Abracadabra Indeed!

Миве не привыкать к осуждающим взглядам, и она точно знает про себя две вещи: она бесполезная и глупая. Но она давно с этим смирилась, давно уже приняла и свою бесполезность и свою глупость. И больше того — обернула их той силой, из-за которой в хорошие дни сама себе завидует. Ведь именно из-за её глупости и бесполезности Годжо Сатору иногда смотрит не сквозь неё, а прямо в упор. Её глупость — то, над чем он беззаботно смеётся, просачиваясь в приоткрытую дверь; её бесполезность — то, благодаря чему он доверяет ей свои страшные секреты, с которыми Мива всё равно не знает, что делать. Ведь Годжо Сатору прекрасно понимает, что кто-то вроде неё, кто-то такой бесполезный и глупый, не сможет помешать его планам, даже если очень захочет; Годжо Сатору знает, что кто-то такой бесполезный и глупый будет делать всё, что он скажет из-за одного только обожания, из-за одной только возможности побыть со своим кумиром подольше. А Годжо Сатору даёт Миве куда больше, чем просто возможность. Годжо Сатору иногда будто бы очень её любит, её — бесполезную и глупую. Так что чего ей все эти осуждающие взгляды, неодобрительный шёпот и ненужная чужая забота? Если Годжо Сатору прекрасно осведомлён обо всех её недостатках.

***

Каждый её недостаток, каждую промашку, каждую преступную неосведомленность Сатору использует с такой дьявольской изобретательностью, что даже Мива не может не оценить. Далеко не самая талантливая, она в его руках превращается в ещё один идеальный инструмент. Все её изъяны идут на пользу делу, чтобы не оставить магам из Киото и шанса. Сперва из-за инициированного Годжо повышения и нового ранга Миву допускают к более секретной информации. Теперь она её знает, даже если очень этого не хочет — она обязана быть в курсе в силу своего статуса мага второго уровня. Мива долго отнекивается, когда ей поручают миссии, о которых просто так не поговоришь, но что она может сделать? Это её работа. Быть в курсе самой и невольно держать в курсе Годжо. Пусть она ни разу не открывает рот в его присутствии, не распространятся про дела в Киото, но она совершенно точно уверена: Годжо знает. Ему будто достаточно просто на неё посмотреть, и Мива предполагает, что где-то там у него спряталась техника чтения мыслей. Хуже её невольного шпионажа только то, что постепенно о ней начинают ползти слухи, которые ни одна другая женщина в магическом мире не может себе позволить. И Касуми бы тоже не позволила, но кто её спросил? Самые непристойные, самые порочащие, самые неприглядные. О ней шепчутся за спиной не иначе как о «любовнице величайшего мага современности», и каждый считает своим долгом либо усмехнуться, либо снисходительно покачать головой ей вслед. Они безошибочно определяют девочку, которая сама ни на что не способна — которая присосалась к чужой славе, к чужому величию, к чужой силе и наслаждается ими. Да, эти тихие голоса вслед правы. Миве всегда нравилось величие Годжо. А теперь ей ещё больше нравится к нему прикасаться. Когда она с Сатору, она тоже как будто немного великая, не такая бесполезная. Самой ей, жалкой и никчемной, кем-то подобным никогда не стать, сколько бы ни старалась. И пусть быть инструментом в чьих-то злых руках несправедливо, незавидная в целом участь, но Касуми верит в своего самодельного божка. А когда он временами рядом с ней опускается до почти человеческого, она вопреки здравомыслию начинает верить ещё больше. Может, она тоже гадкая, тоже ведёт себя нечестно. Ведь это несправедливо, присваивать его славу себе и причислять себя к его заслугам, когда она не делает совершенно ничего. Мива может оправдать себя лишь тем, что и свою порцию несправедливости она за это получает. Терпит насмешки и шёпот за спиной, терпит испорченную репутацию и сострадающие взгляды. Поэтому ей кажется, что за это всё она заслужила хоть что-то присвоить себе — чуточку его великолепных достижений, кусочек таланта, раз самого Сатору не может. Она отдаёт себе отчёт, что даже теперь, когда они делят желанную для Касуми постель и нежеланные для неё секреты, она ни на секунду не перестаёт быть его фанаткой, что никак не может спустить своего самодельного кумира с пьедестала. И это очередная глупость с её стороны, она знает. Потому что, сдаётся Миве, Сатору виноват в её нынешнем положении. Слухи не берутся сами по себе, когда информацию знают только двое: она молчит про свою связь с магом — значит, Сатору не молчит. И это ему тоже для чего-то нужно. Не исключено, что просто для веселья. Но её повышение и испорченная репутации — далеко не самые гениальные ходы Шестиглазого. Мива понимает его задумку лишь в тот момент, когда она уже свершается. Когда она сама идеально отыгрывает отведённую ей роль лакомой приманки. Во всех этих играх бесполезная девочка нужна лишь для отвлечения внимания. Совет так пристально следит за ней, за никчёмной третьекурсницей, про которую ходят самые непристойные слухи («связалась с кланом Годжо», «не смогла устоять перед силой Сатору») — так внимательно следит, что им точно не вычислить настоящего шпиона. Того, кто действительно работает на Сатору. Того, кто сливает всю информацию — всё то, благодаря чему Годжо связывает старейшин по рукам и ногам. Благодаря чему старый режим рушится, когда свершается его революция. Камо просто стоит там, с одинаковым равнодушием не смотря ни на Сатору, ни на старейшин. А когда Мива спрашивает его после, почему он решил предать всех в Киото, он просто чуть улыбается и говорит, что теперь, когда нет клана Зенин, порядок давно пора менять. И что он доверяет Годжо сделать это. Ведь многие уже доверились ему на том собрании, ведь многие решили следовать за ним — в остальном тоже было не время колебаться. Камо говорит ей, что в революционерах, которые не готовы идти до конца, нет смысла. Сатору возвращается в Токио триумфатором этим вечером, возвращается с победой и свершёнными планами. Разве что головы врагов в руках не держит, но Касуми не уверена, что на всех этих мёртвых головах сохранились носы. И когда он сидит на простеньком диване в общем зале, как генерал во главе своей армии, Мива разрывается между восхищением и злостью. Он мог бы сказать, что собирается использовать её именно так — он должен был сказать, что использует её. Неужели неясно, что она слишком глупая, чтобы это понять? Впрочем, нет — она всегда понимала. — Ты должен был сказать, — словно прочитав её мысли, говорит Фушигуро в траурном и праздном молчании свершившейся революции. Но, конечно, он говорит про другое. Наверное про то, что Годжо никого из старейшин не оставил в живых. — Мегуми, тебе не по душе наш маленький праздник? Ты какой-то хмурый. Или это обязанности главы клана так давят? Или ещё что давит? — хитрая, неприятная, злая даже усмешка искривляет красивые, бледные губы. Он чуть подаётся вперёд, облокачиваясь локтями о колени, и смотрит на Фушигуро с неподдельным любопытством. Затем развязно подмигивает последней Зенин. — Годжо, угомонись, — предупреждает Маки холодно. Сатору лишь отмахивается. Мива не имеет ни малейшего представления об их конфликте. Но она рада, что многих здесь нет. Итадори, например — он бы не оценил такую обстановку. — Что дальше? — холодно спрашивает Мегуми, не отвлекаясь на короткую перепалку. — Дальше — Тенген. Баланс нужно поддерживать. Он не справляется. Теперь проклятья и шаманы будут становиться только сильнее, нужна свежая кровь. Нельзя допустить слишком сильных ни с чьей стороны. Но ты ведь и так знал, что я это скажу? — Годжо не отрывает пытливого взгляда от Мегуми. Миве кажется, она первый раз видит, чтобы Годжо общался с кем-то как с равным. Так заинтересованно, так откровенно. — Сатору, это слишком. Ты не можешь убить Тенгена. Ты нас уничтожишь! Мы останемся беззащитны, — Утахиме-сенсей как обычно старается призвать к благоразумию. Как будто она может повлиять на чужое безумство. Но Мива в этот раз с ней согласна: план Годжо безумен и крайне опасен. Если он не убьёт всех магов сразу, то в будущем им придётся ещё хуже с разросшимися проклятиями. — У магического мира буду я. А вслед за мной и другие. Но не кто-то один. Никто не должен жить так долго, никто не должен копить в себе такую энергию, — даже не повернув головы в сторону Утахиме, говорит Сатору всем сразу. — А как же Итадори? — Фушигуро спокойно выдерживает взгляд Шестиглазого. Его собственный делается только жёстче с каждой секундой. — Сукуна тоже не исключение. Говорю же, ты и так это знал. Поэтому его от меня спрятали? Ещё и Окоццу отсутствует… Умник, Мегуми, — Сатору вроде бы даже доволен. Годжо как-то в присутствии Касуми заметил, что друзья Итадори сделают любую глупость, чтобы сохранить жизнь ему и друг другу — что им плевать на порядок, они в его планах участвую лишь потому, что с падением Совета не останется людей, желающих убить Сукуну. Видимо, они оказались чуть умнее, чем Годжо рассчитывал — они подозревали и его в этом желании. Оказались правы. — Да как ты смеешь распоряжаться его жизнью, Годжо, засранец, — Нобара бросается вперед, как дикая кошка из засады, и только командные усилия Фушигуро и Зенин не позволяют ей ввязаться в противостояние с Годжо сейчас. В очевидно неравное противостояние. — Нобара, остынь, — рявкает Маки, грубовато хватая кохая за волосы. — Уходим отсюда, — добавляет Мегуми. Они исчезают с общего собрания, оставляя после себя возмущённый шёпот и тьму вопросов. Годжо беззаботно улыбается им вслед и игнорирует все протесты, претензии и попытки обсудить. — Опасные, — присвистывает он, прекрасно понимая, каких врагов нажил. Касуми даже не спрашивает у него, почему он честен с ними, почему не скрыл планы хотя бы по поводу Юдзи. Он ведь не мог не догадываться, чем это для него обернётся. Почему он не рассказал ей, она даже вопросом не задаётся — как будто ему нужны её бесполезные советы. Даже если в этой истории её тревожит буквально всё, Касуми не посмеет рассуждать об этом вслух и допытываться до Годжо-сана. Остальные допытываются, но так и не получают ничего кроме: «Вы все сыграли свои роли, дальше только моя».

***

Через тридцать минут у Мивы затекает шея — лежать лицом в подушку на животе не так уж приятно. Особенно, когда не сама это придумала. Но Сатору, откуда-то взявший кисть и чернила, велит не двигаться и уже полчаса сосредоточенно выводит что-то на её спине. Насколько Мива может судить, он развлекается каллиграфией. Впрочем, дольше ждёт, пока высохнут чернила — Касуми чувствует, как стягивает кожу застывающий пигмент. Чернила ощущаются лёгким покалыванием на коже, будто ментоловые. Но ей не так уж интересно, что с ней делает Годжо — ей гораздо интереснее, что он делает с миром. — Годжо-сан, про баланс… То, что ты сказал Фушигуро и остальным, это правда? Слишком сильной магии не место в мире? — Касуми, детка, ты же знаешь, я крайне редко вру. Благодаря своей технике я вижу вселенную. Иногда мне кажется, что она переполнена. Слишком много сильных проклятий, слишком много сильных магов. Знаешь, Касуми-чан, мощные проклятия притягивает такая же мощная сила. Пока мы от неё не избавимся, они будут продолжать появляться. Поэтому чем меньше сильных магов, тем меньше проклятой энергии, следовательно, духов. Ты знала, что Япония единственная страна, где проклятья до сих пор имеют такую силу? Из-за того, что люди вроде Тенгена отказываются умирать. Пара-тройка сильных магов разницы не сделает, но те, кто раскачивают баланс… Всё это время, пока он говорит, кисть мягко касается кожи на её спине. Годжо не отрывается от своего занятия, и Миве кажется, что его речь — больше монолог. Слишком подробно для разговора с ней, как будто Сатору это просто на автомате. — Годжо-сан, ты ведь… сильный. Ты их тоже приманиваешь? — Касуми поворачивает голову, стараясь отыскать его взглядом, но он не попадает в поле её зрения. И хорошо — так даже легче спрашивать его о тревожащем. Не видеть этого лица, этих насмешливых глаз. Он давно уже не носит при ней повязку. — А то как же. Сползаются, как школьники на булочки с карри, — Сатору хмыкает, заставляя Миву беспомощно закусить губу. — Значит, твоей магии тоже не место в этом мире? Финальный штрих кандзи ложится на крестец холодом и молчанием. Годжо целует её в плечо — вместо исчезнувшей кисти Касуми кожей чувствует его улыбку. И это приводит в чувство: Годжо не стоит задавать слишком много личных и серьёзных вопросов. И теперь, когда он больше не отвлечен, когда мысли его не блуждают там, куда не могут достать даже благословенные глаза, они оба вспоминают об этой детали. — Что ты написал там, Годжо-сан? — буднично спрашивает Мива, чтобы выудить из него хоть какие-то слова, раз значимых не выходит. Она чувствует чужие пальцы в своих распущенных волосах. — Синий-синий океан. — Почему? — её удивляет такой нестандартный выбор фразы. Годжо мог бы написать «ничтожество», «марионетка», «ноль». Хотя унижать её на словах совсем не в его стиле — Мива ни разу ни одного злого слова от него не слышала. Разве что это вечное недоброе «Мива, детка». — Люблю глубокие воды, — урчит Сатору ей на ухо, прижимаясь к её спине грудью, припечатывает к матрасу своим весом. Следующее его скользящее движение более чем подтверждает его слова про любовь к глубине.

***

Мива сплевывает кровь — от удара Маки не уклонился бы даже покойный директор. Она и подавно. Поэтому ей остаётся только заново подняться и приготовиться к следующей атаке. Касуми уверена, что следующая будет, даже если предыдущий удар Зенин нанесла не специально — всего лишь отреагировала на угрозу. Мива не знает, зачем до сих пор сражается — зачем на этой стороне, на его стороне. Годжо-сану ведь не нужны помощники: пусть его доморощенная армия революционеров распалась, как только он объявил, что сильным магам в этом мире не место, ему уже не было до этого никакого дела. Они сыграли свою роль — свергли старый уклад, как от них и ожидал их славный полководец. Разумеется, совсем не многие знали, что все лишь для одного — чтобы Годжо мог добиться своей единственной цели. Истребить то, что еще уцелело от магического наследия Японии. Он сам объявил об этом во всеуслышание, сам расстался со своими некогда союзниками. Видимо, дальше он мог обойтись без них. Мива зачем-то выбрала остаться. — Мива, ты зачем в этом? — лишь усиливая её сомнения, спрашивает Мегуми и хмурится. Он выглядит каким-то неожиданно взрослым, и внушительная фигура Зенин Маки за его спиной кажется чуть менее внушительной, будто Маки одобряет его первенство и подчиняется иерархии. — Уходи, мы не хотим жертв. Мы пришли только за Годжо, — Фушигуро всё это не доставляет никакого удовольствия. Впрочем, как и Маки, чей удар не прикончил Касуми только потому, что она не хотела её убивать. — Да поздно уже, — отзывается Мива глухо. За закрытыми дверьми святилища, у которых Касуми готова насмерть сражаться с остатками клана Зенин (или, может, с его новым началом) только Тенген-сама и Сатору. И несложно догадаться, кто из них оттуда выйдет. Касуми здесь просто для того, чтобы задержать посторонних зрителей на пару лишних секунд. Она сама сюда пришла, её не звали. И она уверена, что умрёт здесь. Просто по инерции — просто из-за того, что решила и дальше быть рядом с Годжо. Куда ей против Зенин Маки и её Небесного проклятия! Куда ей против Фушигуро Мегуми и его теневой техники, которая пугает теперь не меньше, чем трюки Годжо-сана! Да, эти двое действительно сильные, может, даже сильнее Сатору. Мива не знает, зачем пытается с ними сражаться. — Мива, пожалуйста… — мягко, но уверенно просит Мегуми. — Последнее предупреждение, — добавляет Маки гораздо строже. Касуми разворачивает катану, готовая нападать, но не может рассчитать ужасающую быстроту теневых шикигами. Гончую, чуть было не откусившую ей голову, развеивает знакомой техникой за мгновение до неминуемой гибели. — Стойте-стойте, вы что это здесь устроили? Зачем Касуми-чан обижаете? — насмешливо журит появившийся из дверей Годжо, словно они повздорившие ученики, а он всё ещё учитель. — Тенген-сама… — А, ну он мёртв… А вы пришли его спасти? Поздновато что-то. Так что, наверное, вы всё-таки не за этим. Хотите не дать мне добраться до Итадори? Они сосредоточенно молчат. — А двое вас на тот случай, если силы не рассчитали? Если ваша славная и этически сомнительная, без обид, команда не справится, следующим уровнем Оккоцу и Нобара? — иронизирует Сатору. Мива не понимает, зачем он их злит. А злость их очевидна. — Нет, Годжо, мы последний уровень. Об остальных можешь не беспокоиться, — сквозь зубы отзывается Мегуми за обоих. Сатору присвистывает от такой самоотверженности. Или единодушия. Миве хочется спросить, знает ли Итадори, что его друзья собрались сражаться за него с самым опасным противником — знает ли, что они здесь? Ей что-то подсказывает, что едва ли он бы позволил это сражение. Но и Годжо, и обоим бывшим его ученикам на мнение Юдзи, видимо, плевать. — Касуми, не лезь. Что бы ни было, не лезь, — предупреждает Годжо, и Касуми знает, что это не забота. Даже если бы она хотела помочь, она ведь здраво оценивает свои силы — только помешает. Сатору тоже прекрасно осведомлён, вот и просит держаться подальше. Мива слушается, отступая в тень. Но от того, что происходит дальше, ей нигде не скрыться — это сражение идёт будто везде. И каждый нерв в её теле настаивает «вмешайся». Касуми послушна Годжо, они никогда бы не посмела перечить ему — шаг в сторону летящей нагинаты она делает случайно, просто потому, что у неё есть катана, а у Сатору — ничего из холодного оружия. Слава богам, что Годжо слишком занят, чтобы заметить её вмешательство. Зато Зенин, лишившаяся оружия, замечает. — Если хочешь жить, сейчас самое время уйти отсюда, — Маки прикладывает её головой о стену. С её чудовищной мощью она даже усилий не прилагает, но кости у Мивы всё равно трещат, а перед глазами плывёт. Маки больше ничего не делает, так и оставляет Касуми сползать по стенке — у неё сражение поважнее. А у никчёмной девчонки появляется очередная иллюзия выбора. Миву мутит. То ли от удара, то ли от неизбежности. Она только чудом успевает следить за стремительными движениями троих человек на поле боя. В каждом из них столько мощи, что Касуми не уверена, могут ли стены старого святилища сдержать такую силу. Она спиной чувствует, как вибрирует камень. Годжо один, и в любом другом бою это было бы его преимуществом. Но он сражается с Фушигуро и Зенин, которые, кажется, мысли друг друга читают и двигаются так слаженно, будто репетировали. Они навязывают свои правила, свой темп, свои условия сражения, и Сатору стремительно сдаёт позиции. Внушительная магия Мегуми и полное отсутствие её в Маки явно выбивают Годжо из привычного ритма боя. Или, может, Тенген высосал из него больше энергии, чем он демонстрирует. Что бы ни было, а Мива впервые видит, как проигрывает Бог. Но её это почему-то совсем не удивляет теперь. И слишком мало волнует. Когда потолок святилища, наконец, рушится, не выдержав грандиозного давления, Мива только зажмуривается. Она с самого начала готова не вернуться отсюда. На секунду мир вспыхивает белым, и она думает, что это тот самый свет. Но нет, это всего лишь бросившиеся ей в лицо волосы Сатору — она понимает это, когда через мгновение открывает глаза на песчаном берегу. Морской ветер, умиротворяющий шум волн, запах вулканического пепла и тяжесть осевшего тела Годжо накатывают на неё одновременно. Касуми ловит мага под локти, перехватывает поперек торса, пытается как можно аккуратнее опустить на песок, но они валятся оба — Мива от усталости, а Годжо… На мгновение ей кажется, что Годжо больше нет. Она даже довлеющей магии его не чувствует: Мива впервые касается его так легко и просто, не потому, что он опускает технику и позволяет, а потому, что техники просто в нём уже не существует. Сатору с измазанными кровью волосами, еле открытыми невидяще-стеклянными глазами и неспособностью стоять на ногах выглядит как человек, истративший последнее на финальный рывок. И готовую умереть Миву его смерть трогает гораздо сильнее, чем перспектива собственной. Трогает так сильно, что к ней возвращается страх и желание сражаться. — Годжо-сан, Годжо-сан… — она трясёт его за плечи, пытается оживить истошным криком, и ею овладевает настоящая паника. Которая тут же откатывается, уступая место слезам короткого облегчения, когда Сатору открывает глаза чуть шире. — Ты нас вытащил, — захлёбывается она, пытаясь лихорадочно нащупать телефон, чтобы набрать номер Сёко. И пусть доктор её пошлёт в очередной раз, пусть сдаст кому-нибудь, но не попытаться Мива не может. Годжо-сану нужна помощь. Но телефона нет, а руки липкие от крови. — Разве? — на обескровленных губах мужчины появляется ухмылка, которой не хватает ни силы, ни внушительности. Именно в эту секунду Мива осознаёт, что это конец. Только не такой, как она думала — Сатору умирает, не она. Пристроив голову на её плече, от рук своих сильнейших учеников — можно даже решить, что почти так, как он сам задумал. Миве приходит в голову странная мысль, что он это спланировал — он ведь хотел избавиться от всего, что расшатывает баланс. Она, как обычно, не смогла предположить подобный исход. — Да, вытащил, — отзывается Касуми, глотая крупные слёзы. Морской ветер бьёт в лицо, приятно холодит разгоряченное после боя тело, а Миве хочется накричать на него за то, что привел её сюда только сейчас. Это место, должно быть, у него в рефлексах, на подкорке — оно даже пахнет как он. Наверное, только поэтому он смог перенести их сюда в таком состоянии и не застрять по пути. Впрочем, что толку кричать за это? Он никогда её никуда не водил (кроме миссий и того кафе в Йокогаме), не брал с собой, не посвящал в планы. Сатору обращался с ней, как с ещё одной девочкой из армии своих революционеров. И Мива даже не может сделать вид, что обижена на него за это — она знает, её предупреждали. Ей бы хотелось что-то для него значить, быть больше, чем сторонницей, которая даже особо не нужна была, больше, чем бесполезным отвлекающим маневром. Но она согласилась сама, добровольно. На всё: с самого начала и до этого боя в святилище. — Раз я втянул, вытаскивать тоже мне. Ты бы сама себя не вытащила. Это первый раз, когда он так открыто укоряет её в бесполезности. Обычно он обманчиво-ласков. Видимо, хочет удивить её правдой перед смертью. — Касуми, детка, я всегда знал, что ты никчемный революционер, — добавляет Сатору с неожиданной нежностью. И Мива, в которой так долго не затихали злость и недовольство своим кумиром, тут же прощает ему всё. Даже его молчаливую жестокость. Потому что в распластанном на морском песке Сатору она вдруг первый раз в жизни видит правду, первый раз докапывается до сути. До самого центра, где жестокость и молчание — лишь верхушка айсберга. Где внешнее совсем не то, что притаилось в глубине. И Миве очевидно вдруг, почему она теперь здесь и почему прошла с ним весь этот путь — просто она слушала не голову. Ей открывается в самое неподходящее время, что она единственная, кто с самого начала была права в своих до смешного простых выкладках. У Годжо Сатору всегда было достаточно солдат, чтобы столько сил уделять вербовке кого-то настолько бесталанного, настолько бесполезного — у Годжо Сатору всегда была особенная способность держать людей на расстоянии, чтобы так запросто и против воли позволить кому-то ненужному подобную близость. Годжо никогда не нужна была бесполезная Мива — Мива, которая была у него, представляла для него ту особенную ценность, которую мог разглядеть лишь Шестиглазый маг. — А ты была права, Касуми-чан, магия требовательна, — Сатору подносит ладонь к глазам и хохочет. — Теперь я и правда ничего не вижу. Чёрт, обидно, что именно сейчас, — Сатору протягивает руку, на ощупь касается её лица, и пальцы у него ледяные. Мива тут же берёт его руку в свою ладонь, пытаясь согреть. — Как там сегодня океан? — Чуть штормит, — даже за шумом волн слышно, как дрожит у неё голос, но она продолжает упорно описывать всё, что видит вокруг. От начинающего светлеть неба и тонкой, блистательной полоски над горизонтом, до тёмной, почти мистической глубины неспокойных вод. — Красиво, — отзывается Сатору, улыбаясь совершенно искренне, по-ребячески, беззаботно. Мива сгибается над ним, чтобы поцеловать его потрескавшиеся, сухие губы. Лицо у неё соленое от слёз, и наверное Годжо тоже чувствует эту соль на губах. — Касуми, ты океан, — вместе с выдохом произносит он, когда она прижимается к его лбу своим, берёт за руку и шепчет колыбельную, которую пела братьям в детстве. Годжо слушает её и волны, Мива слушает, как в нём затихает жизнь. Она даже может различить последний вдох и последний выдох — она всё в Годжо Сатору ловит с одинаковым вниманием. И его смерть не повод отказываться от старых привычек. А потом наступает рассвет, и Касуми остаётся на пляже совсем одна. Но в голове у неё не набегающие волны и не грохот недавнего сражения, а сказанные однажды слова Сатору: «Люблю глубокие воды». На спине горит надпись «синий-синий океан». Мива думала, что кандзи давно уже выцвели и смылись, но, оказывается, они просто впитались под кожу. Может, она как обычно фантазирует, но где-то там вместе с чернилами чувствуется чужая магия, словно оставленная печать. — Я тоже очень люблю океан, Годжо-сенсей, — с улыбкой признаётся Мива. — Но тебя всё же чуть-чуть больше.