Достать Санчеза

      Ты лежишь подо мной, лукаво сощурив глаза. Штаны с бельем спущены ниже колен, и ты медленно, с расстановкой облизываешь два моих пальца. Делаешь их влажными, ласкаешь ленивыми движениями языка, о, пальцы — не единственное, что я так люблю засовывать в твой грязный рот… Я готовился к этому весь день, чтобы ты был в добром расположении духа и не закапризничал в нужный момент. Я позаботился о том, чтобы вся твоя придурковатая семейка оказалась как можно дальше от дома, я старался вести себя прилично, насколько позволяет мой тяжелый, как гранитная плита, и говеный, как выгребная яма, характер. Я угостил тебя мороженым, помог с домашним заданием (читай, сделал все за тебя), мы посмотрели вместе телевизор, а потом ты решил пойти спать — но у меня были совсем, совсем другие планы… Ты принял душ перед сном и бестолково лежал в постели, балуясь с телефоном, когда пришел великий Рик и развеял твою скуку. Нет, никуда не годится — пора сорвать к черту эту идиотскую, будто на пятилетнего пиздюка, пижаму с разноцветными геометрическими фигурами. Она тебе не к лицу, как и любая другая одежда в принципе — я считал и всегда буду считать, что ты, Морти, лучше всего смотришься голеньким… Твои волосы еще немного мокрые после душа. Кудри так приятно наматывать на пальцы, тонкое и гибкое, как лоза, тело льнет ко мне — как же хорошо и дурно одновременно. Я всегда избегал лишних привязанностей, но перед этим устоять не могу, и снова в моей крови разжигается пожар похоти. А ты, гаденыш, видишь меня насквозь, судя по твоей ухмылочке — зараза, крутишь ведь вокруг пальца своим стариком! Знаю, ты совсем, совсем не такой невинный, каким можешь показаться. Бет с Джерри, может, и потерлись письками в свое время, чтобы произвести тебя на свет, но ты — мой. Непутевые родители годами только забивали всякой обывательской чушью твою тыковку, но, клянусь сычуаньским соусом, я все исправлю. Я выбью из тебя всю дурь, я вытащу наружу собственную породу, пусть и сильно разбодяженную дерьмогенами Джерри! Ты можешь быть жестоким, безбашенным и смелым, когда захочешь. Ты можешь выкашивать толпы федералов, останавливаясь только на то, чтобы подкурить от пороховой бочки и сбросить стреляные гильзы. Ты можешь быть Санчезом…       Однако, твои умения в качестве боевой единицы мне сейчас неинтересны. На поле боя можешь бесчинствовать сколько угодно, а в постели мне нужна полная покорность — и ты помнишь об этом, хороший мальчик. Просто расслабься. Просто дай дедушке вознести тебя на небеса… И укусить за попку. Да ладно, не возмущайся, не так уж это было и больно. А я теперь буду еще долго заводиться, представляя, как ты ходишь с моей отметиной, надежно скрытой от посторонних глаз. Такие отношения, мягко говоря, не приняты в приличном обществе, да и есть само по себе что-то омерзительно-больное даже в самой идее трахнуть, по сути, свое родное дитя — но разве мне, самому Рику Санчезу, не позволено перейти эту грань? Я ведь Бог. Сверхчеловек, какой слюнтяю Ницше даже и не снился, и обычные нормы морали ко мне неприменимы. И чем больше общество налагает запретов, тем сильнее мне хочется прижать тебя к матрасу и, скрипя зубами от нетерпения, приставить напряженный член к твоей узкой дырочке… Ты, маленький проказник, любишь потрепать мне нервы. Редко даешь желаемое, не помучив как следует демонстративными отказами, бывает, даже обзываешь меня животным и озабоченным стариком, но… но ведь мы оба знаем, что это притворство. Чем больше ты говоришь "нет" — тем больше в твоих интонациях прослеживается "да", чем быстрее убегаешь, тем сильнее намекаешь на то, чтобы я погнался следом, и если бы ты действительно не хотел бы меня, то точно бы сейчас так радостно не подмахивал, скуля и комкая простынь дрожащими пальцами! Долой игры, Морти. Только ты и я, на сто лет и веки вечные, и ты никуда от этого не денешься. А пока, отыгрываясь за собственное бессилие перед твоими чарами, я буду дооолго и со вкусом драть тебя в зад, пока твои родители и сестра пытаются найти дорогу домой по меняющимся каждые пять минут дорожным указателям…