Vitis vinifera

Ты мог бы быть моим дилером, я – твоим притоном; Ты мог бы быть огнём, я – пеплом; Я мог бы быть твоим первым, детка, ты – стать моим последним; И мы сделаем это в последний раз, потому что я не в силах отказать И всё равно боюсь обжечься, стоит подойти слишком близко. Но теперь я там, где ты хотел меня видеть – У тебя на крючке. Не заставляй меня спешить – Я хочу обольстить тебя медленно, И вдохнуть внутрь подобно дыму… Позволишь ли смотреть на тебя грязно И вобрать тебя как дым? Свободный перевод Bobi Andonov (Son Lux Remix) — Smoke

Моему облегчению не было предела, стоило понять, что высота нагромождённых на столе ваз и длина моей футболки позволила сохранить секрет. А пока руки спешно исправляли оплошность, Рон лишь с недоумением смотрел на полное отсутствие каких-либо результатов, будто критичный нрав Гермионы был заразителен; я же в ответ лишь пожал плечами, мол, рефрактометр оказался бракованным. Риддл в подтверждение едва заметно кивнул, но чужие результаты интересовали его куда больше моих отговорок, что мгновенно породило злость и негодование, выливаясь в отлично различимый скрежет зубов. Ну вот откуда в нём берётся столько пофигизма, а? Как вообще можно так себя вести после всего случившегося? Как можно спокойно комментировать, что «ваши замечания корректны, мисс Грейнджер» или качать головой, вписывая какие-то заметки в блокнот Рона? Может, у него ещё и член встаёт, а затем падает по команде «Отставить! Вольно»? Что это за фигня, блядь?! Наверное, я весь аж искрился от злости и не только неё, так как Том одарил меня странным блуждающим взглядом и примирительной улыбкой. А мне тем временем было чертовски некомфортно чисто физически, потому что я, блядь, буквально тёк, но сбегать в ванную сломя голову не собирался. Поэтому, когда проверки закончились, а друзья остановились около входа на террасу и выжидающе на меня уставились, я не стал придумывать очередную нелепую отговорку и откровенно заявил, чтобы они шли домой, так как я буду немножко занят… А может, и очень-очень занят. Если повезёт, даже до самого утра. Ладно, такого я не говорил; однако посыл был понят и принят к сведению — они ушли. Рон с выразительной гримасой на лице, а Гермиона с задумчиво-напряжённой улыбкой, которая заглавными буквами гласила: «Гарри, будь осмотрителен». Хотел бы я и правда быть осмотрительным по жизни, и будь я таким на самом деле, то не остался бы сейчас здесь; наверное, даже не приблизился к Тому; скорее всего, никогда не влюбился бы в него… Хотя, когда это любовь подчинялась рассудку, а не наоборот — здравый смысл амурным делам? Так что вот он я, камикадзе, теперь стою на пороге его спальни. Словно мышь, заметившая сыр в ловушке и осознающая, что это ловушка, я желал попытаться обмануть механизм. Саму систему. Он же неторопливо стягивал с себя одежду, явно осознавая, что за ним наблюдают, ибо огромное панельное зеркало чётко отражало одного дебила, застывшего на пороге. Кого бы это, интересно?.. Пора бы и честь знать. — Том? — подал я голос и зашёл в комнату, прикрыв за собой дверь. — Гм? — Хочу кое-что прояснить. Ты ведь понимаешь, что ЭТО, — образно махнул я рукой, — не то, что я имел в виду утром? Мне оставалось надеяться, что он не собирался переодеться и куда-то уйти, а если и намеревался, то этим планам явно было не суждено сбыться, ибо у них на пути встал я. — И вот она — милая двойственность твоей натуры, — с лёгкой заминкой отозвался он, и мы встретились глазами в отражении зеркала. — Минутами ранее робкий, стыдливо краснеющий мальчишка просил меня остановиться, молил прекратить. А теперь… — Том протянул ладонь вперёд и словно обвёл мой контур в зеркале, — наглый и настырный Гарри Поттер сам переступил порог чужой спальни (вместе со всеми границами), вполне готовый брать желаемое. Возможно, даже силой?.. Я прищурился, сделав шаг вперёд: — Я просил тебя остановиться, потому что это было сумасбродство! Безумие — называй как хочешь! В паре метрах от нас стояли мои друзья, Том! — Да, — довольно-таки томно выдохнул он. — Что плохого в сумасбродстве? Или вы, мистер Поттер, — тон тотчас стал насмешливым, — предпочитаете заниматься любовью под одеялом и с выключенным светом? Я опешил, медленно и жадно переваривая сказанное им: — Любовью? — Трахаться, Гарри, — пояснил он, скинув рубашку на стул и принявшись за штаны, а я только и мог, что хлопать глазами. — Ты не сказал «трахаться», ты сказал «заниматься любовью»! — возразил я, остановившись чуть поодаль, и стянул майку, бросив её к его одежде. Том иронично выгнул брови, но поворачиваться не спешил, всё так же наблюдая за мной с помощью игры отражений. А я сгорал от желания прикоснуться к нему, ткнуться носом в затылок или в плечо — да куда угодно, чёрт! — Напомню, что ты попросил трахнуть тебя, Гарри, а не заняться с тобой любовью, — чужие губы едва дрогнули в подобии улыбки. — А трахнуть можно членом, пальцами, языком, игрушками… И сейчас как раз сезон свежих огурцов, — уже откровенно насмехался он. — Том!.. — резко остановил его я, выставив перед собой руки. — Я понял… — Вот и славно. Тот неторопливо стянул штаны и кинул их в кучу. Глаза помимо воли следовали за его движениями, жадно поглощая представшее передо мной видение. Неторопливо обласкав взором ямочки на пояснице, я с замиранием сердца уставился на рельефные ягодицы, скрытые под тканью нижнего белья, и сглотнул. Наверное, громко. Но мне было абсолютно наплевать. Эдакая прожорливость до чужого тела шокировала меня самого, так как обычно я не замечал за собой сверх повышенного внимания к разным частям тела того же Малфоя. Разумеется, в своё время я желал его до трясучки и белых кругов перед глазами, но никогда не замирал, рассматривая, словно… икону? Риддл, безусловно, был красив, хорошо сложён от природы, а спорт помогал пронести всё в таком — и даже лучшем — виде сквозь время, однако Гермиона же не капала на него слюнями? Так почему это делаю я, точно умалишённый или какой-то помешанный? — У тебя есть ко мне претензии? — поинтересовался он, точно спрашивал о какой-то предоставленной услуге. — Да. Что ты выполняешь всё дословно, — еле слышно пробурчал я, расстёгивая джинсы. Уставившись на всё ещё влажные белёсые пятна спермы на боксерах, я, ничуть не смущаясь, последовал за ним и стащил с себя штаны, кинув их поверх его. — Хочешь стребовать с меня компенсацию в виде услуг химчистки? — Зачем ты раздеваешься, Том? — А ты? — А я могу занять твою ванную? — выдохнул я, спешно направляясь к одной из дверей. — Ты всегда просишь дозволения уже постфактум? — раздалось совсем рядом. Я вздрогнул, когда тёплая и одновременно ошеломляюще ледяная волна накрыла меня с головой, заставляя захлебнуться в этом ощущении, — именно таким было восприятие прикосновения его кожи к моей. Том прижался вплотную, словно позволяя прочувствовать себя. Всего себя. — Оставь это здесь, Гарри, — шепнул он, покрывая моё плечо неторопливыми поцелуями, и, задев резинку трусов, потянул за неё вниз. — Это ведь ты был в клубе, — хрипло выдавил я, не спрашивая, а, скорее, подводя итог. — И должен сказать, что ты весьма отзывчивый малый, — немедленно отозвался он. Едва отстранившись, Том склонился и попросил: — Переступи. Подхватив боксеры, когда я в трансе перешагнул через них и остался совершенно нагим, он кинул их в общую кучу. — Я не ветреный, — словно очнувшись, сипло возразил я, — это было просто эпизодом… — Слабости? — Я представлял тебя в тот момент. — Иногда мечты сбываются, — ласково подтвердил Том. Его язык коснулся моей поясницы, и ту прострелило сладостной судорогой, отчего рука машинально вцепилась в спинку близстоящего стула. — Мне нужно в душ, — протянул я сипло, крепче сжимая пальцы вокруг временной опоры, когда он стал непрерывно и мягко покусывать кожу, жаля горячим дыханием. — Разве ты уже не побывал там перед своим приходом? — В моей комнате установлены камеры слежения?.. Раздался смешок, и он ткнулся носом мне куда-то меж лопаток, посылая сотни мурашек вдоль позвоночника: — Просто ты пахнешь гелем для душа и… — почти что пробубнил Том, ведя носом наверх, пока не достиг плеча, — лосьоном после бритья. — Может… я мылся вечером. — И ни разу не вспотел при сорока градусах? — усмехнулся он, снова прильнув ко мне, и томительно медленно потёрся. Я опустил взгляд на очнувшегося наполовину предателя и мысленно застонал. Как у него, чёрт возьми, это получается?! — Я вспотел, когда ты имел меня за спиной у моих друзей, — упрекнул его я, вновь переживая отголоски прежнего напряжения. Казалось, эти эксперименты с виноградом зарезервировали определённое место в моей памяти и теперь будут вечно напоминать о себе. — Это несколько иное, — возразил Том. — Пряно-горькая добавка к твоему лосьону. — У тебя развитое обоняние? Время тикало, а я стоял истуканом. Надо было заставить себя двигаться — сделать шаг по направлению к ванной. Но я застыл, будто связанный невидимыми путами; словно это он удерживал меня насильно прикованным к этому месту, к нему самому. — Натренированное, — подтвердил Том, пробежавшись пальцами по моим бокам. — Отпусти. — Я тебя не держу. Он-то не держит, а ноги всё равно подкашиваются. — Ты ведь собираешься кинуть всё это стирать? — ткнул я пальцем в кучу. — Так иди… — Хорошо, — заключил Том, но не успел я перевести дыхание, как он добавил: — Пойдём вместе в ванную. Я резко обернулся, внезапно ощутив отрезвляющую пустоту за спиной: — Зачем вместе?.. — Стирать, — пожал он плечами и, подхватив одежду, как ни в чём не бывало направился в ванную. А мой взгляд застыл, мазнув по выпуклости в его трусах. Внушительной такой выпуклости, которую моментами ранее уже почуяла моя задница в панике. — Вручную? — неуверенно осведомился я, сделав шаг вслед за ним. Блядь! Чёрт-чёрт-чёрт! Он ничего не ответил, с непонятным смешком скрывшись в ванной. И, юркнув следом, я чуть не врезался в косяк, тотчас зажмурившись от непривычно яркого света. Комната оказалась просто огромной. Наверное, раза в два, а может, и в три больше самой спальни, что и поспособствовало моей временной потере в пространстве. От угла до угла место стены занимал арочный балкон, не замеченный мной ранее, ибо с него открывался вид на внешнюю сторону, то есть на персиковую рощу и просторы кедровых лесов. Через это обширное пространство и проникал солнечный свет, затопляя всё помещение. Дальнюю часть ванной, похоже, полностью занимали тренажёры и прочий спортивный инвентарь, а ближняя часть включала в себя все приспособления самой обыкновенной ванной комнаты, если забыть про возвышение из каменных ступенек, которое вело к джакузи. И пока я, как дебил, хлопал глазами, Риддл уже оказался у стиральной машины и закидывал в неё нашу одежду. И снова чёрт! — Подожди! В мгновение ока я подскочил к нему, выуживая из кучи свои джинсы, — презервативы надо было спасать. Обёртка, наверное, выдержит, а вот я сам, да ещё и долгий цикл «хлопка» — навряд ли. — У тебя ведь нет аллергии на латекс? — пробубнил я себе под нос, скрючившись и вытягивая из недр кармана своё добро. Пальцы в очередной раз дрожали, и оба презерватива, выскользнув из руки, шлёпнулись с явственным шорохом фольги на пол. — Нет, Гарри, у меня нет аллергии на латекс, — опередил меня Том, молниеносно подобрав их. — Я… я всегда ношу парочку с собой… «За что?..» — мой мысленный стон, скорее всего, был услышан даже в космосе. Зачем, блядь, я оправдываюсь перед ним, когда явно не в шашки сюда пришёл играть? А в следующее мгновение мы заговорили одновременно: — Они подходят тебе… — Мало ли наступит момент слабости? — …по размеру? Я уставился на его член, а он на мою макушку — неравноценный обмен вниманием, я бы сказал. Риддл внезапно хрипло рассмеялся, а я, слушая его беспечный смех, спрятал лицо и улыбнулся, так и продолжая сидеть на четвереньках. Остатки спермы уже окончательно успели подсохнуть на коже, пока я тут дурака валял, плывя на волнах унижения в океан безбрежного стыда. — Я бы предложил тебе примерить его на меня… — Прошу тебя, молчи-и, — простонал я, тыкаясь лбом в колени. — Я и так сейчас… вспыхну?.. Правильно преподнести своё состояние я не успел, так как меня мягко дёрнули вверх, заставляя подняться, — и в одно мгновение губы попали в плен. Это оказалось столь сладко, сколь поразительно ново. — Мне на удивление легко с тобой, — прошептал он, убирая прядь, выбившуюся из гнезда волос на моей голове. — А мне с тобой, напротив, очень сложно, — усмехнулся я, эфемерно коснувшись его губ. — Я сложный человек, — возвратил он мне поцелуй, дотронувшись языком до губы, и я вжался в него, ощущая, что такими темпами в душ я доберусь к следующему году или, что вероятнее, освежу порцию спермы на себе — чего лишний раз воду тратить? — Это просьба понять и простить? — прошептал я в губы, покусывая их. — Это то, на что ты подписался, переступая порог моей спальни, — парировал он, следом накрывая мой рот своим и углубляя поцелуй до жадного сплетения языков. Я не мог выдавить ни слова, пока его ладони скользили вдоль моей спины, едва касаясь кожи в странном подобии ласковой щекотки — до мурашек приятно и в то же время возбуждающе. Дотронувшись кончиками пальцев до косых мышц живота, я почувствовал, как те напряглись, и Том шумно выдохнул, разрывая поцелуй: — У тебя пять минут. — Он указал глазами на душ, а сам сделал шаг назад, показательно отступая, и тотчас подобрал мои джинсы, закинув их в машину. Пять минут… Буквально влетев в кабинку, я полностью растерялся при виде панели и множества кнопок. Что это ещё за трансформаторная будка? — Синяя кнопка, нижняя ручка… — громко произнёс Том. А я тут же нахохлился, пробурчав себе под нос: — Не совсем же я идиот, — и в следующий момент истошно заорал, когда на меня буквально вылилось ведро ледяной воды. Видимо, совсем-совсем идиот. — …с левой стороны, — заключил Том, пока я, прижавшись к стене, дрожал, покрывался с головы до пят пупырышками и отходил от шока. — А сраз-зу нельзя было сказ-зать? — стуча зубами, не очень-то пугающе рыкнул я, поворачивая левую ручку. И в меня поочерёдно выстрелили струи горячей воды — спереди, сзади, слева, справа, — чуть ли не размазав по створкам душа. Это была какая-то жуткая функция гидромассажа. — Ты издеваешься?! — фыркнул я, сплёвывая воду. — Не различаешь, где лево, а где право? — заглядывая внутрь, поинтересовался Том и резко повернул нужную ручку. Тёплая вода без всяких эксцессов заструилась, приятно согревая, и я перевёл дыхание, прикрывая глаза и ощущая покалывающее смущение на щеках. Хорошо хоть соль-пена для ванны не посыпалась на голову, а то и вовсе могли мыльные пузыри полезть из каких-нибудь щелей. — Осталось три минуты, — хохотнул он, и створки с тихим шумом захлопнулись. Три минуты — слишком мало, чтобы всё обдумать. М-да. Я был трусом. Я не хотел с ним говорить, не хотел ничего спрашивать, не хотел ничего знать, ведь всё было понятно и без слов. Я был жалким, ибо показал, что согласен взять всё, что он готов был мне предложить, — ни больше ни меньше. А ещё я был до ужаса наивным, мечтательно полагая, что эта ночь всё изменит в каком-то смысле. Возможно, я потеряю интерес, переспав с ним… Или же он влюбится, переспав со мной, — какой из двух вариантов наивнее, сложно было определить. К шуму душа присоединился гул стиральной машины, и, раскрыв глаза, я выдохнул, подставляя голову и шею под расслабляющее действие воды. Думать сейчас нужно было аккуратнее, а лучше — не думать вовсе. Немного помедлив, я протянул руку к гелю и чуть не выронил бутылёк, когда створки резко разошлись и объект моих мыслей шагнул внутрь — мы оказались лицом к лицу. Я сглотнул, зацепившись за улыбающуюся линию губ, к которой тут же захотелось прикоснуться, и неторопливо продолжил осмотр, сместив взгляд к плечам, а затем и ключицам. Именно там внезапно стал заметен продолговатый белёсый шрам, и, подчиняясь мимолётному импульсу, я протянул руку, коснувшись его и повторяя зигзагообразную выцветшую полоску. — От ножниц, — пояснил Том. — На тебя напали с ножницами? — в мыслях почему-то возник образ Беллатрисы с окровавленным оружием в руках. — Это была не Трис, — словно читая мои мысли, откликнулся он. — Когда ты произносишь её имя, я чувствую… тепло, вложенное в это слово, — заметил я, остановившись взглядом на его груди. Риддл положил ладонь поверх моей, сжав крепко: — Ты не сможешь понять. — Да уж, куда там мне… до ваших высоких отношений с перерывами на ругань и истерики. Мне не хотелось, чтобы это прозвучало как обида, скорее, как едкое замечание, но от слов веяло самой настоящей обидой, что заставило тотчас о них пожалеть. Том вздохнул, подняв моё лицо за подбородок, и обескураживающе улыбнулся: — Гарри, мы с ней очень похожи… — Не заметил какого-либо сходства, — перебил я, опуская взгляд, но не вырываясь из хватки. — И тем не менее оно есть. Трис — актриса, и этого у неё не отнять, но под этим фасадом скрывается куда больше, чем ты можешь себе представить… — Но если вы похожи, тогда почему всё рухнуло? — вновь оборвал я его на полуслове, сделав воду похолоднее. — Возможно, именно поэтому?.. — Том еле заметно пожал плечами. — Понимаю, — кивнул я, а затем покачал головой, спешно возразив: — И ни черта не понимаю одновременно. Будь вы в хороших отношениях, не было бы длительных разборок, она бы не стала отдалять от тебя дочь, будто в отместку за что-то. А с твоей подачи кажется, что между вами всё просто прекрасно… Однако там, в комнате, вражда и недовольство обеих сторон были ощутимы. — Вот ты и сам признал, что не понимаешь, — улыбнулся он и, проведя пальцем по моему носу, слабо щёлкнул. — Время истекло, Гарри. — Тебе есть куда спешить? — задумчиво поинтересовался я, всё ещё размышляя над этой тупиковой ситуацией: малопонятная вражда и необъяснимая дружба. В ответ чужие губы дрогнули, и я тут же закрыл его рот ладонью, зашипев: — Только не говори, что в меня, — это не остроумно, Том. Он хмыкнул, перехватив гель для душа, который я всё это время машинально сжимал в руке, и, поймав мою руку, выдавил на неё содержимое: — Я хотел сказать, что у нас целая ночь впереди, — его слова откликнулись внутри предвкушением, но и частично тревогой. — Ты голоден? — Нет. — И тотчас поправил себя: — Сейчас нет. Машинально уставившись на белёсый шрам, я будто очнулся и заскользил взглядом по намеченному пути, продолжая то, на чём остановилось моё исследование ранее — на мерно вздымающейся груди. — Гарри… Искушение было чересчур сильным, а плоть слишком слабой, и, подавшись вперёд, я коснулся его кожи губами, поймав осиротелую каплю воды. Том замер, затаив дыхание, а я, потёршись носом о впадинку меж ключицами, опустил взгляд к хорошо очерченным, но не излишне выпуклым мышцам, и ещё ниже — к тазобедренным косточкам. Опустив ладонь, я, вместо того чтобы начать намыливать себя, провёл обеими руками вдоль его бёдер. И, выдохнув сквозь стиснутые зубы, сфокусировал взгляд внизу. Разумеется, чем-то необычным обрезание не было, но я несколько удивился и каплю растерялся… А моя недавняя фантазия тотчас видоизменилась, приобретая новые очертания. — Что-то не так? — поинтересовался он сипло. Нет, определённо всё так. Ничего не ответив и мысленно поблагодарив, что здесь есть место для двоих, и даже для троих, я опустился на колени, ощущая, как вода стекает по плечам. Мне хотелось облизать его с ног до головы, и с этим желанием было сложно справляться. Тем не менее стоило начинать с маленьких удовольствий. Обхватив ладонью его член, я провёл пальцами по всей длине, будто изучая, и слегка подул на головку. Том вздрогнул. Инстинктивно посмотрев вверх, я заметил, как лицо его передёрнула судорога возбуждения, столь прекрасная, что не хотелось терять её из виду ни на миг. Не сводя взгляда, я плавно дотронулся губами, а следом провёл языком по всей длине, услышав судорожный вздох. Однако глаза пришлось всё-таки опустить: редкие капли, попадая в них, щипали и раздражали слизистую. — Могу ли я?.. Том еле слышно усмехнулся: — А я могу запретить тебе? — Я не послушаю. — Тогда и не спрашивай. Улыбнувшись, я нервно облизал губы. Маленькое удовольствие — это, конечно, было небольшое преуменьшение. Или большое… В общем, мой страх явно не был необоснован, только дело было не столько в длине — но и в этом тоже, — сколько в объёме. Поэтому ночь могла быть долгой только в случае, если мы поменяемся в процессе ролями — о чём мне, видимо, стоило пока забыть. Капли воды попали в рот, когда я медленно обхватил головку, пробуя её на вкус и слегка сжимая губы вокруг нежной кожи; а в следующее мгновение, мимолётно ткнувшись языком в дырочку уретры и максимально расслабив мышцы гортани, я неторопливо насадился ртом до предела, забывая, как вообще дышать и ощущая, как пульсирующая плоть продолжает наливаться кровью. Судорожный вдох застрял внутри, стоило мне вновь обхватить головку, давя языком, облизывая и всасывая, пока рука лениво двигалась, помогая мне, а его гортанный стон вызвал сладостную судорогу, сразу же откликнувшуюся томлением в паху. Нельзя же так возбуждающе стонать, чёрт! Вскинув взор и сощурив глаза, чтобы избежать воды, я медленно подался назад, рукой удерживая член у основания, и взял до предела, ощущая, как давление усиливается и головка утыкается в горло. Том же откинул голову, оставляя мне на обозрение лишь судорожно дёрнувшийся кадык. Вцепившись обеими руками в его бёдра, я ритмично задвигал головой, задыхаясь и подавляя рвотный рефлекс, но продолжая удерживать этот темп, вслушиваясь в чужие стоны и еле слышно постанывая сам, так как вибрация, казалось, возбуждала его ещё сильнее. Но стоило вновь соскочить ртом, чтобы подразнить чувствительную кожу языком и немного передохнуть, как он вцепился мне в волосы, поглаживая кончиками пальцев затылок. Том не давил и не управлял, позволяя мне действовать так, как заблагорассудится, и тем самым вручая бразды правления в мои руки. И я воспользовался этим, буквально доводя своё горло до болезненных спазмов и прикрывая глаза, чтобы вода больше не попадала, — они и без того уже начали слезиться. Но эти приглушённые стоны сводили меня с ума, заставляя «работать» на износ. И даже порви я уголки рта, чтобы вобрать его член полностью, я бы, наверное, попытался. Но стоило мне крепче сомкнуть губы вокруг головки, обведя языком по контуру, и сжать ладонью мошонку, как Риддл резко отстранился, загнанно дыша. И не успел я ничего сказать, как вода прекратила течь, а меня схватили за руку, потянув за собой, точно спасая потерявшегося в лесу мальчишку от стаи голодных волков. — Том?.. — хрипло протянул я. Язык заплетался, а в горле немного саднило. Вода стекала по телу и волосам, капая на пол, а я шлёпал за ним, оставляя влажные следы за собой, впрочем, как и он сам. Когда мы ступили на мягкий прикроватный ковёр, казалось, что ему не было никакого дела до всего этого бардака, что оставался за нашими спинами; так же, как и когда он притянул меня к себе, жадно впиваясь в губы и упираясь стояком мне в бедро, отчего ощущение прохлады на коже тотчас сменилось жаром. — Только не ной, — прошептал он, положив ладони мне на ягодицы и крепко стиснув их, вжимая меня в себя, — что мы намочим простыни. — Мы их не намочим, — шикнув, я резко стянул верхнюю и набросил ему на плечи, будто полотенце. Том усмехнулся. Обхватив меня за талию, он накинул поверх моей головы свободную часть простыни — и мы оказались в некоем подобие гигантского кокона, когда упали на кровать. Это было неудобно и даже больно, когда наши тела столкнулись друг с другом, сцепленные внутри тканевой клетки, — всё-таки он весил немало, да и я тоже. Я целовал его подбородок, слизывая капли воды, пока его руки обхватывали меня, крепко сжимая. А затем мы скатились вбок, поменявшись местами: я распластался под ним. Под головой быстро образовалось мокрое пятно из-за влажных волос, но Том резко отстранился, удерживаясь на весу и вглядываясь в моё лицо. — Только не говори мне, — изрёк я в его манере, — что хочешь сейчас побеседовать. — Гарри, — еле слышно сказал он, а у меня по коже пробежали мурашки. Я не желал ничего слушать, не хотел ничего решать. Только не сейчас. Опередив последующие его слова, я отчаянно подался навстречу и притянул его к себе, обхватывая ногами по бокам, будто коала-переросток, и почти яростно впиваясь в губы, зализывая их и покусывая в отчаянии. Только не сейчас… — Уже поздно, — выдохнул я, словно заверяя его и себя заодно в чём-то. И Том еле заметно склонил голову, соглашаясь. Бегло облизав нижнюю губу, я приподнял бёдра, начиная неторопливо тереться о него, будто раскачиваясь на невидимых качелях; а он упёрся ладонями в постель, потворствуя моей инициативе и расширяя место внутри нашей полупрозрачной темницы, чтобы следом томительно медленно накрыть мои губы своими, точно так же зализывая и покусывая их. И на мгновение в мыслях промелькнуло, что это всё сон. Один чертовски возбуждающий сон. — Да, — прошептал я меж поцелуями, запутавшись пальцами в его волосах и ощущая себя донельзя жадным. Казалось, мне и вечности не хватит, чтобы насладиться его вкусом, и я прижимал его голову к себе, алчно пожирая чужой рот в бесконечном танце языков. Да. Будь это хоть сном, хоть галлюцинацией — мне бы не хотелось просыпаться никогда. Однако контакт разгорячённой влажной кожи рассеивал сумрак мыслей. Его руки скользили вдоль моего тела, плавно сминая мышцы до тех пор, пока не подхватили под ягодицы, крепче вжимая в себя. Я не смог сдержать стона и запрокинул голову, окончательно разрывая поцелуй. Внутри этого плена кислорода становилось катастрофически мало, а жар, исходящий от наших тел, ещё больше повышал температуру, заставляя задыхаться. — Чёрт… — прошептал он, впиваясь губами в моё горло, а я провёл ладонями вдоль его спины, чувствуя перекатывание мышц при каждом движении. — Ниже, — выдохнул я. Жалящие поцелуи заскользили вниз, а я выгнул шею, подставляясь и понимая, что она будет завтра вся покрыта алыми пятнами засосов. И мне было плевать, что в жару я не смогу натянуть на себя джемпер с высоким воротом и друзья будут подначивать; было плевать, что это увидит Драко… Да было на всё плевать, кроме ощущения его губ на моём теле. А Том тем временем, сместившись ниже, провёл языком меж грудных мышц, отчего я задрожал, чувствуя почти что болезненное напряжение в паху. — Ни-иже… — застонал я, судорожно хватая воздух губами, когда он закусил сосок, обводя его языком и согревая обжигающим дыханием, будто вдыхая огонь в само сердце. Никогда не бывшая чувствительной кожа оказалась поразительно восприимчивой к любому стимулу, а Том мастерски игрался, покусывая и посасывая её, тем самым заставляя меня содрогаться внутри. Непроизвольно выгнувшись, я ощутил пульсирующее напряжение внизу, требующее к себе сиюсекундного внимания, но растягивать эту пытку было до жути приятно. Я будто купался в собственном вожделении, позволяя телу захлёбываться в его волнах, категорически не желая, чтобы это заканчивалось. И вновь приподняв бёдра с глухим стоном, я потёрся своим членом о его, дозируя удовольствие. Как будто напоследок, Том нежно прикусил кожу, посылая очередной табун мурашек вдоль позвоночника и шеи, а следом нервно раскрыл простынь, откидывая её края, и стремительно приподнялся. Я поёжился, ощущая прикосновение кажущегося ледяным в контрасте с влажными волосами воздуха, а он, в свою очередь, встал и резко дёрнул за ткань, заставляя меня тем самым сместиться в сторону. Пока я перекатывался обратно на спину, не зная, смеяться мне или возмущаться от такого выверта, то услышал хлопок ящика, щелчок, и рядом упал тюбик смазки. Вот и конец прелюдии, юху… Возможно, я бы помахал себе флажками, будь они у меня: мол, вперёд, Гарри, ты сможешь. Вздохнув, я медленно заполз на середину кровати и сглотнул, когда его ладонь легла мне на бедро и плавно соскользнула во внутреннюю сторону, едва касаясь. Ласковые, медленные поглаживания, будто в попытке успокоить, вызвали противоречивые чувства — я не хотел, чтобы меня успокаивали, но одновременно в этом было что-то до дрожи приятное. И это что-то заставило меня шире развести ноги. Заведя руки за голову, я скрыл лицо за сплетением локтей, и еле слышно выдавил из себя: — Я готов. — Выглядишь как осуждённый перед казнью, — раздался его хрипловатый голос, и я прикусил губу, дёрнувшись, когда ощутил, как его пальцы закружили вокруг ануса, а вторая ладонь легла мне на колено. — Ты ни с кем… — Да, я никогда не был снизу, — резко оборвал его я и шумно выдохнул, когда ощутил вторжение пальца. Вроде бы он меня растянул, вроде бы уже было до жути хорошо, но нервничал я сильнее, чем когда передо мной мелькали затылки друзей. Потому что там, на террасе, я знал, что он не настолько эксцентрик, чтобы пойти до конца, а сейчас… мы пойдём до блядского конца, где… — Видимо, секс на публике тебя и правда возбуждает, — насмешливо заметил он где-то совсем близко, — потому что сейчас ты скован и зажат. — Я не зажат, — выдохнул я, подаваясь бёдрами наверх, словно в попытке ускользнуть от слишком глубокого проникновения. — И ты застал меня врасплох там. — А сейчас ты мысленно готовишься? — лениво протянул Том, и его рука сжала мои скрещённые запястья, дёрнув за них вверх, отчего пришлось вынырнуть из уютной темноты и встретиться с его вопросительным взглядом. — Я… Переключив внимание на покачивающийся в полной боевой готовности член, который я заглатывал минутами ранее и даже получал своеобразное наслаждение в процессе, я внезапно осознал, что до трясучки боюсь пойти до конца. Однако не было понимания, откуда взялся этот первобытный страх. Я не видел его в Драко, когда он раскрывался мне, не видел его в том парне в отеле, но отчётливо видел его в отражении своих глаз, которые уставились в зеркало позади Тома. — Встань на четвереньки, — резко изрёк он, и я ощутил, как давление исчезло. И что теперь?.. Вздохнув, я перевернулся, упираясь руками в матрас и медитируя, сколько у меня шансов уговорить его сдаться на мою милость. Наверное, целый, круглый ноль. Возбуждение сошло на нет. Лёгкий шлепок по ягодице заставил вздрогнуть и ткнуться лицом в подушку. Боль растеклась, пульсируя, и тут же исчезла до следующего блядского шлепка. — Что ты?.. — выдохнул я, повернув голову, но меня тут же ткнули обратно, а над ухом послышалось почти что змеиное шипение: — Под простынёй, без включённого света и в миссионерской позе — мы почти что выполнили все три пункта идеального первого секса по твоим меркам, но ты, Гарри, — очередное соприкосновение ладони с моей кожей вызвало покалывание по всему телу, — или абсолютно доминируешь, или хочешь, чтобы абсолютно доминировали над тобой, — опять чёрное или белое и никаких полутонов. — Том!.. — промычал я, чувствуя почти что грубое проникновение пальцев. Смазка противно захлюпала, и я шире развёл колени в попытке облегчить свою участь. Мне не хотелось признавать его правоту, но, вопреки бунтарскому духу, внутри вспыхнул пожар, молниеносно поджёгший невидимый фитилёк. — Какие у тебя фантазии, Гарри? О чём ты боишься признаться даже себе? — шептал он сбивчиво, а я заёрзал, когда ко второму пальцу присоединился третий, и мне пришлось полностью расслабиться, однако зудящее ощущение внутри лишь усилилось. — Нет никаких… — процедил я сквозь зубы и тотчас прикусил наволочку. Казалось, Том намеренно не делает мне приятно, просто механически растягивая, но внезапно согнувшиеся пальцы, попавшие аккурат в простату, вызвали в моём теле коллапс чувств. Выгнувшись, я замычал, чувствуя, что буквально теку: член стоял колом, пачкая смазкой простынь, а хриплый смех за спиной отзывался толпами грёбаных мурашек, которые бегали вдоль позвоночника, заставляя меня сжиматься вокруг его пальцев и съёживаться от странных перепадов температуры. И своего голоса я уже не узнал: — Это всё ты… — Что я? — выдохнул он, и я почувствовал лёгкое дуновение на затылке и бережное поглаживание по ягодицам. Чёрт возьми! Прекрати же ты меня мучить. — Я не думал об этом… до тебя!.. — О чём ты не думал? — продолжил он допрашивать меня, словно я и правда был осуждённым за какой-то тяжкий проступок. — О смене ролей? О том, что хочешь быть выебанным? — Том вновь понизил голос, будто сипло напевая свои риторические и столь бесящие меня вопросы, ибо все ответы он знал наперёд, словно мог проникнуть в самые потаённые уголки сознания и растормошить чёртов осиный рой из желаний, о которых я и понятия не имел… Наверное, не имел. — Я не мог не заметить твою, скажем, странную помешанность на размере… — Мне плевать на это, — перебил я его и еле слышно завыл, стоило ему выскользнуть из меня пальцами и вновь проникнуть, мазнув по чувствительному комку, но настолько поверхностно, что я машинально повёл бёдрами, будто желая переиграть этот ход. — Хочешь почувствовать себя заполненным, Гарри? — понизив голос до елейного шёпота, чётко проговорил он, воспроизводя движение и вновь так же промахиваясь, словно специально заставляя чувствовать лишь отголоски наслаждения, которых было чересчур мало. — Выебанным большим членом, чтоб сидеть потом было больно? Так ты себе это представлял? — Замолчи-и, — простонал я, чувствуя, как пылают щёки, а фитилёк, догорев, взрывается, расходясь по венам бушующим жидким огнём. И меня бабахнуло так, что я сам насадился на чужие пальцы, чувствуя даже сквозь тянущее и болезненное напряжение, что этого катастрофически мало. — Значит, не хочешь? — мягко поинтересовался Том, а я мгновенно проглотил застрявшие в горле слова, замычав от ощущения того, как его пальцы неторопливо расходятся внутри, скользя вдоль стенок. И вновь, блядь, мимо! Я стиснул наволочку в дрожащих руках и прогнулся в попытке поймать нужный угол, но он сразу дёрнул рукой, и я снова лишь ощутил слабый, преходяще-мучительный импульс: — Да чтоб тебя!.. Ответом мне стал болезненный шлепок по ягодице, а затем — обжигающее дыхание на том месте. И боль стала иной — от зубов. Риддл укусил меня… А следом снова и снова, и снова. Он, покрывая кожу лёгкими укусами, продолжал трахать меня пальцами, а я не мог процедить кисель из своих мозгов, чтобы выловить хоть какую-то дельную мысль, пока череду укусов не закончил новый шлепок, вырвавший у меня хриплый стон: — Не… останавливайся… — И стоило мне сказать это, как он сделал с точностью до наоборот — остановился. А заодно поймал мою движущуюся вниз руку, прижав к простыне: — Не так быстро, Гарри. Ответь мне, — ласковый шёпот и ощущение дуновения на поясницу отозвались лихорадочной дрожью, порождая внутренний жар и гусиную кожу. — Да, чёрт возьми, хочу! — рыкнул я, резко попытавшись обернуться, но лишь увидел его плечо. — Хочу всего того, что ты сказал, хочу… тебя, — шептал я, ткнувшись лбом в подушку и ощущая себя пришпиленным насекомым, которому собирались отрывать лапки — одну за другой. Шуршание фольги за спиной ударило меня током понимания, как и прогнувшаяся под его весом кровать. — Том, я… Новый шлепок вырвал очередной стон, и я сильнее вцепился пальцами в простыню. — Если начнёшь сейчас паниковать, — раздался его голос надо мной, а затем на поясницу легла тёплая ладонь и ласково провела вдоль позвоночника, слегка сжав и помассировав затылок, после чего я ощутил, как его тело соприкасается с моим в самой… конфликтной зоне. — То мы всё прекратим. — Я не паникую, — спешно, но сдавленно прошептал я и сразу напрягся, ощутив, как головка его члена ткнулась мне меж ягодиц, в следующее мгновение соскальзывая. — Только не говори мне расслабиться… — Расслабься, — хрипло выдохнул он мне в затылок, а ладонь резко нажала на поясницу, вдавливая в матрас. — То-о-ом, — протянул я с возмущением, но голос прозвучал жалобно, почти пискляво. Я пережил каждой клеткой собственного тела болезненное растяжение внутри, когда он начал вводить в меня член, будто позволяя миллиметр за миллиметром ощущать это… эту пытку. — Стой… стой, — спешно зашептал я, резко вытянув руку назад и упершись ему в бедро. Том замедлился, но легче мне от этого не стало. Потому что, блядь, это вообще не может быть ни на грамм легче, когда тебя таранят, мать вашу, бревном в задницу! И как от подобного вообще получают хоть какой-то кайф? В моих мыслях, наверное, пролетела тысяча и одна возмущённая реплика, оставленная на потом, когда он отрывисто спросил: — Порядок?.. Продолжаем? Я захлебнулся своими вопросами о продолжении в тот момент, когда он плавно подался вперёд. — Не надо, — застонал я, вновь утыкаясь ладонями — уже обеими — в его бёдра, а моё тело, потеряв опору, буквально распласталось грудью на кровати. Однако отчаянный жест ничуть не замедлил проникновение, и Риддл замер, достав своей палкой, видимо, до моего желудка — потому что я именно так, сука, себя и ощущал — нанизанным на вертел. Он застыл, похоже, позволяя мне привыкнуть, а я застыл, припоминая все матерные слова и мысленно собачась с самим собой. Я никогда не задавался вопросом, каково всё это было для моих партнёров, потому что мне, чёрт возьми, казалось, что они дико наслаждались происходящим… Или, возможно, исключая некоторые фантазии, это просто не моё. Но тогда… Тогда у нас возникает очередной конфликт интересов. — Если ты будешь так сильно зажиматься, — раздался его напряжённый голос, — нам обоим будет больно, — и словно в доказательство своих слов подался назад, а затем вперёд, что вырвало стон у обоих. — Ты… Ты можешь не до конца, — выдохнул я, елозя лицом по подушке в попытке отвлечься от распирающего нутро ощущения. Том ничего не ответил. Напротив, он покинул моё тело, порождая вздох облегчения, но расслабиться не позволил: я очутился на боку, а он — за моей спиной. Мы сложились в странный пазл, и я забыл, как дышать, запрокинув голову, когда плавно, но всё же до конца он толкнулся внутрь и по пути задел простату. Тянущее ощущение в одно мгновение разошлось слабыми и необычными импульсами наслаждения, и я наполовину всхлипнул, наполовину ойкнул, тут же закрыв рот рукой, как тогда, на террасе, будто нас могли подслушать. Он слегка потянул меня к себе, заставляя повернуть бёдра в одну сторону, а корпус — в другую, и я машинально сдвинул ногу вперёд, полностью открываясь, а рукой зацепился за край кровати. Одновременно с новым толчком, откликнувшимся внутри волной истомы, чужие губы неторопливо коснулись моего плеча, казалось, бешено пульсирующей жилки на шее, и, обернувшись, я встретился губами с его. Поцелуй был обрывистым и лихорадочным, словно мы пытались зацепиться друг за друга языками, но никак не могли найти удобное положение и поэтому встречались губами и расходились в необычном танце, пока я не закинул руку ему на шею, притянув вплотную к себе и вместе с тем ощущая, что угол проникновения поменялся, став глубже. Сильно закусив его губу, я вновь попытался расслабиться от, несомненно, чудной и весьма непривычной смеси удовольствия и боли — боли терпимой и даже… местами приятной. Наверное, я ударился в какой-то момент головой, потому что, мысленно обалдев от собственной смелости, капризно шепнул: — Сильнее… Карие глаза стали пугающе чёрными, а губы искривились в усмешке, когда Том, зафиксировав мои бёдра, резко толкнулся внутрь, пройдясь аккурат по простате, а я по инерции завёл руку за голову, стиснув в кулаке попавшийся уголок ткани. После же, казалось, у него крышу сорвало, так как он начал вбиваться в моё тело размашистыми, ритмичными толчками, не сводя немигающего взгляда, будто считывая реакцию на каждое своё действие. А считывать было что: я стонал в голос, как… Ка-а-к… кто? У меня даже определения для себя не было, кроме как актёр из третьесортной порнушки?.. Да, скорее всего, такое определение — самое подходящее. Тем не менее издаваемые мной звуки были далеко не театральными, а, скорее, естественными и, увы, несдерживаемыми. Хотя я очень пытался, но мычание было ещё сомнительнее. Может быть, это и не моё, но, принеся в жертву возможность сидеть несколько дней прямо, я был готов и пострадать иногда… Как будто насмехаясь над моими отговорками и сомнениями, он резко замедлился, сделав амплитуду столь короткой, а проникновения — резкими и спешными, что это скользящее поступательное движение стало буквально массировать чувствительный комок внутри, отчего в какой-то момент я просто попытался соскочить, чтобы не кончить так быстро и не завыть в голос от расходящихся по телу волн наслаждения, накапливающихся с каждым его движением и пульсирующих сладкой тянущей истомой в паху. Однако, нависнув надо мной, Том крепче стиснул моё бедро и накрыл рот в требовательном и жадном поцелуе. Его язык жалил, поддразнивая, а я посасывал его, мыча и ходя ходуном от толчков, которые вновь сменились. Став глубокими, но медлительными, они позволяли мне наслаждаться этим поцелуем, неспешно смакуя и ласку, и разгорающийся в паху экстаз. — Обожаю… — послышался его рваный шёпот. Отрывистое слово, утонувшее во мне, всколыхнуло множество вопросов, так и оставшихся без ответов. Так как в следующий момент он резко отстранился, но всего на мгновение, чтобы в последующий миг я вновь оказался вдавлен им в постель: — М… м?.. Том обездвижил меня подобно змее, скользя и потираясь всем телом о моё с еле различимым стоном. Мне было до одури жарко, а внутри полыхал пожар, который проступал на коже в виде испарины. И я закусил наволочку, когда он стал рваными движениями толкаться внутрь, заставляя меня елозить, будто попавшуюся в ловушку мышь, и хвататься за простыни, скобля по ним ногтями, ибо зажатый меж тканью и животом член болезненно пульсировал, а трение лишь раздразнивало скапливающееся неудовлетворение. Однако я был полностью беспомощен: Том поймал мои ладони, крепко переплетая пальцы и вжимая наши руки в постель. За этим же последовало одно лишь сплошное движение бёдер, судорогой сводящее мои внутренности от тянущей наполненности и приятных спазмов. Его было слишком много, а эта поза позволяла прочувствовать каждый миллиметр проникающего в меня члена, будто моё и без того бурное воображение решило поиграться, позволяя хорошенько прочувствовать каждое растяжение и сокращение собственных мышц вокруг него. Я ощущал себя слишком тесным, слишком зажатым, чтобы принять его целиком и без остатка, и именно это сводило меня с ума: ощущение полной заполненности и беспомощности. Вертит мной как хочет, изувер… Лихорадка завладела не только телом, но и разумом: мыслей было слишком много и одновременно ни единой цельной в этой каше не нашлось. Кроме одной, не то чтобы абстрактной мысли, скорее постулата: я был готов душу дьяволу продать, дабы это никогда не кончалось. Но, вопреки моим желаниям, тело требовало разрядки, и я начал едва заметно подаваться бёдрами ему навстречу, отчего влажная и без дополнительных усилий кожа покрылась новым слоем пота. Но стоило мне вырвать руку и попытаться протиснуть её меж животом и кроватью, как Том отстранился, потянув меня за собой, и я вновь оказался поставлен раком. Видимо, моя инициатива ему пришлась по душе. — Давай, — хрипло потребовал он. Для меня объяснения, что именно нужно ему «давать» и в каком виде, были излишни. Я начал самостоятельно насаживаться, ритмично раскачиваясь на одном месте. Поначалу неуверенно, пока он не выдохнул со сдавленным то ли мычанием, то ли рычанием и не стал сам вколачиваться в меня с оглушительно громким звуком шлепков бёдер о ягодицы. Это был явно мой предел — такой натянутый сейчас, как струна, и предельно тонкий, что переступить через него было плёвым делом. — Мгхн… Ах… Подожди-и… — не сумев сформулировать свою мысль, промычал я. В горле пересохло или же это словарный запас стал скуднее, но выразить то, что я сейчас, блядь, кончу, я так и не смог, оставшись на уровне: — Я больше не… сейча-ас я!.. — Потерпи немного, — его шипящий шёпот наэлектризовал сам воздух, а чужая ладонь обхватила мой стояк, кольцом зажимая у основания, и последующее шипящее возмущение принадлежало уже мне: — Не… могу, — и я накрыл его ладонь своей, как на террасе, кусая губы в попытке унять свою непомерно бурную реакцию на каждый толчок, словно перед финишной прямой моё тело превратилось в один сплошной оголённый нерв. Каждое его прикосновение порождало по табуну мурашек, уже изрядно доставших меня: — Том… — Можешь, — рыкнул он, резко толкнувшись внутрь, отчего я чуть не съехал вместе с простынёй к изголовью. Последующий толчок стал таким же — выбивающим из меня весь дух. Но неожиданно заострившаяся боль и жжение от растяжения схлестнулись с блаженством из-за плавно двинувшейся на моём члене руки, и я вновь не сдержал голоса, протяжно застонав. — Не могу, не могу, не могу-у, — шептал я меж придушенными стонами, пока он вбивался в меня, будто это был не первый, а, чёрт возьми, наш последний раз. Разумеется, я бы соврал, начав отрицать, что это не отзывалось внутри не то чтобы физическим наслаждением, скорее эмоциональным, медленно оборачивающимся полнотой каких-то извращённых чувств, от которых сердце заходилось, а внутренности сводило сладкой судорогой экстаза. Однако стоило мне двинуть бёдрами навстречу руке, как угол сменился и очередной импульс прошил насквозь, став последней каплей. И я не выдержал, шумно выдохнув и затрепетав от переизбытка всего — возбуждения, собственных чувств, его внутри себя, жары, осознания, что всё это реально, — успев в последний момент утянуть за торчавший конец влажную простыню, в которую мы закутались, и кончить прямо на неё. Глухо вскрикнув, — чёрт, чёрт, чёрт! — я поспешно прикусил губу до привкуса крови и съёжился, тем самым сжимая его внутри себя. — Бля-ядь, — с гортанным стоном процедил Том, рваными и глубокими движениями вдавливая меня в постель и давая хорошенько прочувствовать горячую пульсацию спермы, заполняющую презерватив. Тяжело выдохнув, я уткнулся лбом в подушку, рассматривая в некой прострации стекающие белёсые капли, по инерции вздрагивая под остаточными толчками. Чужие ладони оглаживали бёдра, пока Риддл мягко целовал мою спину. Будто очнувшись, я приподнялся, лишь бы не распластаться животом на своей же сперме, и ощутил ещё один поцелуй — в плечо. Это будто была его форма спросить, в порядке ли я? Что ж, я был настолько в порядке, что мне до сих пор не хотелось, чтобы это кончалось, но я прекрасно понимал, что вот он — конец. А к новому заходу мой зад явно был не готов. И вряд ли будет этой ночью. Том неторопливо вышел, оставляя после себя чудовищную пустоту. И в самом начале я даже был бы ей рад, но сейчас та ощущалась какой-то чужеродной, почти до абсурдного нежеланной. — Помоги мне, — вяло ткнул я в перепачканную простынь и устало упал рядом, перекатившись на спину. Том стянул её, складывая, будто собирался убрать куда-то, а не закинуть в машинку после, и я не сдержал смешка при виде столь церемониального ритуала, что отозвалось на его лицо немым вопросом. — Ты собираешься её сохранить? Он усмехнулся: — На стену повешу. — Сомнительное искусство. — Ты просто не разбираешься, — покачал он головой и как ни в чём не бывало исчез в ванной. Я вновь улыбнулся. Обычного раздражения после оргазма не было, напротив — внутри разливалось щемящее чувство умиротворения и счастья. Мышцы приятно покалывало усталостью, а вот прислушиваться к состоянию своей пятой точки я просто отказывался: всё проходит, ко всему привыкаешь. Со временем. Том вновь появился в поле моего зрения, но с двумя подушками, и, примостившись рядом, выдернул уже ставшую влажной у меня из-под головы, заменяя на сухую, а ту кинул в кресло. — А одеяло? — сипло поинтересовался я, будто он был волшебником и мог вытянуть его из воздуха. — Думаю, ты не замёрзнешь, — улыбнулся Том краем губ, а я опять разлёгся, ощущая себя выброшенным на берег китом. — Всё настолько плохо? — Ты меня нисколечко не щадил, — усмехнувшись, я откинул со лба все ещё мокрые после душа пряди волос, приподнялся и, опираясь на изголовье, кое-как сел. О да, вот и он — отвал задницы. О том, как мне предстоит передвигаться завтра, я боялся даже мысленно заикнуться. Да даже не завтра, а прямо сейчас. Поэтому, глянув на стоящие на тумбочке часы, я невинно заметил: — Девяти ещё нет… — Я не пойду сейчас на кухню, — отозвался он. — А я и не голоден, что странно, — скосил я взгляд, тут же добавив: — Могу я остаться у тебя на ночь? — А ты собирался сбежать? — поинтересовался Том, приподнимаясь на локтях и не сводя с меня цепкого взгляда. — Вряд ли я смогу именно бежать, — кряхтя ответил я. — Жаль. Я уже хотел просить будущую звезду кулинарии приготовить нам ужин. — Вот так — голышом? Риддл затих, будто всерьёз рассматривая этот вариант, а затем игриво ответил: — Не отказался бы, да. Иди сюда, — не успел я возразить, как он притянул мою тушу к себе и кончиками пальцев пробежался вдоль позвонков. — Том… — Расслабься, — насмешливо фыркнул он, а затем отвернулся на мгновение, что-то делая или что-то доставая. И хотелось бы, чтобы то был не новый тюбик смазки в придачу к переднику. — Я говорил, как ненавижу это слово? — с улыбкой пробурчал я, ткнувшись ему в плечо и застывая, пока что-то приятно охлаждающее касалось раздражённой от трения кожи. — Откуда это у тебя? — Шрам иногда побаливает, — спокойно пояснил он, а я перевёл взгляд на белёсую полоску. И только тогда заметил, что привычной цепочки на его шее не было. — Расскажешь? — Ничего особенного: я напоролся на ножницы, когда мне было семнадцать. — Как можно напороться на ножницы? — невесело уточнил я и, зевнув, потёрся головой о его плечо. Закатное солнце едва просвечивало сквозь задёрнутые шторы, а мне было сейчас необъяснимо хорошо. Я бы даже сказал, что сказочно прекрасно, невъебенно феерично и много других определений. — Несчастный случай во время сбора, — пояснил он, стерев остатки мази с руки и отложив салфетку на тумбочку. — Не шевелись, — шикнул я, и Том со смешком подтянул меня к себе, укладывая удобнее. — Питер предупреждал не оставлять никогда ножницы на прицепе во время опустошения тары. — Именно, — я ощутил, что он кивнул, когда подбородок упёрся в мою макушку. — Крови было много? — Думаю, да. — Его ладонь легла мне на плечо и отвлечённо погладила небольшую россыпь из родинок. — Очнулся я уже в больнице. — Испугался? — Я не успел ничего понять, Гарри. Было просто больно, а потом появился шов, который вскоре превратился в шрам. — Но он болит до сих пор, — подытожил я, коснувшись кончиками пальцев полоски. — Больше тянет иногда, чем болит. Том очертил малое созвездие на моей коже, будто смыкая края родинок, а я осоловело моргнул, с недовольством глянув в окно. Не хотелось забываться сном так рано; мне вообще не хотелось засыпать, но разморенный после секса организм, видимо, был настроен на длительную спячку. — Я заметил… у тебя кольцо на цепочке, — неуверенно начал я, проиграв битву с тяжестью век и прикрывая глаза. — Это какая-то семейная реликвия? — Волшебный талисман, — в его голосе сквозило иронией, но я почему-то был уверен, что говорит он серьёзно. — Кольцо принадлежало моей матери и осталось в память о ней. — Она... — Умерла при родах, — спешно подтвердил мои подозрения Том. Я сдвинулся, посмотрев на него, но чужие глаза были прикрыты, а на лице не было ничего лишнего: никаких эмоций, кроме умиротворения. Если эта рана и была на его сердце, то уже явно не так свежа, хотя по себе я знал, что пустоту от потери сложно чем-то восполнить. Но, возможно, его дочка и была тем, кто замуровал сожаления и тоску. Моя рука дотронулась до шрама, бережно погладив его. — Не елозь, — не открывая глаз, протянул он, и я улёгся обратно, шумно вздохнув. Я не стал приносить ему свои сожаления, посчитав это лишним. И, кажется, разделив эту тишину на двоих, мы поняли друг друга и без слов. — Что будет завтра, Том?.. — сонно поинтересовался я и вновь зевнул, ткнувшись носом в выемку меж ключицей и шеей. Я пытался прислушаться к себе, — изменилось ли что? Поменялось ли моё отношение? Утихла ли страсть, утихла ли любовь? — но с крахом признавал: ни черта не изменилось. Потому что изначально похоть была лишь приправой, но не главным блюдом, на которое я, полоумный, пускал слюни. Ничего, абсолютно ничего не изменилось, кроме того, что у меня теперь была куча новых, незабываемых воспоминаний и тёплый уголёк вместо сердца, который замирал, трепетал и посылал искорки по телу, будто блядские порхающие бабочки в животе, о которых так любят упоминать. Я влюбился. Я любил. И я, видимо, буду любить его и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра… Чёрт. — Том?.. Однако ответа не последовало, а я за своими мыслями даже не заметил, что чужое дыхание стало глубоким, а тело — расслабленным. Он уснул.