вселенная разберётся

чайки крутятся волны катятся уголек начнет обжигать сколько раз ты готов был сдаться столько раз решал продолжать в остальном нормально все братец так держать так держать

      Антон не чувствует неприятных запахов, кроме одного — всё в этом чертовом туалете будто пропахло «скоростью», и ему бы только по этим дорогам бежать, сохраняя за пазухой два-три грамма на ближайшие пару дней.       Он не помнит, когда это началось и как: кажется, какая-то знакомая предложила, потому что «это просто попробовать, ничего особенного, даже на алкоголь не похоже», а потом оказалось, что от «попробовать» до «съездить забрать вес» всего-то две полосы, и нихуя-то они не разделительные на самом деле.       В кабинке нет никаких плоских поверхностей, и Шаст матерится себе под нос: ну вы че, ёбу дали? К вам сюда взрослые люди ходят, а вы не приспособлены никак к их увлечениям, так себе заведение, 0/10. Вытаскивает из бампера айфона «Подорожник» и измятую купюру в пять долларов, кладёт телефон себе на колени, достаёт из кармана пакетик.       Он когда-то смеялся, что, если бы хватало денег на кокаин, он бы обязательно чертил дороги банковской картой, а нюхал через пять тыщ, обдувая Хабаровск порошком, но в России ни кокса хорошего, ни денег на него, поэтому Антон обходится амфетамином: это лучше всего остального, хотя бы не херачит во все стороны галлюцинациями, как мефедрон или колёса. Плюс, конечно, сомнительный: хоть фен во всех классификациях и рассматривается как «нетяжёлый» наркотик, Антон знает точно — все они нелёгкие, на самом-то деле.       Он сыпет порошок «на глаз», закрывает пакет, оценивая, что осталось явно меньше грамма, и это ему до конца тусовки, может быть, хватит на одну дозу днём, когда он вынырнет из тревожного подобия сна, а значит, завтра придётся снова лезть в зашифрованный браузер, искать нормальный магазин, ждать, пока обменник конвертирует рубли в биткоин, отсматривать удобное место для «квеста»… Это уже какое-то время назад превратилось в рутину, а в первый раз пугало до тремора во всем теле. Он стучит по экрану картой, разбивая крупные кристаллы на мелкий порошок, сетует про себя, что нельзя уложить пластик плашмя и просто раздавить все эти комки, разделяет всё на две полосы — толстые, раньше были в три-четыре раза тоньше. Скручивает банкноту, вставляет в одну ноздрю, зажимает вторую, вдыхает. Всё опадает в горло, он пытается не закашляться, повторяет алгоритм через другую ноздрю.       В голову ударяет почти сразу: все возможные слизистые, от носовых до желудочных, впитывают стимулятор, и Шастун знает, что через несколько минут у него улучшится настроение, захочется пить, разговаривать и двигаться. Ещё желательно к кому-нибудь подкатить: чтобы утром, в состоянии отходняка, было на кого сорваться или, наоборот, закутаться, как в одеяло.       В дверь кто-то стучит, и Антон быстро протирает телефон, убирает всё в непрозрачный чехол, туалетной бумагой вытирает лицо, чтобы не осталось не дай бог следов порошка под носом, смывает воду, чтобы, ну, отвести любые подозрения — даже если у стоящего за дверью их и нет.       Очень рутинный порядок действий, почти на автомате выполняемый.       Антон и подумать не мог, что с ним это случится однажды: он из классической интеллигентной семьи, где мама учитель, а папа инженер, и пусть родители развелись несколько лет назад, они не перестали быть «хорошей семьёй» с финансовой поддержкой (выбитыми матерью алиментами) и семейными сборищами (на которых отца и мать рассаживают на разные стороны стола, чтобы хоть ненадолго избежать словесных баталий). Антон их любит, наверное. По крайней мере, любил, пока чувства в его жизни что-то значили; сейчас он старается скрыть от них часть своей жизни и не очень понимает — из желания уберечь или просто потому что ему стыдно. Возможно, мотивы пересекаются.       Он вообще-то не скрывает ничего ни от кого: да, работаю барменом в гей-клубе, да, нюхаю вот без передышки, а когда слизистым пизда — заворачиваю порошок в кусок салфетки и принимаю как лекарство, запивая энергетиком, чтоб ёбнуло посильней. Потрахаться с гостем? Вообще запрещено, но, если заплатишь достаточно, я договорюсь с админом, меня отпустят, ну и, выпьем, может быть? Его жизнь так выглядит, и это похоже на плохое кино с гиперболизацией всех грехов человеческих, только это — не кино совсем, софиты не горят, сгорает лишь он сам.       Телефон вибрирует в кармане, и Антон точно знает, что там Арсово «Закрыл дверь на верхний замок, вернёшься — не буди, пожалуйста, у меня смена вечером». Он всегда так пишет, когда у Шастуна выходной от слова «выход», чтобы Антон не ломился в дверь, а открыл сам, не доводя соседей и самого Арсения. Так было уже несколько раз, к ним даже хотели полицию вызывать, но обошлось во многом благодаря Поповскому спокойствию и благоразумию. Почему только благодаря ему они не разъехались до сих пор, Антон не понимает.       Они знакомы, кажется, лет пять, и странно, что Арс не ушёл от него, как остальные люди, выбравшие пройтись по Антоновой голове: когда он не справился с работой и учёбой, когда скатился сначала на антидепрессанты, а потом — в запой, который до сих пор не прекращается. Арсений только вздыхает тяжело да выбрасывает бутылки, пока Антон трясётся в полузабытьи под одеялом, пытаясь выспать хотя бы час или два и украсть их у отходняка и тревожности. Чтобы потом снова: дорога снюханная и пройденная. Как всегда.       В баре шумно, вокруг толпятся люди, почти у всех так же шало блестят глаза, и Антон высматривает кого-нибудь, кто навскидку не будет против перепихнуться с симпатичным и ничего не чувствующим парнем. Он даже не уверен, что у него встанет, но челюсти ходуном ходят, а такой бонус грех не использовать, чтобы порадовать случайного знакомого, который будет готов разориться на парочку лонг-айлендов. Ну или на такси Антону до дома, на совсем уж крайний случай.       Его перехватывают за талию у барной стойки, и Шастун смеётся невпопад, думая про себя, что — ну вот же, нашёлся. И как хорошо, что на Думской, в целом, не важно, в каком конкретно баре ты пьёшь сегодня — тебя склеит именно тот человек, который будет тебе нужен в этот самый момент, вне зависимости от ориентации, пола, гендера, самоопределения. Как будто здесь у всех включён радар на поиск того, что необходимо: от полового партнёра на эту ночь до спайса, если уж сильно захотеть; он, к счастью, не хочет.       Антон вообще уже давно ничего не хочет, жить в том числе, но покончить с собой не решается: страшно, стрёмно, ещё и в семье были случаи самоубийств, и он точно знает, как это отражается на близких. Знать ему не хотелось, но когда в четырнадцать он впервые столкнулся с тем, что без физической боли не может прожить эмоциональную, и начал резать себе руки, мать прочитала, сидя рядом в слезах, строчки, которые ему в память врезались и там сидят, где «самоубийство — ещё не способ свою доказывать правоту», а потом рассказала, как её дядя покончил с собой из-за несчастной любви. Всё это запомнилось — да только жить сильнее не захотелось, Антон и выбрал для себя путь смерти медленной, не такой болезненной, но тяжёлой.       Он уже не совсем помнит, когда стал бухать: они уже были знакомы с Арсом, кажется, и это было начало третьего его курса, с которого Шастун потом с треском — и лицом победителя — вылетел. Сам заявление на отчисление написал, сам забрал документы, сам якобы решение принял. Умалчивает для себя, что после первого же проёба «лицо университета» просто вынудили это сделать, хоть и тянули несколько месяцев. А дальше — поиски работы, собеседование на вакансию бармена и — арт-директора в заведение, страшно подумать, через дорогу, сомнения, манящие ежедневные выплаты. Антон тогда выбрал «что попроще», а сейчас находит себя на коленях на полу той самой кабинки, в которой нюхал — ирония.       Хотя бы так он себя ощущает живым.       Когда рядом кто-то тяжело дышит, цепляя его за волосы и вжимая себе в пах, когда вжикает молния на чужих джинсах, когда колени неприятно упираются в холодный грязный пол. Всё это даёт хоть какие-то ощущения, создаёт иллюзию нужности, близости, тепла. Антон шмыгает носом и распахивает рот, чтобы незнакомый, малосимпатичный, вообще не в его вкусе парень смог туда толкнуться во всю длину.       Он сам даже не возбуждён.       Антон облизывает член со всех сторон, придерживая рукой за основание, берёт головку в рот, скользит губами, расслабляет горло, втягивает щёки: ещё ни один парень не уходил недовольным, о его минете среди знакомых ходят если не легенды, то сплетни точно, ещё с тех пор, как бывший в универе ему айфон подарил. Закатанные глаза Антона и «Мы, блять, даже не трахались» тогда, конечно, не помогли.       Парень сверху стонет в ребро ладони, — получается какое-то мычание, — и Антон смеётся коротко, пуская подобие вибрации, а потом позволяет случайному знакомому вцепиться в волосы крепче и насадить голову на член до конца. Ему похуй — он расслаблен совершенно, никаких неприятных ощущений не испытывает, только слюна течёт по подбородку и капает на футболку, но тут уж ничего не поделать — физиология. Думается только, что после придётся выпить чуть больше воды: обезвоживание никто не отменял, а почки у него теперь гоняют жидкость только в путь.       Сосать приходится долго: сегодняшний «бонус» пьян, возможно, тоже под какими-то веществами; у Шастуна челюсть затекает, колени болят, и он пытается пересесть поудобнее, но рука на затылке не даёт этого сделать и давит сильнее. Ладно, похуй, он знает, что это меньшая из его проблем.       Когда парень кончает ему в рот, Антон глотает, не задумываясь, больше по привычке, тянется к туалетной бумаге, чтобы протереть лицо, поднимается с колен и слышит:       — Может, оставишь номер? Было весело, увиделись бы.       Антон поворачивается, засунув руки в карманы, осматривает уже не интересного ему парня с ног до головы, произносит:       — А ты уверен, что тебе это надо?       И уходит, хлопая дверью кабинки. На ходу вызывает такси.

***

      Арс стучит в дверь его комнаты, что-то говорит, но Антон не разбирает: он смог уснуть минут двадцать назад, и голова чугунная от подушки не отрывается. Более того, он знает точно, что открой он глаза сейчас, потом не уснёт до следующего утра, а раз уж у него есть возможность сегодня побыть в одиночестве дома, лучше ею воспользоваться в относительно адекватном состоянии: вообще-то давно наступила его очередь убираться и готовить еду на несколько рабочих смен. Даром что сам он почти ничего не ест, но Арсению-то надо как-то жить. Желательно, лучше, чем Шастун.       — Я принёс тебе воды, и там картошка жареная на плите, поешь, как встанешь, — Арс заходит в комнату, ставит, кажется, бутылку на пол у кровати, поправляет одеяло, задёргивает шторы поплотней. — Умоляю тебя, не убейся и не разнеси квартиру, ок?       Ответа не дожидается — знает, что бесполезно.       Они живут вместе почти все годы, что знакомы: сначала в общаге, теперь снимают квартиру, — и Шастун не понимает, что между ними происходит, потому что кто угодно из его жизни уже ушёл: и девчонка, с которой вместе падали в студенческое самоуправление и «поднимали его с колен», горя глазами и зажигая всех вокруг, и крутая одногруппница и староста, которая очень его поддерживала два с лишним года учебы, да даже тот пацан, который первым предложил работу после его драматичного отчисления. Арс остался; неясно, насколько они друзья, потому что Попов скрытный как триста сотрудников ФСБ одновременно (да и те в благоприятной обстановке пиздят больше), а Антон просто не знает, как о своих внутренних противоречиях разговаривать. Они поэтому почти не общаются, но почему-то Арс продолжает оставаться рядом и вот — заботится даже.       Антону выть хочется в голос, и он понимает, что не уснёт уже, вспоминает, что где-то в кармане куртки осталось фена на один раз, а значит, надо сегодня ещё и за закладкой смотаться. В голове прикидывает, сколько у него денег на карте, хватит ли грамм на пять-семь, чтобы не срываться в приключения между рабочими сменами. Ему похуй даже, что всё, что больше двух грамм, уже вообще-то особо крупный размер и восемь лет строгого — может быть, хоть там получится подохнуть побыстрее.       Тело не слушается: время давно перевалило за пять вечера, раз Арсений свалил на работу; у него вечерне-ночные смены поющим ведущим в караоке, вернётся он часам к трём ночи. Антон приехал, кажется, часа в четыре утра, лёг в шесть — пока в душ, пока позалипать в стену на отходосах, — всё остальное время крутился и шароёбился по соцсетям, не находя ничего интересного: все нормальные люди в такое время спят или работают. Читать и смотреть что-то большое, а не пост вк или инсте, у него концентрации давно уже не хватает, поэтому книги, фильмы и сериалы заброшены, остаётся ютуб и тикток — последний даже с большей вероятностью.       Он перестал пытаться отслеживать, сколько спит и ест, более-менее наблюдает за количеством потребляемой жидкости — неприятно сохнет рот, если пить мало, потому что ссать хочется нестерпимо и постоянно: почки недовольно выводят из организма любую гадость, в том числе наркоту. Вот и сегодня — почти десять часов проскроллил телефон, не сделав нихуя полезного, — и не то чтобы он себя сам осуждал.       Странно, что Арсений тоже не.       Арс первое время не понимал, что что-то не так: списывал сломавшийся режим сна на ночную работу в непонятном графике и без чётких границ времени окончания смены, отсутствие аппетита — на депрессивное состояние, трясущиеся руки и гуляющую челюсть — на него же. Это потом он и пакет спалил, и даже за весом с Антоном ездил — на стрёме постоять один раз, — но помогать не полез, только смотреть стал тяжёлым взглядом. Шастун на это может лишь пожимать плечами: ну, это уже случилось, что тут с меня взять, мол. За квартиру плачу, продукты покупаю, и на том спасибо, знаете ли. Можешь ещё поблагодарить, что готовлю — сам-то не жру.       Есть вообще-то иногда хочется, но Антон знает, что за эти полгода организм к веществам стал толерантен: он и спать, в целом, может, когда вымотается совсем, и алкоголем его прибивать начало опять, и запах жареной картошки вызывает урчание живота и тошноту одновременно, а не только желание всё это выбросить поскорее, чтобы Попов не понял, что Шаст опять не притрагивался к еде больше суток. Если бы не Арс, Антон бы загнулся в первый же месяц знакомства с миром «волшебных веществ». И он Арсению за это благодарен — периодически, когда ещё хочет жить.       Сон уже не придёт, и Антон собирает конечности, натягивает трясущимися руками толстовку и домашние штаны, чтобы не дрожать ещё и от холода и не впадать с самим собой в резонанс. Голова до сих пор тяжёлая, но так будет до дозы — Шастун оттягивает момент, чтобы продержаться подольше и не искать «клад» в состоянии абстиненции: в приходе он уверен в себе, счастлив и шагает уверенно, на отходняке — прячется, трясётся, вызывает подозрения, одним словом. Ещё и параноит — а ему это вообще не надо, ему надо, чтоб везло, как раньше.       Это, кстати, очень странное явление: Антон единственный из знакомых, кого не ловили за руку за употреблением (если Арса не считать, конечно, но это всё-таки безопасная для него ситуация). Он поэтому часто забирает большой вес один: ни за кого отвечать не надо, никого просить вести себя естественнее не надо. Идёшь, присаживаешься неожиданно завязать кроссовку, протягиваешь руку под карниз, засовываешь незаметно в карман, а потом так же неуловимо затаскиваешь свёрток изоленты в пачку сигарет. Вуаля, фокус удался.       На него не обращают внимания настолько, что в последнее время он ошалел вконец: как-то рассыпал пятиграммовую закладку по пакетам «своих» во дворе дома недалеко от Таврического. Центр города, рядом административные здания, куча полиции и росгвардейцев. Но Шастуну море по колено. И не в метафорическом смысле тоже.       Пальцами не ухватиться даже за ручку сковородки, вилка выпадает, и Антон чертыхается — ну и ладно, не очень-то и хотелось. Желудок протестующе урчит, и выпитый стакан воды вроде отвлекает организм; Шаст лезет в зашифрованный всеми способами на свете браузер. Думает, что помнит пароли и зайдёт на аккаунт даже во сне: так привык.       Антон гордится, что конкретно у него ни разу не было «ненаходов»: покупки для себя удаются в десяти случаях из десяти, и он точно знает, что сейчас «вырубит» себе недорого, хорошо и близко к дому, чтобы не шататься в ночи и внимания не привлекать. Он в целом как наркоман и не выглядит: ну, бледноват чуть-чуть да мешки под глазами, но несведующие люди к зрачкам на свету не приглядываются, а ведёт он себя прилично. Пытается, по крайней мере.       В носу неприятно жжётся, когда он пытается высморкаться, и приходится признать, что нюхать сегодня не стоит, да и ещё дня на три придётся баловаться «бомбочками». Не самый приятный вариант употребления: через желудок напрямую всё всасывается медленнее, зато долетает одним моментом и держит в состоянии прихода чуть меньше. Он однажды так поймал передозировку: закинулся трижды, потому что не доходило, а потом всё врубило в мозг в одну секунду. Ему тогда казалось, что мир остановится прямо сейчас, вместе с его бешено бьющимся сердцем; пришлось усесться на барный стул за стойкой и пить воду с лимоном, чтобы хоть немного отойти. Дима, тусовавшийся с ним за баром в ту смену, смотрел сочувственно, а Паша, администратор, подходил пару раз и спрашивал шёпотом, не нужна ли скорая. Святые люди.       Арс про передоз не знает до сих пор.       Смешно, что Паша слез с наркоты и иглы мужского одобрения в руки любимой жены, но работу в клубе не бросил: типаж хороший, ему чаевых перепадает больше, чем всему персоналу в сумме. Тем и зарабатывает, говорит, Ляся не против: главное, что живой, здоровый, семью обеспечивает, на свой бизнес копит. Антон завидует; у него не то чтобы целей долгосрочных нет, в его голове не возникает даже мимолётного желания об этом думать.       Прямо сейчас получается думать только о закладке во дворе соседнего дома.       Место неудачное: забор школы, через дорогу отделение, люди ходят постоянно. Радует, что магнит — нужно будет только найти нужную балку и незаметно оторвать висящий свёрток, а не копаться ключами и носком кроссовки в земле, изображая дурачка. Все эти садово-парковые работы Шастун не любит: долго, муторно, координаты всегда кривые какие-то. Говно. Хотя оно так и так не розами пахнет, конечно.       Он заворачивает свою привычную дозу в маленький кусочек смоченной слюной туалетной бумаги: салфеток дома нет, они не в баре. Кладёт на язык, чтобы не развернулось, запивает водой — почти таблетка, смешно. Руки всё ещё трясутся, но он знает: минут через десять станет легче.       За это время он успевает переодеть штаны: не в пижаме же идти, приличный вроде человек. Относительно приглаживает волосы, плещет в лицо водой, чистит зубы — вспомнил, что из-за странного и малоприятного недопробуждения своими «утренними» ритуалами он пренебрёг. А теперь надо: чёрт знает, куда заведёт его нелёгкая.       Тот факт, что сегодня планировался тихий вечер дома, Антон старательно игнорирует: уже не до уборки.

***

      Антон старается не смотреть в тот угол комнаты, где висит куртка с полупустой пачкой в кармане: его отпускает, но он старается не нюхать слишком много в нерабочие дни и ночи, чтобы хоть ненадолго ощущать себя собой, а не куклой на шарнирах, у которой улыбка на лицо приклеивается, потому что так надо. Раньше старался два дня передышки себе давать, в первый месяц, но потом всё по пизде пошло, сбился рабочий график из-за чужих проёбов, сна стало не хватать, отходняки не давали нормально держать в руках даже шоты, что уж про гибралтары* говорить. За последние месяца два он «чистым» не был ни дня, а если вспомнить про накопительный эффект — так и не скоро будет. Да вот только эта информация Антона не то чтобы расстраивает.       Он уже всё по пакетам рассыпал и по углам комнаты распихал, чтобы и большой вес с собой не носить, и в приходе ни с кем по доброте душевной не поделиться, и знать, что дома всегда припрятано. Шастун знает, что привычка эта — совершенный маркер психологической зависимости как минимум (как будто до этого их не было, конечно), но пока не пугается — откладывает реакцию «на потом». Потому что сейчас у него нет сил выдавать эмоции от слова «совсем» — в эту самую минуту он пытается не выйти в окно.       Ему хуево: отпускает всегда резко, неожиданно и неприятно, настроение падает до отметки «я ненавижу себя и весь мир, а мир ненавидит меня в ответ», тело отказывается функционировать нормально, ему хочется блевать, напиться и блевать снова, а ещё — всё-таки дойти, пошатываясь, хоть до одного заныканного пакетика. Он себе этого не позволяет: Арс дома, ходит по кухне, гремит посудой, а они как-то договорились, что Антон нюхает только в том случае, если Арсений не может этого увидеть. То есть совсем: даже случайно, даже краем глаза. Наверное, Попов надеется, что он так сделает лучше, да только никакой разницы это особенно не имеет: Антону уже завтра на работу, впереди четыре рабочих смены подряд, клуб будет закрываться не раньше одиннадцати утра, потому что лето, выходные маячат на горизонте (а в центре Питера они начинаются в четверг и заканчиваются в понедельник), туристов вон опять понаехало, несмотря на закрытые границы, и откуда они берутся только. Шастун не любит толпу, а в их клубе не бывает мало народу никогда, и он бы с радостью, наверное, уволился, да только радости в нём уже несколько лет не наблюдается.       Арсений вырывает его из раздумий стуком в дверь:       — Шаст, кофе будешь?       Голос звучит приглушённо из-за закрытой двери, и Антон забывает, что его не видно, кивает, потом встаёт и молча идёт на кухню. Попов так же молча ставит его кружку на стол.       — Как вчера смена прошла? — Антон пытается соблюдать какую-то дружеско-соседскую вежливость, хотя Арс и знает, что вопрос дежурный: у Шастуна из памяти стали в последнее время выпадать разные, ничего не значащие вещи, и это Арсения, кажется, напугало, но виду он не подал, когда Антон несколько раз за день переспрашивал его по какой-то мелочи.       — Да нормально, куча пьяных девчонок, кажется, выдавали кого-то замуж, — он пожимает плечами, ёжится немного. — Стандартная история в караоке во вторник ночью.       — Ага, — Антон греет руки о кружку, глядя в стол: ему всё чаще стыдно с Арсом вообще разговаривать. — Отдыхаешь сегодня?       — Да, планировал побыть дома, прибраться, — в голосе нет осуждения, но Шастун параноидально накручивает себя до всепоглощающего чувства вины, что вчера (сегодня фактически) шарахался по району до шести утра вместо того, чтобы сделать хоть что-то, выполнить хотя бы одну свою обязанность по дому.       — Блин, я… — он не успевает договорить, потому что Арсений отмахивается — и улыбается.       — В порядке всё, успокойся, — он отворачивается к раковине, моет посуду, пока Антон сверлит его спину извиняющимся взглядом. — Хочешь, в кино сгоняем?       — Да я, — Антон убирает руки со стола, прячет в карманы толстовки — его морозит опять, — хуй знает, если честно, Арс, хуёвит меня.       — А, понял, — в голосе опять ничего, кроме лёгкой улыбки и невесомой поддержки, которую Антон отталкивает от себя, как будто это волейбольный мяч и его отбить нужно обязательно. — Как знаешь, я у себя, если что, — и уходит в комнату, на ходу тряся мокрыми руками и разбрызгивая капли.       Антон чувствует себя ещё более виноватым и плетётся следом, застревает в дверном проёме.       — Может, дома посмотрим что-нибудь? — он это предлагает, чтобы хоть немного загладить внутри себя чувство долга перед терпящим его Арсением, когда сам Арс его, кажется, ни в чём вообще не винит. — Мультик какой-нибудь, ты же любишь там вроде. Или сериал.       Арсений кивает, не оборачиваясь:       — Приду к тебе часа через два, попробуй поспать.       Антон все два часа вертится в одеяле, укутываясь и в него, и в одежду, но уснуть не может: холодно, тревожно, сердце заходится, голова трещит, всё начинает раздражать. Кажется, температура превышает норму тоже.       — Ты как? — Арс приходит почти бесшумно, присаживается на кровати, и Антон отказывается слышать в его голосе беспокойство — так только хуже будет.       — Нормально, Арс, правда, — он садится, всё ещё кутаясь в одеяло, щёлкает по клавиатуре ноутбука, кивает в его сторону. — Выбери сам, ок?       Попов нечитаемо на него смотрит несколько секунд, а потом отворачивается к дисплею.       До конца фильма они больше не говорят, Антон даже не запоминает, что они смотрели; Арс уходит с началом титров, закрывает за собой дверь.

***

      Он нарушает данное Арсу обещание: его второй день колотит так, что до работы можно и не добраться, поэтому Антон чертит «дорожки» на тумбочке в своей комнате, стараясь не шуметь. Арсений что-то делает за стеной, судя по тишине — в наушниках, значит, риск спалиться минимален, но он всё равно пытается делать это без лишних звуков — мало ли. Попов, конечно, не в ультимативной форме тогда это сказал, да вот только разочаровывать его ещё больше Антону не хочется.       Пока он принимает едва тёплый душ и собирается, приводя себя в порядок, состояние нормализуется тоже. В голове немного светлее, хочется улыбаться, пропадает озноб и слабость. Он не ел, кажется, чуть больше суток, но сейчас уже и не хочется, может быть, перехватит что-то утром или на работе, хотя Антон знает, что такое случится вряд ли. Отношения с едой у него ещё хуже, чем с людьми.       В маршрутке до метро народу как всегда битком, и Антон проклинает себя и Арсения за выбор района для аренды жилья: почему они выбрали юг города, когда можно было счастливо жить в Девяткино за те же деньги, он не очень понимает. С другой стороны, на тот момент Антон был в полном эмоциональном ступоре и не мог думать совсем, а Арсений… А Арсений принял на себя всю ответственность за их переезд, злиться на него глупо. Шастун понимает его, но вещества в крови уже накрутили состояние до показателей «Злобный гоблин». А ещё в метро через полгорода тащиться.       Ему хочется разговаривать, но не до людей же доёбываться в транспорте, поэтому Шастун лезет в телефон, открывает первый же закреплённый диалог в телеграме, печатает: «Арс, как дела?». Именно сейчас ему это странным не кажется, а вчерашний вечер он не вспоминает.       Арсений читает сообщение, отвечает односложно: «Норм». Антон понимает, что, ну, наверное, сейчас не до него, и ему всё равно очень хочется поговорить — аж руки подрагивают, — но сейчас тащить Попова в разговор кажется уже неловким, поэтому он открывает Тиндер и смахивает вправо первые десять профилей. Пишут ему почти сразу.       Он влетает за бар, уже договорившись с каким-то (довольно симпатичным, кстати) парнем лет на пять-шесть старше встретиться с утра, поэтому первое, о чём заговаривает:       — Паш, Дим, отпустите меня в восемь?       Парни переглядываются, но кивают: им и так всё понятно.       Залипать в телефон Антону, конечно, не удаётся, но он не скучает: на баре толпа людей, которые всегда рады поболтать с симпатичным барменом за жизнь и не только, и Дима всех болтунов сливает как раз к словоохотливому сегодня (последние несколько месяцев) Шастуну. Тому приходится, конечно, отлучаться в туалет несколько раз за ночь, чтобы поддержать собственное состояние, но это имеет определенный смысл: алкоголь, которым его угощают, не даёт в голову так уж сильно, а чаевые текут рекой, потому что «Повезёт же кому-то: красивый, умный мальчик, я бы тебя трахнул, да я не один». Антон смеётся в ответ и благодарит, засовывая купюру в карман, а самобичевание себе в задницу.       Под утро бар ненадолго пустеет: особо разгулявшихся вывела охрана, остальные ушли на второй этаж к очередному кругу шоу-программы, и Антон наконец-то отдаётся переписке с сегодняшним мэтчем, который уже рассказал, что работает управляющим в стрип-клубе буквально в десяти минутах пешком от Думской, и «Приходи, как закроешь смену, — повеселимся».       Они обсуждают что-то про предпочтения и сексуальный опыт, и Антон почти хвастливо говорит, что количество его половых партнёров перевалило за пятьдесят, а дальше он считать перестал. Переписка на какое-то время замирает, Шастун начинает загоняться — и его начинает отпускать, но парень по ту сторону диалога активизируется, задаёт вопросы и вбрасывает в какой-то момент предложение продолжить общение после встречи.       Антон печатает: «Поживём — увидим», — и уходит собираться.       Идти ему действительно минут десять, может быть, чуть больше, если не торопиться сильно, и Шастун разглядывает светлое небо у себя над головой, радуясь белым ночам: не только у него теперь жизнь зациклена, как будто нет в ней сна совсем, вроде как себя так чувствует почти весь город. Это немного приближает его к обществу, которое Антона из себя в какой-то момент, по ощущениям, вышибло, и становится чуть-чуть полегче принимать, что он тоже человек и имеет право на жизнь.       Это странная мысль, некомфортная, и Шастун трясёт головой, чтобы от неё избавиться и дойти в нормальном настроении до клуба, в котором его уже ждёт то ли Денис, то ли Женя: поближе подойдёт — посмотрит. Он старается память такими мелочами не забивать — всё равно вылетят, какая разница. Он помнит, что нужно зайти в арку, а там его уже встретят, и остальное — ну, не так уж и важно.       Парень и правда симпатичный — и немного скованный, хотя вроде как тут почти хозяин: рассказывает, что он здесь директор и даже вписан в учредительные документы, и Антон только улыбается; если кому-то хочется почесать себе самооценку — он не против, в конце концов, он-то здесь за тем же самым.       Денис-Женя-не-помню-как-там-тебя ведёт Шастуна в приватную зону: это даже не комнаты, а закутки с диванами, отделённые друг от друга тонкими стенами и шторками. Свет везде погашен, верхнего освещения нет совсем, и «директор» шепчет Антону, что камер в этой части клуба нет, но всё равно нужно быть потише: через полчаса придёт бухгалтер. Шастун кивает, усаживается парню на колени, врезается губами в губы.       Кажется, у его сегодняшнего партнёра стоит, и это Антону льстит очень: он всё ещё считает себя несуразным, тощим, неуклюжим, некрасивым. Он ещё и после смены, мертвенно бледный и уставший, и он успел закинуться, чтобы не отключиться эмоционально прям в процессе (а такое бывало, у него тогда член упал, пока его трахали, и пришлось идти чай пить), но состояние всё равно оставляет желать лучшего. Денису-Жене, кажется, похуй.       — Антон, ты охуительный, — парень шепчет это ему в ключицу, кусая несильно, поднимает голову, — сядешь мне на лицо?       Они обсуждали, что (Шастун вспоминает) Денис недавно развёлся с женой и теперь исследует границы своей сексуальности, в том числе — экспериментирует с парнями. В своём обычном состоянии Шаст бы послал его нахуй с такими предложениями, но сейчас ему везде свербит взаимодействовать и что-то делать, поэтому он кивает, скатываясь с чужих ног, чтобы раздеться. Денис в это время укладывается на диван, расстёгивает джинсы, стаскивает их вместе с бельём до середины бедра, оголяя член, рассмотреть который Антон не может — да ему и похуй, если честно.       Он подгибает одну ногу, просовывая голень между телом Дениса и спинкой дивана, вторую оставляет на полу — поза неудобная до пизды, но ладно, и не такое терпели. Чувствует, как чужие пальцы впиваются в ягодицы, когда он чуть наклоняется вперёд и берёт чужой половой орган в руку, медленно проводя ею вниз и сдвигая крайнюю плоть. Это, наверное, могло бы смотреться симпатично, если бы не обстоятельства и почти полная темнота.       Он усаживается на чужой рот — в прямом смысле — и старается не думать, что в душе был больше двенадцати часов назад и всё это время провёл на ногах и в беготне. Дениса, кажется, всё это вообще не смущает, да и потеет Антон не то чтобы сильно: жидкость выводится почками, ему поэтому то холодно, то жарко слишком — терморегуляции никакой, а уж про испражнения Шастун не думает совсем — он же не жрёт ни черта. Язык осторожно касается складок ануса, и Антон стонет почти порнушно и показательно, мол, мне нравится, продолжай, хотя ему, на самом-то деле, относительно поебать на происходящее. Его трогают, его хотят — уверенно стоящий член в руке эту мысль подтверждает, — а всё остальное сейчас — всего лишь мир вокруг, обращать на который внимание совсем необязательно.       Парень действует увереннее, когда слышит стон Антона, язык вводит внутрь аккуратно, но настойчиво, и это, в целом, приятно, как и то, что он раздвигает ягодицы и пытается подмахивать бёдрами на движения руки Шастуна. Поза неудобная жутко, и Шаст стонет громче, требовательнее, шепчет несвязную херню про «Быстрее, да, пожалуйста», из-за чего Денис чуть ускоряется и одну руку перекладывает ему на член.       Они дрочат друг другу быстро, рвано, и парень под Шастуном начинает дёргать бёдрами сильнее, а затем кончает ему в руку, утыкаясь носом в ягодицу и продолжая медленно двигать рукой по его члену.       — Спасибо, мне понравилось, — Антон выпрямляется наконец, вытаскивает из плена чужого тела свою ногу, встаёт, игнорируя возбуждение, — в голове пусто, ничего не хочется, даже оргазма.       — И мне, — Денис, кажется, даже не понимает, что Шаст не кончил, но это им обоим вроде как и на руку. — Было круто, увидимся?       — Да, может быть, проводишь меня? — Антон одевается быстро, вытирает руку удачно лежащими рядом салфетками, потому что сейчас ему от самого себя противно, а от Дениса — тем более, и хочется скорее оказаться дома и помыться. И с Арсом о чём-нибудь поговорить, это всегда помогает немного прийти в себя.       — Да там открыта дверь, — парню явно лень вставать, и он машет рукой в сторону коридора, скрытого за тонкой шторой. — Встретишь бухгалтера — скажи, что на собеседование приходил.       Антон смеётся в ответ, подхватывает с пола рюкзак с вещами и уходит, параллельно вызывая такси домой и блокируя номер и аккаунт Дениса в Тиндере.

***

      Антона ведёт. Он не понимает, что происходит и почему его всё так раздражает: буквально только что он наорал на маму, которая ему позвонила в рабочее время, Дима, тусующийся рядом, вызывает только желание придушить его и прикопать труп прямо здесь, под ногами, вскрывая тонкими пальцами кафель, Арс не реагирует на него уже три дня совсем, Паша ещё приебался со своим «Шастун, если ты придёшь на работу в таком состоянии ещё хоть раз, — я тебя уволю». В голове бьётся что-то бессвязно-истеричное, лупит по нервам и не даёт расслабиться ни на секунду. Он правда пытается держать себя в руках, но хочется только разбить кому-нибудь (себе) голову и разрыдаться.       Шастун просит Диму его подстраховать и сваливает в туалет у стаффа: там его хотя бы минут пять никто не потревожит. Захлопывает дверь (звук тонет в громкой музыке) и стекает по стене, цепляясь пальцами за короткие волосы на голове. По щекам текут слёзы.       Он рыдает, прокручивая в голове все свои неудачи за последние пару лет, накручивает конфликт с матерью до какого-то нелепого уровня, пытается что-то написать Арсу, чтобы спросить, что вообще происходит и почему тот его избегает. Все мысли мешаются в кучу, одну от другой не оторвать, и Антон чувствует, что выбраться из истерики сам он уже не сможет, а потом проваливается в бессознательное.       Он находит себя стоящим за баром спустя какое-то время и долго не может понять, что произошло: только что он был в туалете, тыкался носком кроссовки в белый бок унитаза, а сейчас стоит собранный, почти уже адекватный, пересчитывает кассу. Дима разговаривает с кем-то за баром, косится одним глазом.       — Шаст, всё ок? Сходится?       У Антона трясутся руки, он мотает головой из стороны в сторону, начинает пересчитывать: ничего не запомнил. Спустя минуту выдыхает облегчённо: сошлось.       Дима хлопает его по плечу и просит поехать домой, мол, давай, разберёмся дальше, приходи в себя.       Антон едет в такси, пытается зацепиться взглядом за что-нибудь, но картинка размазывается: к горлу и глазам опять подступает истерика. Он старается дышать глубже, чтобы не разреветься снова, на этот раз уже в такси, потому что не знает, сможет ли удержаться в памяти, достаёт телефон, пишет Паше, что ему срочно нужен отпуск и «Паш, правда, я вернусь через две недели, обещаю, мне станет лучше».       Паша, конечно, отпускает, чуть ли не благословляя, отвечает, мол, держись, всё хорошо будет, увидимся после того, как придёшь в себя.       Дома звенит тишина; Арс спит в своей комнате, закрыв дверь на верхний замок, холодильник пуст, и Антон лезет в приложение банка проверить, есть ли у него деньги на карте, чтобы заказать Арсению что-нибудь на завтрак: ему так стыдно, хоть он и не знает, за что. И, ну, он всё-таки хочет примазаться: ему нужна помощь, один он не справится.       В приложении Самоката Антон накидывает в корзину все возможные готовые завтраки, читает в телеге Пашино «Зарплату тебе на карту переведу, чтобы ты в клуб не ехал, отдыхай, заявление на отпуск подпишешь задним числом, я договорился», благодарит коротко: они не друзья, но Воля за него почему-то трясётся, переживает, хотя, наверное, он сам по себе такой, со всеми на короткой ноге, но не подпускает близко. Мысль размазывается в голове, и Антон из последних сил дожидается курьера, убирает пакет в холодильник прямо так — разобрать энергии уже не хватает, хочется скатиться по стене на пол и так и попытаться заснуть. Голова раскалывается от истерики.       Ему страшно, что выхода из этого у него нет.       Арсений просыпается часа через четыре, когда Антон уже отчаялся уснуть и просто скроллит ленты всех соцсетей, едва улыбаясь над тем, что раньше развеселило бы до истерики. Эмоций не осталось совсем, ему только страшно от того, какие картины будущего, даже самого ближайшего, даже реакции Арса на то, о чём он хочет его попросить, ему рисует подсознание.       — Тох, всё нормально? — Арсений застывает в дверях с самокатовским брендированным пакетом, глядя в упор.       — А? — Шастун делает вид, что только проснулся, но по усмешке Попова понимает — ему не верят и верить не собираются. — Это тебе на завтрак и там на работу тоже, не знаю, Арс, просто хотел тебе «спасибо» сказать, что ты остаёшься рядом, хотя я, ну, очевидно же…       — Не за что, Шаст, — Арсений разворачивается на сто восемьдесят, как-то нервно держит спину прямой, неестественно, потому что обычно немного сутулится, как все высокие люди, — чай будешь? — говорит уже громче, почти дойдя до кухни.       Антон вскакивает, заворачивается в одеяло: его опять трясёт от холода, и где-то в карманах ещё осталось на пару «дорожек», но он стоически выдерживает данное Арсению обещание — и думает, что за две недели дома сможет справиться с зависимостью. Отгоняет мысль, что это вообще-то так не работает.       Арс гремит посудой, хлопает дверцей микроволновки, разогревая, кажется, сырники, рядом закипает чайник, и Антону очень хочется чувствовать себя таким же живым, как его друг, но получается только шмыгать носом, удерживая одеяло у себя на плечах, чтобы не падало. Перед ним опускается кружка, в кипятке плавает пакетик чая и полукруг лимона, и Антон утирает нос тыльной стороной ладони, пытаясь таким образом спрятать скривившееся в предистерическом спазме лицо.       — Приятного аппетита, Шаст, — Арсений вытаскивает завтрак, делит пополам, со стуком ставит тарелку перед Антоном и чуть ли не в руку вкладывает вилку. — Ты не ел нормально эти дни, да?       Антон кивает, гипнотизируя еду, пока Арсений молча пьёт свой кофе и даже на него не смотрит, кажется. Это всё мучительно тянет внутри: хочется прямо сейчас поговорить, попросить помощи, уцепиться за дружеское плечо и ладонь, чтобы вытащили и утонуть не дали, но он и так слишком о многом Арса уже просил, сейчас так стыдно, особенно после всех этих историй про «Ну просто на стрёме постоишь» и «Я всё сделаю, но когда-нибудь (никогда) потом».       Арсений, кажется, понимает всё и сам.       — Тох, я дома сегодня весь день, хотел еды приготовить себе на рабочие дни, давай на кухне потусим, поговорим? — это звучит спокойно, буднично, и тарелку Арс у него из-под носа не убирает: надеется, наверное, что Шастун всё же поест. Говорить о том, что всё это бессмысленно сейчас, Антон не хочет, поэтому кивает просто, бормочет что-то про переодеться, убирает свои нетронутые сырники в холодильник. Слышит за спиной тихий, но очень понятный ему вздох.       Он борется с собой, пока переодевается из легкой футболки в толстовку и тёплые треники; организм требует помощи, поддержки, требует дозу, и Антон точно знает, что в кармане джинс у него лежит тот самый пакет. А ещё он сам хочет попросить помощи у Арсения и пытается справиться со страхом и неуверенностью: это же просто Арс, который сто раз на помощь приходил и не оставлял одного, вообще никогда за всё время их дружбы. Теперь же Антон хочет сделать что-то правильное, хорошее, значит, наверное, Арс и сейчас не оставит его разбираться с этим одного?       Всё это ужасно эгоистично, и Антона от самобичевания удерживает только мысль «Я держусь без допинга уже несколько часов».       Он заходит на кухню, когда Арс расставляет кружки и тарелки на полке над раковиной, стоя спиной к двери.       — Я хотел попросить у тебя помощи, — Антон видит, как у Арсения напрягается спина, как он опускает руки, не поворачивается, просто стоит, словно готовится отказать. — Мне дали отпуск, и мне очень плохо было сегодня ночью, и я хочу слезть с этого дерьма, — Арс расслабляется ощутимо, но продолжает стоять в той же позе. — Я могу попросить тебя помочь?       Арс кивает, стоя всё так же — спиной, — прокашливается, тащит из шкафчика какую-то кастрюлю.       — Почистишь картошки, Шаст? — развернувшись, он выглядит так, будто ничего не произошло, но Антон знает — он не один.

***

      Организм сдаётся на третьи сутки без сна: первый день было нормально, Антон нашёл в себе силы даже выбросить оставшееся, говоря себе, что он так же поступил с сигаретами в своё время — выбросил пачку на середине (мысль, что опять начал курить в какой-то момент, он выбрасывает из головы за ненадобностью), на второй день Арс уехал на работу вечером, перед этим заставив Шастуна поесть, аргументируя это тем, что «Ты не ешь и не спишь, твоему телу нужна хоть какая-то поддержка, Шаст». Антону есть не хотелось, но под пристальным взглядом он затолкал в себя содержимое тарелки — и даже не понял, что в ней было.       Память подводит, сознание покидает иногда, и Антон находит себя совсем не там, где ожидал, но в целом до того, как Арсений уезжает на вторую подряд рабочую ночную, Шастун чувствует себя вполне сносно и на вопрос «Как ты?», теперь задаваемый в их квартире с периодичностью раз в два-три часа, отвечает честно, что терпимо.       Ближе к полуночи его трясёт, как осиновый лист, и мысли путаются, не получается ни фильмы смотреть, ни что-то по дому делать. Антон на середине бросает попытку приготовить Арсу поесть, чтобы тот после работы не тратил время: оставляет на плите сваренные макароны, убирает в холодильник только что вымытые овощи. Ноги не слушаются, идти получается исключительно мелкими шагами, и он буквально доползает до кровати, цепляясь пальцами за стену. Ощущения смазываются, как будто он снова поймал передоз, но теперь организм буквально требует пойти и где-нибудь найти хоть что-то, можно даже не амфетамин, и Антон тянется к телефону, но одёргивает себя из последних сил: нет, он обещал сам себе. Убирает айфон, закутывается в одеяло посильнее, а дальше забывается тяжёлым, беспокойным сном.       Он чувствует у себя на лбу чужую руку, которая затем стекает по щеке и гладит, гладит, гладит, едва касаясь, и Антону даже в полусне щемит где-то в душе от мысли, что он этого не заслуживает. Арс тихо спрашивает:       — Ты как? — и это больше, чем Шастун может вынести сейчас, в своём смятенном состоянии, поэтому он молчит и укутывается в одеяло сильнее, отворачиваясь. Рука с лица пропадает. — Отдыхай, приду попозже.       В следующий раз, когда Антон приходит в себя, в комнате задёрнуты шторы, на тумбочке стоит стакан с водой, на кухне закипает чайник. Он встаёт, собирая себя по кускам, не пытается даже взять с собой воду — уронит стакан по пути, собрать осколки и вытереть воду точно не сможет, ни физически, ни морально не найдёт в себе на это сил. Он чувствует себя измотанным, словно разгружал вагоны, а не выпадал из реальности на двенадцать часов, и хочется извиняться и благодарить за то, что Арс его такого не оставляет, несмотря на все неудобства и сложности. Антон даже не пытается разбираться в его мотивах — спросит как-нибудь потом.       — Спасибо за воду, — он шумно опускается на табуретку, пока Арсений вытаскивает две кружки, заваривает чай, достаёт из холодильника сыр, нарезает его вместе с хлебом, подсовывает Шастуну бутерброды. — И за шторы. И за то, что не бросаешь меня.       Арсений смеётся, протягивает руку, чтобы то ли убрать ему мокрую чёлку с лица, то ли просто коснуться, но останавливается на полпути, роняя ладонь на стол между ними.       — Ты молодец, Тох, правда, я очень рад, что ты решил слезать, — Арсений говорит коротко, обрывочно, словно чувствует по этому поводу больше, чем готов сейчас рассказать. — Я сегодня дома весь день, хочешь что-нибудь посмотреть?       Антон бездумно кивает: оставаться в одиночестве даже условно ему страшно, потому что вчерашняя ночь всё ещё остаётся туманной (он думает, что никогда не вспомнит, что происходило в моменты, когда он проваливался в пустоту), а Арс, на самом деле, всегда делает только то, что хочет сам: предлагать побыть с ним просто так он бы ни за что не стал.       Они смотрят, кажется, какой-то пиксаровский мультик, но Антон не фиксируется и не запоминает сюжета: его опять знобит и крутит, физически и эмоционально, и это ощущается как агония, но он знает, что так будет ещё довольно долго; организм накопил в себе достаточное количество токсичных веществ и сейчас очень медленно и мучительно от них избавляется, параллельно напоминая, что уже к ним, вообще-то, привык. Шастун думает, что вот это — именно тот уровень страданий, который он заслужил, разочаровав всех вокруг и себя, и если у него есть шанс стать лучше, то только вот так: через боль, мучения и неопределённость.       — Шаст, воды? — Арсений смотрит, кажется, обеспокоенно, но Антон не разбирает взгляда: его так трясёт, что даже свои эмоции сейчас различаются с трудом, а уж в чужих он никогда не был уверен. — Я могу тебе помочь? — Арс протягивает так и стоящий возле кровати стакан.       Антон кивает, делает глоток воды, чувствует, как ком в горле и удушье медленно отступают. Арсений касается тыльной стороны его ладони подушечками пальцев, обращая внимание на себя.       — Я могу помочь?       Антон мотает головой отрицательно: он и так, кажется, просит слишком много от человека, который этого не заслуживает совсем, да и не должен ему помогать. Он справится, обязательно справится, ему полегчает, он уже от этого отказался — и не вернётся, всё будет хорошо.       Аутотренинг не помогает: Антон снова задыхается, его бьет крупной дрожью, пальцы стискивают ткань домашних штанов. Арсений ставит мультик на паузу, присаживается перед ним на корточки.       — Антон, посмотри на меня? — он говорит тихо, очень спокойно и размеренно, и Антон не улавливает в голосе ничего, кроме уверенности и терпения. — Я здесь, я рядом, ты не один, ты справишься, понимаешь?       Шастун кивает.       — Молодец, дай мне руку, — Арсений протягивает ладонь, перехватывая его пальцы в свои. — Пойдём, тебе нужно умыться.       Шастун проводит по лицу свободной рукой и понимает, что у него текут слёзы и сопли, которых он даже не замечал всё это время. Перед Арсением стыдно, и он пытается вытянуть руку, пока Попов ведёт его в ванную.       — Арс, я сам, — говорит тихо, боясь, что Арсений обидится или будет настаивать на помощи, но тот только улыбается, выпускает чужую руку из своей, присаживается на бортик ванны, пока Антон открывает кран над раковиной трясущимися руками.       Шастун плещет себе холодную воду в лицо, растирает щёки, уши, шею, чтобы хоть немного прийти в себя, но сердце продолжает колотиться, а лёгкие сдавливает паникой. Ноги подкашиваются, он хватается за стену мокрой рукой.       — Тох, я тут, — Арсений подхватывает его за пояс, второй рукой закрывает воду, закидывает руку Антона себе на плечо. — Пойдём в комнату, я с тобой.       Они медленно продвигаются по узкому и короткому коридору, и путь, который обычно едва ли занимает минуту, сегодня проходят за три. Арс усаживает Антона на кровать, облокачивая на стену, помогает забраться с ногами, накидывает одеяло на плечи.       — Что тебе принести? Воду? Лекарства? Есть хочешь, может быть?       Антон снова мотает головой.       — Давай посидим просто.       Арсений кивает, снимает мультик с паузы, забирается на кровать рядом.       — Я с тобой.       Антон опускает голову Арсу на плечо и прикрывает глаза.

***

      Антону жарко и неудобно: он просыпается через несколько часов в том же положении, в котором уснул, укутанный в одеяло и в руки Арсения. Пот течёт ручьём, хочется вылезти из тёплого кокона, и он аккуратно выпутывается из заботливой «ловушки», когда Арс сонно промаргивается.       — Антон, ты как? — он убирает руки с тела Шастуна, трёт глаза, смущённо говорит: — Ты уснул у меня на плече, и я не стал тебя будить, а потом…       — Арс, нормально всё, — Антон сглатывает ком тоски и отчаяния, застревающий в горле от осознания, что Арсению всё это нахер не сдалось и забота о неправильном, больном и неудачливом друге его тяготит. — Спасибо за вчерашнее, не стоило, наверное, у тебя же свои дела есть.       — А, да не за что, Шаст, хорошо же посидели, — Арсений встаёт, потягивается, и Антон невольно на него залипает, потому что больше некуда. — Чай будешь?       Антон пожимает плечами, и Арс не настаивает: уходит в кухню, гремит посудой, ставит чайник. Антону кажется, что жизнь становится почти нормальной, и это удивляет его — так быстро? Ему по-прежнему непонятно, как на происходящее реагируют тело и голова: паника накатывает и сейчас, он дрожит, не понимает, хочет ли спать, есть, пить, двигаться, но — он может спать, достаточно крепко, чтобы чувствовать себя хоть немного отдохнувшим, рядом с ним находится кто-то и не бросает в состоянии, близком к срыву… Он всё ещё старается отодвинуть от себя мысль, что Арс делает для него то, что Антон не заслужил, именно в тот момент, когда Попов его зовёт.       — Не знаю, как называется приём пищи в три часа ночи, но тебе надо поесть, — Арс смотрит на него взглядом, который выражает слишком много, и Антон не пытается расшифровывать — не сможет. Поэтому садится напротив, принимается за еду.       Они молчат до тех пор, пока не съедают всё: Шастун впервые за долгое время чувствует физический голод, ощущает, как скручивается в ожидании желудок, и это радует и пугает одновременно, настолько всё это непривычно. Арсений смотрит, как он ест, и улыбается.       — Не помню, когда ты ел больше раза за сутки, — эта фраза звучит как будто тише, чем Арс разговаривает обычно, и Антон удивляется, что за этим вообще кто-то следил.       — Э, ну, я вроде ел, знаешь, на работе там перехватывал что-то, — он пытается оправдываться, словно его ругают, и Арс только качает головой.       — Тох, всё в порядке, я просто радуюсь, что тебе лучше.       И улыбается. Антон не выдерживает:       — Арс, а зачем тебе это? — в его голосе вдруг прорезается боль, ком в горле появляется сам собой, истерика подкатывает без разгона — просто падает на голову. — Почему ты возишься со мной вообще? Я же не заслуживаю, я же неудачник, всё бросил, ещё и наркотики, и, ну, у меня же ничего не получается, а ты всё равно здесь, зачем? — последнее слово произносит тихо совсем, потому что не может сдержать рыдания иначе — только проглотить вместе со всеми звуками.       Арсений пожимает плечами.       — Я не знаю, как тебе объяснить, правда, не уверен, что ты сможешь сейчас это понять. Просто здесь. Так сойдёт?       Антон смотрит на него в упор и не знает, как благодарить. В голове щёлкает: вообще-то есть один способ.       Шастун встаёт, тянет Арсения на себя, впечатывается губами в губы и телом в тело, стараясь отогнать от себя мысль, что всё это совершенно по-идиотски и Арс, возможно, против, слишком много для этого причин.       Но Арсений не против. Он отвечает на поцелуй, не отталкивает, но и не шевелится совсем, как будто впал в ступор и не может сделать совсем ничего; включается, когда Антон стекает на пол, усаживается на колени и тянет вниз его домашние штаны.       — Шаст, погоди, — он перехватывает Антоново запястье, переплетает пальцы, тянет наверх. — Что происходит?       — Я, — Антон делает глубокий вдох, потому что смелости иначе не хватает, — хотел тебе спасибо сказать.       — И часто ты так благодаришь людей? — Арс усмехается, но в глазах загорается что-то нехорошее, неспокойное, болезненное, и Антон отмахивается от этого снова: всё равно не разобрать оттенков, не понять, что происходит у Арсения на душе.       — Бывает, знаешь, — Антон вскидывается: вообще-то он хотел как лучше и, ну, как смог, что от него, поломанного и дурного, можно ещё хотеть? — Обычно всем нравится.       — А, окей, — Арс делает небольшой шаг назад, складывает руки на груди, выдыхает. — Я пойду посплю ещё немного и тебе советую.       Шастун собирает посуду со стола трясущимися руками, сваливает в раковину, уходит к себе, следуя за звуком хлопнувшей двери чужой комнаты.       Он думает; в первую очередь, что давно пора было начать, потому что очень многих вещей можно было бы избежать, начни он соображать чуть раньше, как минимум, вот этой странной ситуации на кухне. Арс, кажется, зол на него теперь, и вряд ли это связано конкретно с порывом Шастуна благодарить его таким способом: они ещё в универе обсуждали, что Арсений не делает различий между женщинами и мужчинами и вообще на этом не зацикливается; тогда он сказал, что влюбляется в человека, а не в то, что у него между ног, и Антон был очень впечатлён этим умозаключением, долго переваривал и пытался найти то же самое в себе. Наверное, даже смог бы, но его возбуждение всегда напрямую зависело от членов и задниц, так что с пансексуальностью не вышло. Антон смеётся про себя: зато с проёбами он справляется на ура. И с поёбами тоже.       Причины арсеньевской реакции понять сложно: для этого нужно было бы ещё общаться с Арсом так близко, как должны общаться друзья, все эти несколько лет тишины и совместного проживания, да только Антон ни в общаге с ним ничем не пытался делиться, ни когда они оттуда свалили вдвоём. Попов же сам по себе натура достаточно скрытная: он ухитрялся даже про работу ничего не рассказывать до тех пор, пока не прошёл стажировку. И Антон впервые за всё время знакомства с Арсением понимает, что им, кажется, нужно было разговаривать — и вот сейчас было бы неплохо начать это делать.       Он стучит в дверь, не задумываясь, что Арс может спать, слышит тихое «Заходи» и протискивается в щель, стараясь занимать как можно меньше места.       Арсений сидит на своём диване, подобравшись и обхватив колени руками, смотрит исподлобья, расстроенно и печально.       — Я хотел попросить прощения: ты наверняка этого не хотел, и я зря вообще полез, — Антон жмётся к дверному косяку, обхватывая себя руками, говорит тихо, глядя в пол. — Спасибо тебе, что ты рядом, я, правда, не понимаю, почему, но…       — Шастун, ты если приходил извиниться, то я тебя извиняю, — Арс перебивает, он злится, и, кажется, в душе у него болит что-то; Антону становится ещё гаже. — Если хочешь что-то ещё сказать, то у тебя минута.       — Арс, я же нормально пришёл поговорить, — Шастун опять заводится, хотя понимает, что это бессмысленно и деструктивно, но ему хуёво — и его не пытаются понять, о чём он и выговаривает через секунду после осознания. — Я чувствую себя как говно, а ты не понимаешь, и…       — Шастун, я заебался тебя понимать, если честно, когда ты даже не пытаешься, — Арсений поднимает голову, смотрит устало, вымученно улыбается. — Если бы ты хоть иногда пытался смотреть по сторонам, может, что-то и понял бы, знаешь.       — Что, блять? — Антон может уже только плеваться ядом, хоть тело его начинает подводить; он опирается на стену спиной, чтобы не упасть.       — Например, что тебя любят, — Арс выдаёт это скороговоркой, опускает взгляд, выламывает себе пальцы, но у Антона позднее зажигание. — А теперь вали отсюда, пожалуйста, я хочу спать.       — Добрых снов, — Шастун слушает, но не слышит, и сознание затуманивается опять. Он выходит из комнаты, держась за стену, двигается медленно, доходит до комнаты и падает в кровать, практически сразу выключаясь. То, как Арсений дёргается, чтобы ему помочь, но остаётся в комнате, он уже не замечает.

***

      Первое, что Антон понимает, когда просыпается: голова гудит, но он чувствует себя отдохнувшим, более бодрым, чем когда-либо за последние полгода. В комнате темно: шторы задёрнуты, дверь закрыта, хотя он не помнит, чтобы это он её закрывал. Шастун поднимается, довольно громко матерится сквозь зубы от головной боли, слышит, как в комнату входят.       — Всё нормально? — Арс выглядит обеспокоенным, и Антон ищет в голове последнее воспоминание, которое совсем не согласовывается с тем, что он видит сейчас. — Ты проспал почти сутки, сейчас час ночи, Шаст.       Арсений замирает посреди комнаты, как будто не решаясь сесть рядом и не желая уходить.       — Голова болит, но терпимо, — Антон пьёт воду, стакан с которой так и стоит на тумбочке, забирается на кровать с ногами, хлопает ладонью по месту рядом с собой. — Сядешь?       Арсений кивает заторможенно и садится на край.       Шастуна снова захлёстывает чувство вины; Арс не заслужил вообще ничего из происходящего: ни друга-наркомана, которого нужно ещё и реабилитировать, ни его вчерашнего срыва, ни… В этот момент Антон вспоминает их разговор и тянет Арсения за плечо.       — Арс, извини меня за это всё, я был сильно не прав. Я не могу просить тебя меня понимать, потому что сам, ну, так себе друг, — он перехватывает руку Арсения ниже, касается пальцами чужой ладони. — И спасибо, правда, я вообще не заслуживаю всего этого, знаешь.       — Ты ничего не понял, да? — Арс смеётся коротко и печально, голову не поворачивает, смотрит в пол, сжимает в кулак свободную руку. — Я тебе сейчас скажу кое-что, потому что давно пора, а ты сам решай, что с этим делать, ок?       Антон кивает, затаив дыхание.       — Ты мне понравился сразу, как я тебя увидел в универе, а потом мы познакомились — и я влюбился, как будто мне пятнадцать, но я же вообще тогда был от этого возраста не очень далеко, — Арсений снова смеётся грустно, перебирает в пальцах простынь, говорит куда-то в пол. — Мне хотелось быть рядом, и ты вроде был не против, но у тебя всегда кто-то был, а потом эта история с твоим отчислением, и я снова остался рядом, и всё время оставался — но не лез. И это глупо, наверное, по-идиотски совсем, я старался тебя не спасать, конечно, жил своей жизнью, даже пробовал с кем-то встречаться, но. Но.       Арсений делает глубокий вдох, замолкает, словно больше у него нет никаких объяснений. Антон очень медленно загружается.       — Неожиданно, — он смеётся истерично, ловит себя на мысли, что превращается в кисейную барышню, которая плачет и заламывает себе руки по любому поводу. — Странно, что ты всё ещё здесь, теперь я не понимаю этого вообще.       — Ну, ты же никогда не делал мне ничего плохого и был, в целом, хорошим другом, — Арсений как будто скукоживается, пытается спрятаться, и Шастуну хочется его обнять; желание странное, никогда раньше не возникавшее. — Я даже к психологу как-то ходил, потому что начитался про созависимость, но понял, что это не совсем моя история: всё-таки мы не в отношениях и довольно независимы друг от друга. Но не быть рядом не могу совсем: ты же мой друг, ты приходишь за помощью и помогаешь мне тоже.       Антона пробивает хохотом.       — Арс, мне никогда до тебя не дотянуть, и тебя бы не утянуть на своё дно тоже, — он отсмеивается, тянет Арсения за руку, чтобы тот на него посмотрел. — Я тебя не заслуживаю, да и любить не то чтобы умею, если честно.       Попов дёргается, вырывает руку, встаёт:       — Хотелось бы решать, кто и кого заслуживает, всё-таки самостоятельно, знаешь? — и уходит, поставив точку в разговоре хлопком двери.       Антон снова остаётся со своими мыслями наедине.       Его, конечно же, не бьёт осознанием влюблённости в Арсения: откуда бы там ей взяться. Но Шастун анализирует все их взаимодействия с момента знакомства и до сегодняшнего дня и понимает, что должен был осознать всё намного раньше: Арс не сказать что скрывал от него свои чувства. Да, не навязывал, да, не говорил прямо, но на то он и Арс, чтобы намёками и невесомыми знаками внимания об этом сообщать. Антону смешно и горько: возможно, заметь он всё это раньше, был бы шанс и самому никуда не свалиться, и Попова за собой не потащить, а сейчас они уже касаются лопатками дна, кажется.       И вместе с этим пониманием приходит ещё одно: вообще-то, у него есть шанс всё исправить, он же — уже начал.       — Арс, — Шастун не стучит в дверь, просто вламывается, он кипит энтузиазмом, решимостью, уверенностью в том, что всё будет хорошо, и старается не думать, что это только наркотический флэшбек. — Давай попробуем?       Арсений смотрит удивлённо: выглядит так, будто он уже собрался ложиться спать, но Антон знает, что в такую рань в их квартире только начинаются весёлые посиделки и просмотры фильмов.       — Шаст, мы же поговорили уже, — Арс подтягивается по постели выше, опирается спиной на подушку, Антон усаживается ему в ноги в позе лотоса. — Что мы там можем попробовать?       — Ну, ты же влюблён в меня, — Шастун пытается говорить медленно и вдумчиво, что переполняющий восторг не даёт, — и ты мне нравишься — нравился, наверное, и раньше, а я дурак, но не суть. Просто давай попробуем — как это говорят? — встречаться?       — Шастун, ты охуел, — Арс начинает злиться по-настоящему, и Антон смиреет. — Ты только что сказал мне, что не умеешь любить и меня не заслуживаешь, а теперь припёрся с этим? Ты в адекватном состоянии?       — Нет, наверное, но, — Антон хватается за последний вопрос, понимает, что да, перебарщивает, одёргивает себя. — Блин, прости, я… Это не я, короче, это всё дурь в голове, я зря, — потухает, — пришёл вообще зря, я, наверное, жильё новое поищу, как из отпуска выйду, да? — мысль приходит в голову сама собой.       Арсений вздыхает.       — Давай просто сделаем вид, что этого разговора не было, и ты никуда не будешь съезжать, — Арсений говорит спокойно, размеренно, дышит глубоко — ему это явно даётся с трудом, — оставим всё как есть, ладно?       Антон кивает и поднимается.       — Тогда спокойной ночи, да?       — Ага, давай, Шаст, пока.       В ближайшие дни до конца отпуска Шастуна они об этом больше не говорят.       Всё выглядит по-прежнему: Арс ездит в бар два через два, ворчит на невымытую посуду и полную мусорку, Антон старательно соблюдает очередь уборки, но проёбывается всё равно. Он много шатается по городу, чтобы не сидеть дома и не сходить с ума, читает — впервые, кажется, за пару лет открывает что-то длиннее поста в соцсетях. Он пытается быть действительно хорошим другом: готовит Арсению ужин (по времени, скорее, завтрак, но кто бы их осуждал), когда тот уходит на работу, слушает, как проходят смены, предлагает даже посмотреть что-нибудь вместе или сходить прогуляться, но Арсений отмахивается делами, усталостью, встречами с друзьями, почти не бывает дома. Антону дурно, что необдуманными словами и поступками можно было вот так поломать и дружбу, и, кажется, друга.       Он выходит на работу, ещё не до конца придя в себя: его попеременно то трясёт, то возвращает в состояние прихода флэшбеками, и он никак не может предугадать, когда случится то или другое. Это тяжело пиздец, других слов у него не подбирается, и хочется хоть с кем-то этим поделиться, да вот только Дима с Пашей домой опять отправят ещё две недели «приходить в себя», а Арсений, кажется, сейчас к этому не готов. Шастун решает, что справится сам.       К третьему часу утра Антон вымотан: смена полупустая, но люди приходят наплывами, постоянно кому-то что-то нужно, и он не успевает выдыхать, несмотря на то, что Дима и Паша периодически отпускают его подышать у входа. В какой-то момент кто-то из знающих спрашивает, нужна ли Антону «помощь», и это ощущается как предательство: он две недели сознательно отказывался от любого допинга, не пил, не курил и не рвался употреблять, чтобы именно сегодня внутренне заорать от счастья от пары слов.       — Нет, спасибо, я не для этого охуевал две недели, знаешь, — Антон произносит это и ловит внутри себя ощущение бешеной гордости.       Ему хочется поделиться, и он ищет глазами Димку, который, оказывается, всё слышал и уже показывает ему большие пальцы, ненадолго отвлекаясь от сидящего за баром гостя, но этого оказывается недостаточно: Позов, конечно, замечательный человек, но это не он сидел рядом, пока Антона крутило, и не он следил за тем, сколько Шастун спит. Аж чешется написать Арсу, но он держится до конца смены — надеется, что лично ему всё расскажет, если тот не спит.       Дверь закрыта на верхний замок, и Шастун немного утихомиривается: Арс уснул, он же всегда так делает, чтобы не просыпаться и не ползти открывать. Это расстраивает на секунду, но Антон встряхивается: расскажет вечером, перед работой.       На кухне горит свет.       Арс сидит спиной к коридору, залипает в телефон, и Антону очень хочется его обнять, потому что это очень странно и очень приятно: его ждут, за него переживают, с ним, кажется, готовы поговорить. Арсений разворачивается, когда Шастун заходит на кухню, останавливаясь в проёме.       — Ты как? — Попов выглядит обеспокоенным, он явно не ложился, так и просидел в волнении всю ночь. И ни разу не написал.       — Всё в порядке, Арс, сегодня, представляешь, отказался от «помощи», — Шастун так горд собой, что сияет словно начищенная монетка из видео в Инстаграме. — И в целом всё нормально, устал только очень с непривычки.       — Круто, я рад, — Арсений улыбается, расслабляется, даже плечи заметно опускает. — Ты молодец, блин, правда, я очень верил в тебя — и не зря.       Антон пожимает плечами, прячет взгляд, хочет сказать что-то вроде «Был бы молодец — не влез бы в это вообще», но Арсений встаёт, обнимает его, прижимая к себе, кладёт голову на плечо, чуть приподнимаясь на носочках из-за разницы в росте.       — Арс, я… — Антон не знает, что хотел бы сказать, ему не сформулировать это для себя, не то, чтобы для кого-то ещё, и Попов не даёт ему продолжить, перебивая:       — Ты предлагал попробовать, помнишь? — Антон кивает. — Я, наверное, согласен.       Шастуну кажется, что у него сейчас закружится голова, и он присаживается на табуретку, притягивая Арсения к себе и утыкаясь носом ему в живот.       — Арс, ты же понимаешь, что я, ну, не лучший партнёр?       — Ты как минимум хороший друг, очень сильный человек, а ещё — я всё ещё влюблён в тебя, Антон, — он на секунду задерживает дыхание и, — даже если у нас не получится — я буду знать, что попробовал.       — Ты непобедим, Арс, — Антон смеётся ему в домашнюю футболку и поднимает голову, теперь утыкаясь в живот подбородком. — Я задолбался как собака, пойдёшь со мной спать?       — Только после того, как ты сходишь в душ, — Арсений смотрит на него с такой нежностью, что от неё щемит сердце, и Антон понимает, что уже много раз видел этот взгляд и только теперь может его разобрать.       — Я быстро, — Антон расцепляет руки, встаёт, утыкается носом Арсению в макушку, бормочет тихо, но различимо: — Спасибо. Без тебя всё было бы в сто раз труднее.       Арсений только хмыкает и снова прижимает его к себе.

***

      — Арс, меня приняли! — Антон орёт в трубку, игнорируя проходящих мимо людей: он только что вышел из агентства, в которое мечтал попасть ещё на первом курсе универа, а теперь вот — считай, организатор мероприятий Антон Шастун. Снова.       — Я не сомневался, — Арсений наверняка занят на очередной репетиции в этом своём музыкальном молодёжном театре, но если взял трубку, значит, может говорить. — Домой?       — Да, завтра к одиннадцати на работу, слава богу, нормальные люди, никакого рабочего дня с восьми до пяти, обожаю, — Шастун трещит, не переставая и очень быстро, и это единственное, что в нём осталось из того тревожного, тяжёлого, наркотического периода. Это — и панические атаки.       — Хорошо, значит, бутылка белого на ужин припрятана не зря, — Арсений улыбается в трубку, и у Антона от счастья сейчас лопнет сердце, кажется, потому что столько чувствовать одновременно для него всё ещё перебор. — Любовь моя, у меня репетиция, я пойду? — интонация почему-то вопросительная, и Антон качает головой — Арс иногда перебарщивает с заботой, потому что переживает, несмотря на полтора прошедших года.       — До вечера, Арс, — и скороговоркой: — люблю тебя.       Он все ещё не может объяснить себе и Арсению природу этого чувства, но признаёт, что оно разрастается в груди каждый раз, когда он видит или слышит Попова, когда думает о нём, когда касается его или предвкушает встречу. Для него каждый день вместе всё ещё удивителен и необъясним: как Арсений мог выбрать такого непутёвого, сложного, дурного Антона?       Хотя Шастун, вообще-то, не такой уж и непутёвый, и он учится это не обесценивать: мало того, что он смог завязать с наркотиками, так вот ещё и спустя полтора года всё-таки решился и попробовал найти работу, которая позволяла бы развиваться и расти в интересном направлении, а не в смешивании дешёвого алкоголя с ещё более дешёвыми сиропами. Он долго оттягивал этот момент и решался, но Арс поддерживал, как мог, и напоминал, что вообще-то Шастун всегда был талантливым организатором, сценаристом, режиссёром и даже кастинг-директором в рамках университетских мероприятий, а значит, у него обязательно получится найти что-то по душе.       Получилось вот только что.       Он едет домой и крутит в голове мысль про свою любовь к Арсению, которую давно уже хотел высказать и искал подходящего момента, но сегодня, кажется, он наступит наконец. Антон пытается сформулировать её уже довольно долго, даже уже почти подобрал слова, вот только не было места, времени, случая, смелости. Сегодня надеется набраться: удачно пройденный последний этап конкурса на вакансию мечты, романтический ужин, вино… Идеальный момент для признания, Шастун иногда мыслит абсолютными клише.       В голове всплывают воспоминания: как им было сложно поначалу, как Антона вырывало из нормального состояния в паранойю и ненависть ко всему вокруг, как Арсений был готов сдаться и уйти, потому что никому из них не хватало сил. Из семи лет бок о бок последние два были особенно тяжёлыми, и Шастун винит себя за это всё ещё, хотя Арс, конечно, и пытается объяснить, что всё не так уж и плохо. Сложно, иногда придавливало бетонной плитой, но они смогли справиться — каждый сам с собой и друг с другом.       Готовить Шастун так и не научился, поэтому заказывает пиццу, стараясь подгадать по времени к возвращению Арсения с репетиций: поющий ведущий стал актёром музыкального театра, и теперь его рабочие дни стали более-менее нормированными и предсказуемыми. В той комнате, где пару лет назад жил Арс, у них теперь подобие гостиной, и Антон, смыв с себя в душе всю пыль и нервозность длинного дня, тащит туда бокалы, нарезанный сыр, овощи, мёд, привезённую курьером пиццу в коробке — и чтобы не стыла, и чтобы потом посуду лишнюю не мыть, — хочет уже достать вино, когда в замке поворачивается ключ.       — Привет, чемпион, — Арс говорит это без сарказма или иронии, в его голосе сквозит нежность и восхищение, и Антон всё ещё не может поверить, что это всё ему.       — Привет, — он обнимает Арсения за талию, целует в кончик носа, — соскучился и всё приготовил, в душ и ужинать?       — Да, пять минут, — Арс выскальзывает из объятий и по пути до ванной — из одежды. — Принесёшь домашнее?       Антон кивает, едва ли не капая слюной на вид раздевающегося парня.       Ему хочется остаться в ванной, пока Арс принимает душ, раздеться самому, залезть в ванну и прижаться к мокрому телу, но он сам себя одёргивает: ну куда ты торопишься, Шастун?       Первое время их секс был ужасен: Арсений вспоминал ситуацию с «благодарностью» и загонялся, хоть и не винил в этом Антона (тот справлялся с этим самостоятельно), Шастун то не мог возбудиться, то, наоборот, шалел от происходящего и кончал за две минуты. А иногда Антон вспоминал, что секс — это просто физические упражнения и вообще отказывался от него, потому что чувствовал себя таким грязным, что хотелось тереть тело пемзой, пока не слезет верхний слой кожи. Им пришлось много разговаривать — и Арс всё-таки настоял на походе к сексологу, хотя от личной психологической помощи Антон пока отказывается: мол, его принимают и любят, это же лучшая терапия, да? Арсений всякий раз вздыхает, но на самом деле Антоном и его работой над собой очень гордится — и всегда об этом ему говорит.       Шастун трясёт головой: нет уж, сегодня всё должно быть если не идеально, то хотя бы без проёбов.       Арсений сам открывает холодное вино, потому что «Вообще-то, это твой день», разливает по бокалам и целует Антона вместо того, чтобы сделать глоток. Они так и сидят на диване, держа в руках бокалы, покрывающиеся конденсатом, целуясь и ненадолго отрываясь друг от друга, Шастун садится боком, перекидывает одну ногу за спину Арсения, другую — ему на колени, вцепляется как коала.       — Арс, я хотел тебе сказать, — в горле стоит ком, потому что формулировка всё ещё спорная и сложная, и Антону с его несформированной эмоциональностью кажется, что это всё совсем идиотская затея, но, — я счастлив, что выбрал тебя любить. — Арсений делает маленький глоток вина, отставляет бокал на столик. — В смысле, я понимаю, что это звучит ужасно, но ты же знаешь, что, ну, сначала это была потребность в помощи, а теперь я выбираю быть с тобой, потому что хочу этого, и…       Арсений перебивает, почувствовав, кажется, что Антона несёт не в ту сторону.       — Я знаю, любовь моя, — Шастун расслабляется, но двигается к Арсу ближе, укладывает подбородок на плечо, тяжело дышит в ухо. — Я всё понимаю, и я рад, что ты выбрал себя — и меня. — Антон набирает воздуха в грудь, чтобы высказаться и про выбор себя тоже, но Попов поворачивает голову, коротко его целует, призывая помолчать немного, продолжает: — Ты сильный человек и справился бы один, я уверен. И то, что ты выбрал быть со мной и меня любить, очень льстит, — Шастун опять пытается что-то сказать, — не спорь, пожалуйста, я знаю, что ты сейчас сам себе уже наговорил в голове, что не сделал ничего особенного, но ты сделал, Шастун. Ты каждый день делаешь меня счастливым как минимум.       Антону кажется, что у него сейчас разорвётся сердце от щемящей нежности и всепоглощающей любви — к жизни, к себе, к Арсению.       Он все ещё не чувствует себя окончательно здоровым, но определенно выбирает таким быть. Это то, ради чего у него начинается каждый день, то, почему он вообще выбирает просыпаться по утрам. Арс часто восхищается им, когда Антон делится этими мыслями, мол, каждый день делать выбор оставаться живым, несмотря на все трудности, которые происходят, несмотря на то, что иногда даже сознание никак этому не помогает, а только усложняет ситуацию, — это большое и трудное решение, которое Антон всё же выбирает принимать.        Когда Антон чувствует под собой чужое тело, выгибающееся от каждого касания, когда слышит протяжный стон и сбитое дыхание, он чувствует себя таким счастливым и таким живым, что не может не повторять «Я так люблю тебя» бесконечно, сбиваясь с ритма, задыхаясь и упираясь лбом в чужое плечо.        Обнимая мокрого от пота, разморённого Арсения, Шастун думает, что решил верно, выбрав себя, жизнь и любовь.