его внутренний праведник возмутился бы тому, что он двадцать минут к ряду изучал обнаженное женское тело и считал оставленные пламенем шрамы на коже (не забывая замечать не шрамы). Но Мегуми слишком утомлен, чтобы принимать это во внимание, как и смену статусов и их внезапно-интимную близость. Он просто верен своему желанию держать Маки под контролем. Или хотя бы — под присмотром. До тех пор, пока с нее не снимут все обвинения. В конце концов, это его долг главы рода, защищать одного из своих членов. Последнего, на самом-то деле. Они вдвоем, если подумать, последние Зенины. Маки на его вопрос лишь качает головой. Когда она прикрывает глаза, в ней проступает усталость — и это хоть что-то человеческое. Мегуми спит так, деля с ней кровать, еще три ночи. Пока не убеждается, что она вменяема, и не вытягивает из нее все, что известно про Проклятие и Тодзи. На четвертую приходится разбежаться по колониям. Но к тому времени он уже успевает сосчитать точное количество шрамов на теле Зенин, чтобы тайно скучать по каждому.

***

— Сестру вернул, невесту нашел, задание выполнил. Ай да глава, — качает головой Зенин, когда обе их группы выбираются из первой и второй колонии и встречаются в техникуме на короткую передышку. Ему неловко от этой ироничной похвалы. Пассаж про невесту особенно некстати. Это не он нашел, это Ангел решила, что он теперь ее суженный. Но еще больше ему неловко от того, как понимающе Зенин переглядывается с Камо, явно одобрительно — они оба посмеиваются над ним. Он ведь младше — и поделом, что глава. Фушигуро это злит. Он так и говорит Маки, тенью просачиваясь через дверь ее комнаты в общежитии ночью: — Достала меня, семпай, — поджимает губы, укладывая голову на чужую подушку. В ней опять что-то поменялось — Мегуми остается лишь признавать эти изменения постфактум. Но кажется, что она стала еще сильнее. Словно бы ее проклятие сделалось безграничным, словно бы она стала еще более недосягаемой. — Я наконец поняла, как обращаться с этой силой. Как обращать свою слабость в силу, — словно бы в ответ на его мысли, говорит Маки. — Кажется, я теперь похожа на твоего отца, Мегуми. — Ни капли, — фыркает Фушигуро, хотя помнит его очень слабо. Он уверен лишь потому, что Тодзи его бросил — Маки же не бросила бы никого, кто не заслужил. Ему нравится в ней именно это, ее ощущение справедливости, ее верность собственным принципам. И даже если Небесное Проклятие делает своих носителей пустыми, Фушигуро все равно — он уже видел душу Маки. Он уверен, что от одного лишь проклятия она бы не поменялась. Все, что нужно, заново ее найти. Напомнить Маки, какого это — быть целой. И если заменить ей сестру Мегуми вряд ли сможет, то вот дать ей семью он способен. Он думает над этим, пока сражается в колонии. И думает до сих пор, лежа в темноте на ее кровати. И чем больше думает, тем больше плюсов находит его рациональное сознание. А та часть, что помнит ощущение общей подушки под головой, запах кожи и вид каждого шрама — еще больше. Мегуми впервые в жизни действительно хочется за что-то отвечать не по воле обстоятельств, а по собственной — ему впервые в жизни хочется заявить права на все, принадлежащее ему по праву рождения. Кажется, он впервые понимает Сатору, никогда не считавшего свои шесть глаз непосильным бременем. — Ты была права, когда отказалась и дальше сражаться за место главы клана. Возможно, теперь я и правда могу спасти Итадори, — произносит Фушигуро благодарным тоном. Ему бы ни за что не хотелось оказаться ее соперником. И не потому, что страшно, а потому, что быть с Зенин по разные стороны невыносимо. — У тебя, Маки, с этим проклятьем только один способ исправить все прошлые грехи Зенин и обеспечить будущее этой семье. Маки — его ответственность. Все, что она натворила, все, что еще натворит с этой силой, все, от чего придется ее уберечь и от чего придется удержать силой — на это способен только он. И Мегуми рад, что только он. Как будто нелепые обстоятельства впервые сложились в его пользу. Вопрос только в том, захочет ли Маки слушаться такого жалкого главу семейства. — Да не собираюсь я тебя убивать, успокойся, — с безразличием откликается она. — Ты и не сможешь, — с готовностью возвращает Фушигуро. Если решился, то тут уж пан или пропал. «Я и не об этом». Он протягивает руку наощупь, касается плеча под бретелькой пижамной майки. Впервые все шрамы, очертания которых он так хорошо знает, оказываются под его пальцами. Их грубоватую поверхность можно ощутить подушечками. Это успокаивает. И немного — будоражит. Но не сильнее, чем на секунду переставшая дышать Маки. Мегуми кажется, что от следующего ее вдоха зависит вся его жизнь. И это в целом правда: если она решит его убить, мгновения вдоха будет достаточно. Но Маки вместо этого, кажется, покорена тем, что он наконец-то не трусит. — Ладно, ошиблась я в тебе, Мегуми, — признается она на выдохе, — ты лучше их всех в тысячу раз. Ищейка-сторож у изножья кровати ревниво фыркает.