Сжигая изнутри

Ослепительный солнечный свет ясного зимнего дня заливал коридоры главного здания, по которым почти бежал Сичэнь, стремясь поскорее выйти на улицу. Мысль о том, что он натворил, подгоняла его, еще немного и он нарушил бы правило о запрете бега. Краем глаза он видел проходящих мимо адептов, но намеренно не встречался с ними взглядами, сейчас он не хотел никого видеть, слышать и тем более разговаривать. По окончании шумного собрания Сичэнь ощущал только усталость и головную боль. В сердце его вползла змейка вины, стало душно, тяжело дышать, лихорадочное возбуждение, приведшее к поспешным действиям, схлынуло, и он почувствовал себя слабым, ранимым и беспомощным. На сердце стало тяжело и горько от осознания, что импульсивное решение выйти из уединения оказалось для него неподъёмным грузом, он был не готов встретиться лицом к лицу со своими страхами. Десятки обращенных на него взглядов, - недоуменных, насмешливых, восхищенных, нетерпеливых, - вдруг будто бы поймали его в паутину и сковали его движения и мысли, он оцепенел. Мысль о том, что окружающие видят его в таком состоянии, догадываются о его чувствах, была нестерпимой и тогда он просто сбежал с собрания, оставив дядю и брата разбираться с беспорядком, вызванным его действиями. Какое-то время он кружил по центральным постройкам, безуспешно пытаясь успокоиться, а потом поспешил в цзяньши, подгоняемый призраками своего прошлого. Он был как раненый зверь, который забивается в свое логово, чтобы зализать раны. Добравшись до цзяньши, Сичэнь захлопнул за собой дверь и привалился спиной к холодной деревянной поверхности, откинул назад голову и устало закрыл глаза. Волны паники накатывали на него, заполняя усталое сознание гулом множества голосов и обрывками фраз. Тело покрылось испариной, по лицу и шее стекали струйки холодного пота, впитываясь в одежду. Лента на голове вдруг стала чувствоваться тяжелой давящей повязкой, мешающей дышать, думать, и он поспешно дрожащими пальцами развязал узел на затылке и стащил ее, сминая в кулаке. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и наконец стал успокаиваться, понимая, что он у себя в цзяньши, в тишине и безопасности. Цзынь!.. Услышав тихий звон, разнесшийся по комнате, Сичэнь открыл глаза. Зажатый у него в руке колокольчик дрожал и вибрировал, он чувствовал мерную пульсацию заключенной в нем чужой духовной энергии. Цзынь!.. Прислушиваясь к этому ритму Сичэнь окончательно пришел в себя, сердце его успокоилось и забилось ровно, разум очистился, а сознание прояснилось. -Цзуэ-цзюнь?.. – Сичэнь вздрогнул, он совсем забыл, что находится здесь не один. - Да? – еле слышно прохрипел он, откашлялся и проговорил громче и отчетливее. – Да? Навстречу ему вышла лекарка Цзян. Это вынудило Сичэня отлепиться от двери. Он снял верхнюю одежду, отряхнул ее от снега и повесил просушиваться. Посмотрел на скомканную в руке лобную ленту и почувствовал угрызения совести. Ткань для лент изготавливалась по особой секретной технологии клана Лань, благодаря которой лента оставалась чистой и гладкой в любой ситуации, но все равно относиться к этому атрибуту одежды следовало бережно и с уважением. В юности Сичэнь гладил руками шелковистую белоснежную ленту, мечтая подарить ее своему любимому человеку, сейчас же ткань казалась ему блеклой и шероховатой на ощупь. Внимательно осмотрев всю длину, и убедившись, что она чистая, он аккуратно свернул ее, намереваясь вернуть на место в шкатулку. В помещении было тепло, воздух был наполнен запахом лекарственных трав и благовоний, Лань Сичэнь прошел за ширму, подошел к полке, на которой стояла шкатулка, опустил свернутую ленту на красный бархат и с глухим стуком закрыл крышку. И только после этого он почувствовал, как груз обязанностей упал с его плеч. Он облегченно улыбнулся, погладил резную крышку и повернулся к молча ожидавшей его лекарке. - Как глава Цзян? – спросил он, аккуратно опускаясь на край кровати и внимательно вглядываясь в лежащего на ней мужчину. Этого ему оказалось недостаточно, и он прижал пальцы к запястью Цзян Чэна, убеждаясь, что течение ци в его теле ровное и спокойное. - С ним все в порядке, - Цзян Шу отошла в сторону, - думаю, он очнется в ближайшие пару часов. Внутренние повреждения почти зажили, и он сможет безопасно вернуться в свои покои. - Хорошо, - Сичэнь еле заметно кивнул. Он продолжал касаться пальцами запястья Цзян Ваньиня, хотя необходимости в этом уже не было. Но чувствовать размеренное, тихое биение чужого пульса под своими пальцами было так необычно и так волнующе. Казалось бы, стук сердца такого импульсивного человека как Саньду Шэншоу должен быть таким же, как и он сам, резким, громким, максимально четким, но в действительности он был спокойным и ровным, как у всех остальных людей. Все было, как и говорил Цзян Чэн, они оба были просто обычными людьми, а не небожителями. Левой рукой, скрытой в складках рукава, Лань Сичэнь поглаживал неровную поверхность колокольчика, обводил пальцами выгравированный на нем лотос. - К вечеру обещают метель, - снова заговорила Цзян Шу, - мне нужно принести сменные вещи и теплую одежду для главы Цзян. - Конечно, ступайте, - Сичэнь согласно кивнул. Цзынь!.. В тишине комнаты раздался тихий звон. Женщина проверила висящий у нее на поясе колокольчик, убедилась, что звенит не он и вопросительно посмотрела на Лань Сичэня. - Цзуэ-цзунь? Откуда этот звук? Сичэнь поднял левую руку и продемонстрировал лекарке лежащий на его ладони колокольчик Цзян. - Ваньинь дал мне его, - он улыбнулся, - сказал, что колокольчик помогает справиться с кошмарами. Я решил, что взять его с собой будет хорошей идеей. Взять с собой частичку храбрости и уверенности главы Цзян, подумал он про себя. - Глава Лань… - начала Цзян Шу, но Лань Сичэнь перебил ее. - Мне нужно отдохнуть. - Да, простите, - женщина глубоко поклонилась, - я вернусь через пару часов. Сичэнь больше не смотрел на нее, поэтому не увидел изучающего взгляда, которым посмотрела на него женщина. Он внимательно прислушивался к ее удаляющимся шагам и услышав, как тихо закрылись за ней двери ханьши, наконец позволил себе расслабиться, свободнее сел на кровати, опустил напряженные плечи и закрыл ладонями лицо. Пусть лекарка видела его душевное смятение, но показывать ей еще и свою физическую слабость он не намеревался, достаточно того, что он сам это видит. Сичэнь перебирал в памяти детали происходившего на совете кланов часом ранее. Обдумывал все ли он сказал, что намеревался, не задел ли кого своими словами, насколько естественными выглядели его улыбка и поведение. Цзынь!.. Звон колокольчика вывел его из задумчивости и вернул в настоящий момент. Он все еще был одет в парадные клановые мантии, уместные на совете, где они подчеркивали его статус, но здесь, в этой комнате они сковывали его, не давали свободно дышать. Обязывали его соответствовать, всему, своему положению в мире заклинателей, праведности, уверенности в себе и своих действиях. Стараясь не шуметь и не потревожить покой больного, Лань Сичэнь повесил колокольчик у изголовья кровати, и захватив свежий комплект домашней одежды, прошел в комнатку для умывания. Сполоснув лицо холодной водой и переодевшись, он почувствовал себя почти хорошо, правду говорят, что вода смывает все горести. Именно поэтому одним из великих сокровищ Облачных Глубин являлись холодные источники, наполненные духовной энергией и позволяющие восстановить тело и разум. Сичэнь не посещал холодные источники с момента возвращения домой после Аннигиляции Солнца. Тогда, измученный долгими скитаниями и ожесточенными битвами, он обнаружил, что плодородная земля Облачных Глубин выжжена, постройки разрушены, многие адепты убиты или разбрелись кто куда. Лань Сичэнь полностью ушел в дела ордена, занимаясь его восстановлением, и вспомнил об источниках лишь спустя несколько лет из-за Лань Чжаня. - Ванцзы.. – Сичэнь забрал из поникших рук раскаленный на конце железный прут, с болью глядя на клеймо клана Вэнь, красным цветком распустившееся на груди его брата. – Зачем?.. - Вэй Ин… - тихо произнес Лань Чжань, и Сичэнь все понял. Его младший брат, гордость его клана, один из самых выдающихся заклинателей, тоскует по любимому человеку. Возле Лань Чжаня стояли три кувшина с «Улыбкой императора», юноша сделал всего несколько глотков из одного из них, остальные два еще не были открыты. Сичэнь тяжело вздохнул, даже стена правил не удержала Лань Чжаня от необдуманных действий. А ведь любимое вино Вэй Усяня было довольно крепким, а брат не переносил алкоголь так же, как и сам Лань Сичэнь, это было их семейной чертой. Сичэнь взял брата за руки. - А-Чжань, не нужно вредить себе, - его сердце сжалось от воспоминаний о наказании тридцати тремя ударами дисциплинарного кнута, которому подвергся Лань Чжань, и которое оставило на его теле тридцать три глубоких шрама. А теперь ещё и это. - Я хотел почувствовать… я хотел помнить… – по левой щеке Лань Чжаня скатилась слеза, и Сичэнь замер. Его младший брат никогда не плакал. Как бы ни было больно, какие бы чувства он ни испытывал, он никогда не показывал этого. Он не плакал, когда умерла их мать, не плакал, когда они потеряли отца на войне, не плакал, когда получал наказание за оскорбление старейшин, Лань Чжань всегда отмалчивался и был полностью замкнут в себе. Обычно Сичэнь умел читать по глазам брата и понимал, что его душа, это настоящий омут из чувств. Сейчас же, под воздействием алкоголя, омут этот всколыхнулся, и из глубин его наружу вырвался поток невысказанных слов и чувств. Из рассказов Сичэнь знал, что в пещере Черепахи-губительницы Вэй Усянь защитил невинную девушку от мстительной злобы любовницы Вэнь Чао, из-за чего и получил клеймо Вэнь на груди, чуть левее от солнечного сплетения. Клеймо в виде солнца из языков пламени. Клеймо, что теперь навеки расположилось и на груди его младшего брата. Стараясь не задеть свежую рану, Лань Сичэнь приобнял его за плечи и прижал к себе, как в детстве, когда маленький Лань Чжань скучал по маме и плакал. Он утешающе гладил его по спине, стараясь не прикасаться к едва зажившим ранам от кнута, и чувствовал, как промокает одежда у него на груди. А затем повел совсем несопротивляющегося брата на холодные источники. Рана от ожога затянулась, но клеймо осталось, напоминая об импульсивном поступке. Сичэнь вытер руки и вернулся во внутренние покои. Старые воспоминания затронули рану на его сердце, которая только-только начала затягиваться. Он чувствовал, что ему нужно дать выход своим эмоциям, а иначе он снова погрузится в водоворот кошмаров. Он обвел глазами комнату, и его взгляд остановился на столике, где на подставках расположились его меч Шоуэ и флейта Лебин. Сичэнь подошел к ним и прикоснулся кончиками пальцев к духовному оружию. Меч тихонько отозвался на прикосновение, словно большое животное ластилось под рукой хозяина. “Пожалейте старика…” – Сичэнь чуть улыбнулся, вспомнив голос Ваньиня. “Так и быть, не сегодня, глава Цзян” Сичэнь провел рукой по холодной поверхности меча, от кончика лезвия до рукояти, а затем аккуратно взял с подставки рядом флейту. Одной рукой он держал флейту за среднюю часть, а другой провел по инструменту, ощущая неровности бамбуковой поверхности, обвел пальцами краешки отверстий и перебрал темно-синюю кисточку, закрепленную с краю. Флейта слегка нагрелась в руках, почувствовав своего хозяина. - Ты прекрасно играешь, А-Хуань, - изящная женская ладонь ласково погладила по волосам сидевшего на коленях Сичэня, который только что закончил играть песнь очищения. Опустив руки с сяо, он повернул голову к красивой молодой женщине. - Матушка, я запомнил все твои уроки, - гордый от похвалы ответил пятилетний Сичэнь. Женщина негромко засмеялась и обняла сына, потом взглянула на Лань Чжаня, перебиравшего струны гуциня. Маленькие ручки уверенно прикасались к струнам, отчего звук получался звонким и чистым. Она тепло улыбнулась, смотря на своих детей. Сичэнь с нетерпением ждал каждого восьмого дня лунного месяца, когда им с братом разрешалось навестить матушку. Так совпало, что последняя их встреча произошла в день его рождения и в подарок он получил прекрасную флейту. Матушка лично научила его играть несколько песен, показывала, как правильно держать инструмент и прижимать пальцы к отверстиям, как правильно дышать и подавать воздух, чтобы звук получался ровнее. Те несколько часов в месяц, которые братья проводили у матушки, были для Сичэня и Ванцзы самыми счастливыми. Сичэнь поднес флейту к губам и негромко взял несколько нот. Немного неуверенная давно забытая мелодия заполнила комнату. Лань Сичэнь закрыл глаза и продолжил играть, изливая в музыке свои чувства и переживания. Нота за нотой, звучание становилось все чётче, напоминая мотив детской колыбельной, которую он часами играл для маленького заплаканного мальчика. Он потерял счёт времени, полностью окунувшись в тёплые воспоминания и отдавшись течению мелодии, когда тихий хриплый голос ворвался в его мысли: -Глава Лань, поистине, ваше сяо восхитительное оружие. Поднимет и мертвого.