Как карта ляжет

— Да не надо мне в больницу! Лошало морщится почти раздражённо, отмахиваясь от чересчур настойчивого Алика. Тот, однако, так просто сдаваться не собирался. — Я и не говорю, что тебе надо в больницу, ещё проблем с законом нам не хватало! — Альберт фыркает и задирает верхнюю губу в полуоскале. — Но эта ваша "народная медицина" у меня уже вот здесь сидит, — он ребром ладони ударяет себе по горлу, весьма красноречиво демонстрируя своё мнение. Лало, лежащий на диване среди кучи подушек и каких-то пледов, усмехнулся. — Не волнуйся, на мне всё заживает, как на собаке, мне и здесь хорошо, — тянет он лениво, прикрывая глаза, — Или у тебя есть какое-то более заманчивое предложение? — тут же с ухмылкой интересуется Лошало, открывая один глаз. Алик угрюмо дёрнул усом. Ему в таборе находиться было откровенно неприятно и даже здесь, в доме Лало, где были лишь они, он чувствовал себя мягко говоря не в своей тарелке. Дело было даже не в дешёвом безвкусном интерьере, приторной вони благовоний и побрякушках, украшающих чуть ли не каждый квадратный сантиметр деревянных стен. Скорее в неприятных воспоминаниях. Не его это... — Мог бы пожить у нас, пока не встанешь на ноги окончательно, — бросает Альберт со снисходительной хмуростью, так, будто надеялся, что его не услышат. Лало вскидывает брови и смеётся тихо, чем лишь провоцирует Алика раздражённо сложить руки на груди и отвести глаза. — Что за аттракцион невиданной щедрости, Аль? — тянет он с откровенным весельем в голосе. Лошало ловит уже почти угрожающий взгляд и примирительно приподнимает руки, вздыхая. — Ладно, ладно, извини, не буду, — его лицо приобретает мягкое, но достаточно серьёзное выражение, — Я помню, как тебе тяжело подобное предлагать, — Альберт смотрит уязвлённо-хмуро и Лало снова натягивает улыбку, — Не смотри на меня так, я же правду сказал. Но я благодарен за твою заботу, — он хмыкает, — Можно сказать, польщён. Только мне нужно немного подумать. Алик фыркает как-то пренебрежительно, но уже более расслабленно. Отмирает, перестаёт наконец стискивать рукава собственного пиджака. — Ты ещё и думать собираешься, — ворчит он с толикой язвительности, — Когда только научился… Лошало снова смеётся, но заходится хриплым кашлем, пускай и непродолжительным. Он косится мельком на Альберта, во взгляде которого читалось едва уловимое беспокойство, и улыбается ободряюще-снисходительно. — Езжай-ка ты домой, драго. Нечего тебе тут тереться, — Лало легонько взмахивает ладонью, уловив чужое несогласие, — Давай, давай. А со мной всё нормально будет. И Роме передай, чтобы перестал мне звонить по пять раз на дню, — он усмехается, — Спать не даёт. Алик тяжко вздыхает, но всё же не спорит не сопротивляется. Покорно разворачивается размеренно шагает в сторону выхода, своими движениями создавая такое впечатление, что начищенные остроносые ботинки он ставит на чётко отведённые, одному ему видимые места на дощатом полу. Открыв входную дверь он, однако, тормозит, пару секунд смотрит куда-то, а потом хмыкает. — К тебе тут посетитель, — слышит Лошало из коридора. — Пусть зайдёт, — отзывается цыган, уже догадываясь, кто пришёл. Предчувствие не обманывает – стоит двери за Альбертом закрыться, в комнату входит Тончик. Лало не сдерживает мягкой улыбки, когда видит авоську с апельсинами в чужих руках. — Проходи, Анатоль, — тянет он миролюбиво, — Чего стоишь как неродной, — Лошало осторожно ёрзает на диване, медленно поджимая ноги, чтобы освободить место. Он всё же, не удержавшись, морщится коротко. Побои, пережитые совсем недавно, к сожалению, давали о себе знать. Во взгляде Тончика читается мимолётная неуверенность. Он осторожно ставит авоську на пол рядом и несмело присаживается на край дивана. Апельсины – давняя привычка, напоминание о временах, когда он навещал Жилу в больнице. Лало выглядит уже куда лучше, но бинты, выглядывающие из-за яркой ткани полурасстёгнутой рубашки дают убедиться, что произошедшее на днях не было бредом, а демонстративная расслабленность цыгана скорее иллюзорная – двигаться Лошало было всё ещё тяжело. На смуглых запястьях помимо браслетов красовались кольца синяков и кровящих ссадин – следов от верёвок. — Ты как вообще? — наконец выдавливает Анатолий, отвлекаясь от разглядывания чужих ран. Ещё до того, как получает ответ, кажется, уходит в свои мысли. И что странно: вроде уже вину сполна загладил, а на языке до сих пор верится неловкие, осевшие слова странных сбивчивых извинений. Неприятно. Тончик наконец вспоминает, зачем именно пришёл, и коротко вздыхает. — Более-менее, — спокойно отмахивается Лало, — Ты что-то хотел? — тут же интересуется он, словно чуя направление чужих мыслей. Тончик взгляд на собственные израненные руки опускает. Разбитые костяшки небрежно залеплены цветными пластырями, узорчатыми, такими, какие детям клеют. Единственные, какие в аптеке нашлись – так его пацаны убеждали, когда притащили. Брехня поди, специально выбирали. — Знаешь, я тут вообще… — начинает неловко Анатолий, наконец отрывая взгляд от дурацких пластырей, забивших голову. — В общем, короче, подумал… — он моргает медленно и легонько морщит нос. Придурок. Как он, интересно, это скажет? Просто признается, что из-за него вся эта херня случилась? Что из-за него Лошало тут избитый лежит? Он же его к чертям собачьим вышвырнет, если узнает… Тончик хмурится. Нет, надо сказать. — Это я тебя сдал. Вот и всё. Щас Лало психанёт, пошлёт его, справедливо вполне. И ни о каком "мире" между ними речи не будет. — Я знаю. Лошало смотрит невозмутимо, спокойно, и Анатолий моргает несколько раз растерянно. — Алик сказал, что у тебя были весомые причины, — продолжает Лало, пожимая едва уловимо плечами, — Кто я такой, чтобы тебя осуждать, — он усмехается слегка, впрочем беззлобно, — Мне кажется, мы оба уже сполна получили. Тончик выдавливает из себя подобие нервной улыбки. — Наверное. Лошало вздыхает, ёрзая неловко, чтобы свесить ноги с плетёного дивана. — Спасибо, — тихо произносит он, бросая на Анатолия внимательный взгляд исподлобья, — Я это тебе так и не сказал, — поясняет Лало спокойно, — Знаешь, Кхамало, вероятно, в чём-то был прав насчёт меня... Просто надеюсь, что ты не пожалеешь о моём спасении, — добавляет он с коротким смешком. Анатолий внезапно фыркает, почёсывая затылок под кепкой, и широко усмехается. — Поживём, увидим.

***

Идти дальше бывает тяжело. Особенно, когда не знаешь, в какую сторону тебе идти. Тончик учится узнавать Лошало заново. Пытается составить у себя в голове новый, более полный портрет чужой личности. Пока не знает, как с ним говорить, как общаться, но старается разобраться. Прежде всего в себе. Он к цыгану будто бы привык уже. Тот теперь бесит не так сильно, да и не то чтобы бесит, скорее раздражает мимолётно. Казалось бы, после этой "операции по спасению", они виделись лишь раз, но даже эта встреча какой-то другой оказалась. Непривычной. Именно поэтому Анатолий и соглашается поехать к Альберту с Романом, когда те приглашают. Ладно, не только поэтому. Ещё потому что накормить обещались. Ну и потому, что оставаться в стороне не хотелось. После того, как Лошало подал сигнал, Алику с Малиновским удалось разорвать оцепление, проехать в ту сторону, откуда раздался выстрел, и подобрать их. И хотя Тончик предлагал сдать Кхамало ментам, а Лало прирезать к чёртовой матери, того пришлось связать и в спешке оставить. Пусть Стрельников разбирается. Григорий, к слову, довольно быстро испарился в неизвестном направлении, кажется, сразу, как начали стрелять. По словам Альберта, складывалось такое впечатление, что команды стрелять на поражение, у его людей не было, только сдержать. Потери, что удивительно, обе стороны конфликта почти не понесли, если не считать многочисленные ранения. Цыгане уехали вслед за ними, благоразумно решая скрыться с места стрельбища – в конце концов, смысла продолжать "сражение", когда их лидера уже освободили не было. Рувик оказался довольно неплохим командиром, люди его послушались. "Алюминиевые штаны", к большому счастью Тончика, отделались лёгкими ссадинами – их в гущу событий не пустили, хотя, если верить словам Рувика, парни упорно рвались на поиски своего Лидера. Мобила и Павлуха потом долго выпытывали у побитого Анатолия все подробности его драки с цыганом, даже Барсетка, хоть и как обычно молчал, слушал с неподдельным интересом. Тончик поначалу отмахивался, мол "ничё особенного", но потом всё же с плохо скрываемым довольством похвастался, что у его противника был нож, в то время как он, "благородный воин улиц", вышел практически безоружным. Подробности ситуации с пистолетом он таки опустил, но совсем уж врать не стал. Первые пару дней пацаны с ним вообще носились как с писаной торбой, чему Анатолий был не совсем рад – не солидно ведь. Пластыри всякие, мази… Не настолько он, в конце концов, пострадал, чтобы с ним как со смертельно больным обращаться, — возмущался Тончик. Но от лечения пивом он отказываться, разумеется, не стал. Это лекарство Анатолий признавал куда больше всяких таблеток. Сейчас Тончик впервые за ужасно долгое время ехал в чужую квартиру на правах гостя. Ему всё ещё странно. Странно вот так просто выходить из автобуса, подниматься на нужный этаж, звонить в звонок. Странно, когда тебе открывают и улыбаются гостеприимно. Или ему кажется? — Ну чего застыл? — усмехается Малиновский, опираясь о дверной косяк. — Подзатыльника для скорости ждёшь? Анатолий рассеянно вздрагивает и улыбается криво слегка, переводя взгляд в пол. — Да пошёл ты, Роман Дмитрич, — бурчит он едва слышно себе под нос, продолжая улыбаться в усы, пока проходит в квартиру. Тяжёлая ладонь всё же с размаху приземлился Тончику на макушку, но лишь трепет беззлобно и сбивает кепку. — Головные уборы в помещениях принято снимать, неужели не учили, — ворчит Рома насмешливо, — Кто тебя воспитывал? — Так вы и воспитывали, — издаёт приглушённый смешок Анатолий, поднимая кепку с пола. — Я бы не обобщал. Тончик поднимает глаза и фыркает, разглядывая вставшего поодаль Альберта. Тот хоть и хмурился, делал это скорее для виду, и выглядел на удивление расслабленным. Иссиня-чёрные волосы обычно педантично зализанные назад или спадающие на плечи сейчас были собраны в аккуратный хвост, а белый костюм заменяли черная рубашка с закатанными по локоть рукавами и белые спортивные штаны с золотыми лампасами. Анатолий, увидев их, сдавленно хрюкнул, сдерживая смех. Откуда-то со стороны гостиной раздаётся звучный смешок. Переведя взгляд в ту сторону, Тончик замечает растянувшегося на диване Лошало. — Бахатлэс, Анатоль, — лениво тянет тот, взмахивая ладонью в приветственном жесте, — Пришёл на благотворительный ужин? Подошедший к Лало Малиновский не даёт Анатолию ответить – сам усмехается. — Ну да, уличная шпана – есть, цыган – тоже, все убогие в сборе, получается, можно начинать. — Беженца забыл, — насмешливо фыркает Лошало, кивая в сторону Альберта, — Мне можно так шутить, — тут же добавляет он, поймав почти угрожающе хумрый взгляд Ромы, — Мы с Аликом оба без национальности, — в усмешке Лало на миг мелькает горечь, которая тут же заменяется натянутой улыбкой. Тончику, молча стоящему поодаль и слущающему этот диалог, кажется, что он что-то пропустил. Он словно занял позицию наблюдателя, словно на минуту оказался где-то далеко, достаточно, чтобы увидеть и уловить невидимую нить, тянущуюся сквозь воздух и связывающую троих мужчин в комнате между собой. — Романэ, донесёшь меня? — с заискивающей ухмылкой прерывает повисшую на пару секунд тишину Лошало. — Ещё чего, — смеётся Рома, — Ты пока что, вроде, не инвалид, сам до стола дойти сможешь. Руку он, так или иначе, всё же подаёт, помогая Лало подняться с дивана. — А вот если бы Алик попросил, донёс бы, — ворчит последний с беззлобной язвительностью. Малиновский издаёт ехидный смешок. — Тоже мне сравнил. Лучше бы на стол накрывать помогал. Тончик хочет было предложить свою помощь, но замирает, стоит Лошало оказаться перед ним. Анатолий разглядывает его с растерянностью и внимательностью, так, словно в первый раз видел. Лало выглядел уже куда лучше, чем пару дней назад. А ещё иначе, чем обычно… На нём красовались растянутая футболка, не скрывающая бинты, которых, впрочем, было уже куда меньше, многочистоенные пластыри на смуглых руках, и свободные спортивные штаны. Пепельные кудри, кажется, даже были причёсаны, а на пальцах, шее и запястьях, что удивительно, совсем не было цацок. Цыган выглядел до странного обычно и почти… по-домашнему, наверное? — Чего вылупился? — прерывает задумчивость Тончика Малиновский. — Не узнаешь? — он поворачивается к Лошало, которого всё ещё придерживал за плечо и хмыкает. — Ты, кажись, на человека похож стал. Лало смеётся тихо, а Анатолий поджимает губы и фыркает. — Ничё, — бурчит последний по прежнему растерянно, — Просто странный он без своей мишуры цыганской. Тончик коротко ухмыляется и наконец откладывает кепку на диван, а потом расстёгивает олимпийку и, стянув, отправляет туда же. Он остаётся в мятой белой футболке и черных штанах, тоже спортивных. В подобных не ходил разве что Малиновский, который помимо рубашки нараспашку с коротким рукавом предпочёл им подобие свободных брюк. С кухни, куда ушёл Альберт, доносится манящий и набирающий силу запах чего-то мясного вперемешку с овощами. На широком, но небольшом обеденном столе прямоугольной формы уже красуются салфетки и тарелка оливье, а, когда Анатолий к нему подходит, Алик выныривает из-за угла со стопкой тарелок и столовых приборов. — Займи руки, — бормочет Альберт, впрочем, без намёка на раздражение. Тончик кивает, тут же принимаясь расставлять посуду, а Лошало, которого Малиновский довёл до стола, расслабленно откинулся на стуле, стоящем рядом с Анатолием. — Алик, давай я помогу, — спохватился Рома, заворачивая на кухню, — А то останемся без ужина… — усмехается он беззлобно. Альберт, уже возившийся у плиты, снисходительно вздыхает и проходит к столу, оценивающе изучая работу Тончика. Демонстративно грозный взгляд, пробежав по белой скатерти, останавливается на Лошало. — Имей в виду, я пересчитал все приборы, — цедит Алик слегка раздражённо, — И я всё ещё жду, когда ты вернёшь мне сахарницу. Лало тут же заливается тихим смехом и с наигранно невинным видом разводит руками. — Ой, Алик, брось, столько лет прошло, — он внезапно начинает смеяться пуще прежнего, — Я уж и не знаю, где она! — Он чё, сахарницу у тебя спёр? — не выдержав, усмехается Тончик, за что тут же награждается очередным недовольным взглядом. Альберт хмуро дёргает усом и упирает руки в бока, а потом тут же их поднимает, начиная бурно жестикулировать по направлению к хохочущему Лошало. — Я эту сахарницу из Армении привозил! А этот чурбан бессовестный, поди, даже не знает как ей пользоваться! — сквозь эмоциональность фраз даже прорезается армянский акцент. — Нет, ты посмотри, он ещё и смеётся! Смешно тебе? А может это мамы моей сахарница была! Возмущённую тираду Алика прерывает Малиновский, явившийся с кухни с огромной тарелкой ароматного мяса с картошкой и чёрт знает какими приправами. Он явно слышал весь разговор, потому как посмеивался. — Так, всё, — заявляет Роман серьёзно, поставив увесистую тарелку в центр стола, — Когда я ем, я глух и нем, — он растягивает губы в довольной усмешке, — Так что прошу к столу. Возражать никто и не думает: запах еды все возражения отбивает автоматически, и все собравшиеся поочерёдно занимают свои места. Малиновский садится рядом с Альбертом и Лошало, а Тончик оказывается между последними. На какое-то время за столом действительно повисает тишина – слышны лишь постукивание приборов о тарелки. Анатолий, не удержавшись, наложил себе полную тарелку. Он, будучи честным, не помнил, когда в последний раз ел что-то нормальное, что не было полуфабрикатами или далеко не первосортными продуктами. Много денег на еду он спускать не хотел, а готовить не особо любил. Про что-нибудь дорогое или дефицитное вообще говорить было нечего. Даже банальное для некоторых оливье он далеко не каждый год ел. Подумав, Тончик пришёл к выводу, что, на самом то деле, не помнил не только это. Ещё он не помнил, когда действительно ел вот так: дома, в компании. С кем-то. Это было так... — Чего завис? — бурчит Малиновский, активно жуя. Анатолий рассеяно улыбается себе в тарелку. По-семейному. — Да ничё, — он отламывает кусок картошки и едва слышно хмыкает, поднимая наконец взгляд. Отвлекает только внезапно встрепенувшийся Лошало. — О, а давайте выпьем! — он улыбается широко, словно додумался до гениального открытия. — У вас же есть вино? Малиновский, на лице которого уже возникла аналогичная улыбка, оказывается оборван Альбертом. — Я не собираюсь его открывать ради такого. — Да брось, Аль, раз в сто лет так собираемся, — откликается Роман, — Жалко что ли? Вино в итоге оказывается разлито по трём бокалам. Тончик от спиртного отказался, оправдав это тем, что он "только по пиву", зато удостоился газировки – в его стакане теперь вместо воды пузырилась Пепси кола. — Тост за то, чтобы в будущем было за что поднять тост, — со смешком салютует бокалом Лошало. — За то, чтобы было что налить, — со смехом добавляет Малиновский. — За то, чтобы было кому, — со снисходительной улыбкой выдыхает Алик. Тончик не сразу понимает, что все, замерев с поднятыми бокалами, смотрят на него. Ждут. Он чуть ли не вздрагивает, улыбается несмело, приподнимает свой стакан. — За то, чтобы все для этого были рядом, — наконец произносит он, растягивая улыбку лишь шире. Воздух наполняет перезвон чокающихся бокалов.

***

На улице уже давно стемнело. Вся еда уже давно съедена, посуда убрана, а за окном шумит по-летнему буйный дождь. Тончик стоит у открытого окна с кружкой ещё горячего чая и жадно вдыхает прохладную ночную свежесть. Где-то на фоне миролюбиво журчат и тихо смеются знакомые голоса. Он даже не отмирает толком, когда на плечи опускается клетчатый плед, только чуть поворачивает голову и улыбается на редкость неуклюже и мягко. — Простынешь же, — беззлобно проворчал Рома, кашлянув тут же, — Окно не забудь закрыть, — бросил он спокойно, перед тем, как устремиться в соседнюю комнату, обратно к голосам. Анатолий шмыгает носом и морщится, когда резкий порыв ветра бросает ему в лицо мелкие капли. Странно, ветер умудрялся одновременно и бодрить, и клонить в сон. Тончик жмурится довольно, лениво делая глоток горячего чая и покрепче перехватывая плед на плечах. За спиной начинают слышаться лёгкие едва различимые шаги, но он не поворачивается до тех пор, пока Альберт с ним не поравняется. — Уже поздно, — произносит Алик спустя томительную минуту тишины. Анатолий согласно хлюпает чаем. — И погода ни к чёрту, — добавляет Альберт, поджав губы зачем-то. От него едва уловимо пахнет одеколоном Малиновского, каким-то теплом и ещё чем-то смутно знакомым. Тончик замечает, что Алик задумчиво переводит взгляд туда, куда он сам смотрел ещё с пару секунд назад – на тяжёлые тучи и раскачивающиеся от ветра деревья. — Останься, — даже без вздоха произносит Альберт, складывая руки за спиной. Анатолий выдаёт подобие кивка. Тёплая кружка приятно греет ладони. Он улыбается. В воздухе повисает негласное, но понятное им обоим "спасибо".