Треснувшие маски

      Особенный. Наоя запомнил это слово с самого детства, словно непрерывную мантру, повторяемую из раза в раз. Истинный наследник, гений с непревзойденным талантом — он привык к восхвалениям, смотрел свысока на своих братьев, не удостаивая их даже приветливым кивком; игнорировал сестер, не стесняясь указать на место женщины в клане, и считал себя искренне правым.       Наоя чувствовал превосходство над всеми, кроме единственного человека, у которого даже не было проклятой энергии. Это раздражало, бесило неимоверно до ярких пятен перед глазами и побуждало тренироваться усерднее, чтобы превзойти, обойти, обогнать, убрать изъян в лице кузена, на которого — в этом он никогда вслух не признается и под пытками — Наоя заглядывался с восхищением. Тоджи не требовались особые способности, чтобы заломить руки и припечатать лицом к деревянному полу, когда он позволял оскорбительным словам срываться с губ, словно нарываясь, специально провоцируя на очередную стычку.       Несправедливо. Казалось ли в действительности несправедливым то, что его пока превосходил тот, кто не мог стать полноценным магом? Возможно. Наоя сторонился попыток разобрать собственные эмоции по отношению к кузену на отдельные составляющие. Каждый раз, стоило только задуматься чуть дольше, чем на пару минут, его охватывало странное оцепенение, а внутренний голос, ехидно посмеиваясь, дергал за прочно натянутый поводок. Нельзя. Не стоит. Не о том он должен размышлять.       Особенный, особенный, особенный. Наоя, казалось, ощущал, как каждое оброненное слово давило на плечи, заставляя рвать когти, тянуться далеко-далеко — только бы прыгнуть выше головы, но на пути то и дело непреодолимой стеной вырастал Тоджи, рывком стаскивая обратно на землю, и это по-своему будоражило. Но Наоя слишком гордый, наглый, просто «слишком», чтобы говорить нормально — он кривил губы, вот прямо как сейчас, завидев кузена на горизонте, и презрительно морщился. — Надо же, вернулся. И как тебя ещё из клана не выставили?       Тоджи задается тем же вопросом. И правда, почему? Сборище помешанных на проклятой энергии и силе старых маразматиков, окончательно потерявших рассудок и с каждым днем гробившие клан. То, что в детстве казалось поводом для гордости, сейчас въедалось под кожу уродливым клеймом — Зенин. Но он не испытывает к обитающим здесь, в клане Зенин, ничего: ни ненависти, ни благодарности — ему просто все равно. Он давно предоставлен сам себе и не занимается делами клана, выполняя роль наемника. Поэтому, почему его не выставили, хороший вопрос. Правильный. — Опасаются за свой статус. Если их лучшие отпрыски, — Тоджи задерживается безразличным взглядом на кузене на пару секунд, в голосе сквозят нотки насмешки, потому что сатанеющий взгляд, которого он должен бояться, таких чувств никогда не вызывал. И он продолжает: — Проигрывают такому, как я, то Зенин нечего делать на арене с сильными кланами.       Он не видит смысла разводить полемику и сталкиваться с проявлениями чужих комплексов, в конце концов, он здесь по делу и не горит желанием торчать в «родимом» доме слишком долго. Поэтому он бьет по чужой гордости, просто проходя мимо, словно Наоя пустое место, словно его голос для него значения не имеет. Хотя, последнее не так уж далеко от истины. Когда в головы магов вбивают их исключительность, это им же встает боком, когда их впечатывают лицом в грязь, ломая кости и дробя уверенность в их превосходстве. До них только за миг до конца доходит их ущербность, и это вбиваемая с детства мнимая исключительность гаснет в мутнеющих безжизненных глазах. Но у его кузена тяжелый случай. Такой нарциссизм, как бы часто его не впечатывали в пол или ломали ребра, выжечь или хотя бы пошатнуть было трудно, тем более, когда за маской всесильного отпрыска Зенин скрывался мелкий пакостный засранец. — Обидно, должно быть, когда ты не оправдываешь ожиданий старика, со всеми своими техниками проигрывая человеку? — бить в больные точки нарциссов легче всего. Бить, зная, что в ответ задеть ничего не сможет, еще проще. И Тоджи даже не оборачивается, чтобы за реакцией понаблюдать, он наизусть ее знает. И он просто идет дальше.       Наоя бессильно скрипит зубами. Глаза — яркие, четко подведенные — разгораются открытой, несдерживаемой злостью, которая охватывает подобно бушующему лесному пожару. Тоджи действительно умеет бить по самому больному, но если бы суть заключалась исключительно в обидных словах, он бы и внимания не обратил — это не первый и не последний человек, который пытается его зацепить за слабые стороны. Ни у кого больше и не получилось бы — для других у него просто нет этих слабых сторон.       Засевшее где-то глубоко в душе восхищение, отпечатавшееся еще в далеком детстве, оставляет его перед кузеном практически безоружным. Наоя хочет выдрать это чувство с корнем, избавиться, как от помехи, не позволяющей нормально функционировать, но ничего не выходит. Прицепилось, словно колючий репейник, а ему только и остаётся, что мелкие иголки с трудом вытаскивать. — Следи за словами, — Наоя яростно шипит и на автомате перехватывает чужую руку, стискивая тонкие пальцы на запястье. — Забавно слышать это от человека, у которого нет вообще ничего. Сейчас наслаждаешься своим мнимым превосходством, а потом? Рано или поздно тебя размажут.       В клане ходило поверье, можно сказать, своеобразная притча во языцех, что скорее земля разверзнется, а небо упадет, чем он нормально с кем-то заговорит — не было еще такого, чтобы хоть один диалог прошел без насмешек или неприкрытой злости. Растрачиваться на бесполезных в его понимании людей Наоя не любил, а в иных случаях — ладно, практически во всех — гордость не позволяла. Замкнутый круг, из которого выбраться он не очень-то и старался, хотя идея, например, завести обычный разговор с Тоджи не казалась такой уж… плохой. Чисто в теории. Возможно, где-то в параллельном мире или другой вселенной — да, это было бы реально. — Ты… — заготовленный поток новой гневной речи так и остается непроизнесенным. Наоя поджимает губы, но головы не опускает, смотрит упрямо и пальцы сжимает сильнее. Надо отпустить, развернуться и уйти — любезностями они обменялись, все друг другу высказали, нечего же больше ждать, верно?       Наоя глубоко вздыхает и выпаливает быстро, словно опасаясь, что Тоджи испарится: — Спарринг. Тебе же терять нечего, да? Или ты не так уж и сильно в себе уверен, как пытаешься показать? — Как и весь клан, — парирует Тоджи. Он уже со счета сбился, сколько раз ему говорили подобные вещи, сколько раз на свое место поставить пытались, но уже поздно. Это могло задевать в детстве, когда вся твоя родня брезгует относиться к тебе нормально, потому что ты недостоин ни их внимания, ни даже нормальных взглядов. Но надеяться на то, что у него иммунитет не выработается, было крайне наивно и даже глупо.       Он смотрит на кузена нечитаемым взглядом. Будь это кто-то другой, он вполне мог бы сломать руку или порвать сухожилия, потому что со своими унизительно-господскими прикосновениями — это не к нему. Это к слугам, которые раболепно терпят все дерьмо, которое на них сваливают. Но жест Наои скорее отчаянный, такой детский: смотри на меня, смотри, смотри, смотри. Слушай. Восхищайся. Обращай внимание. И попытка на слабо взять тоже такая детская, словно в его возрасте и после такого детства можно вообще на чьи-либо слова вестись.       Губы такой откровенной ухмылкой обжигает, что Тоджи даже скрыть ее не пытается. И смотрит сверху вниз, понимающе так, но все равно с насмешкой. — Твои особенные учителя тебя уже не удовлетворяют? На твоем месте, я бы боялся тех, кому терять нечего, — он не просит руку со своего запястья убрать, знает, что наткнется на противоположную реакцию. Поэтому нажимает пальцами на нужные точки, на нервные окончания воздействуя, из-за чего чужие мышцы частично расслабляются и выдернуть руку из чужой хватки труда не составляет. Хорошо быть осведомленным о человеческом теле вдоль и поперек, когда у тебя в запасе только сила. Хотя главам таких кланов, как Зенин, не понять, что сила — это еще не все. Информация, стратегия, холодный расчет: все это делает из Тоджи наемника, который способен выходить из битвы с магами победителем. — Тебе стоит научиться вовремя закрывать рот, — Тоджи думает, что клан итак по швам трещит, что магический мир буквально на грани какой-то революции или глобальной перестройки, а еще он уверен, что встань во главе Зенин Наоя, и их сотрут с лица земли. Потому что разумно иногда признавать свои слабые стороны и укреплять их, а не нарываться в попытках кому-то что-то доказать. — Устрою тебе спарринг в качестве прощального подарка. Больше я сюда не вернусь, — скоро клеймо Зенин сменится на простое Фушигуро, и это ничуть его не печалит и не пугает. Потому что поддержки от клана он никакой не ждал и не ждет, да и порой, вот как недавно, приходится зачищать соклановцев, и потом сталкиваться с нервотрепкой у главы. Хотя, когда в клане все решается силой, если ты проиграл, тебя не пожалеют. — Закончу дела со стариком, и приду на тренировочную площадку. Ждать не буду, так что если не найду тебя там, сразу уйду.       И уходит, оставляя кузена с информацией, которой он планировал осведомить только Наобито.       Хватка ослабевает. Наоя руки больше не тянет, смотрит исподлобья, словно ожидает подвоха, но нарывается только на обжигающую усмешку. Тоджи прямой, словно рельса, и это тоже в своей мере подкупает. Ни старшие братья, ни сестры — никто и никогда не пытался с ним даже спорить, нарвавшись единожды на презрительный взгляд и снисходительно-высокомерное отношение, все просто отступали в сторону, будто так и надо. Все, кроме кузена, за которым тянуться приходилось уже ему, желая то ли сдернуть эту клятую самоуверенность, то ли получить признание.       Наоя не хочет мириться с этой слабостью, но и избавиться от нее не может, продолжает цепляться за Тоджи, как за последнюю надежду. На что именно — этого, кажется, он и сам ещё до конца не осознаёт. Каждое сорвавшееся с чужих губ слово бьет наотмашь, отпечатывается в памяти, но сильнее всего поражает не то, с какой меткостью кузен давит на больные точки, и даже не согласие на отчаянную провокацию, а свалившаяся нежданно информация, что все — больше Наоя его не увидит. Почему — глупый вопрос. Причина настолько очевидная, что и последний идиот, вероятно, поймет.       Идиотом Наоя никогда себя не считал, но сейчас — конкретно в этот момент — почувствовал, словно его обвели вокруг пальца. Так легко и просто, всего парой фраз, которые, что самое ироничное, даже не относились к нему лично. Забавно. Сколько раз он повторял, что Тоджи не место в клане — за примером и ходить далеко не надо. А теперь ему остается только смотреть на удаляющуюся фигуру и мириться с мыслью, что сегодня — это последний раз, когда он видит кузена.       Наоя качает головой, стряхивая оцепенение. Нет. Его не должно это никаким образом задевать или волновать. Странную мысль, что теперь он действительно останется совершенно один, Наоя старается запихать куда подальше, наконец сдвигаясь с места.       Тренировочная площадка к вечеру пустеет. Наоя отмахивается от следующих по пятам слуг, уже готовится начать нарезать круги от нетерпения, но заставляет себя спокойно сесть и просто дождаться Тоджи. Если он покажет, что ранее сообщенная новость так резко его зацепила, проиграет даже вне спарринга, и это будет гораздо больнее, чем потенциальное поражение в схватке. — А я уже думал, что тебя до самой ночи ждать придётся, — он медленно поднимается, когда видит кузена, и смотрит пристально из под опущенных ресниц. — Ну и, как давно ты решил, что тебе нужно покинуть клан?       Подбирать слова Наоя не умеет, но вопрос, не приправленный тонной непомерного высокомерия, звучит почти нормально. Удивительно, но он не накидывается бездумно, не подгоняет и усилием воли сдерживает готовый вырваться поток провокаций, словно оттягивая то мгновение, когда ему придется провожать чужую спину взглядом — уже без возможности на возвращение.       Вообще-то, Тоджи планировал закончить свои дела раньше, но старик напоследок решил знатно проехаться и по мозгам, и по нервам в попытках напомнить ему о его месте. Но как-то даже не смешно, за столько лет не сменить откровенно провальную стратегию. Так что на тренировочной площадке он оказывается, когда на улице уже темнеет, и он чувствует себя утомленным одной беседой даже больше, чем десятками заказов или тяжелых битв. — Все претензии к своему старику, — он разводит руками в стороны, если проигнорировать тот факт, что он откровенно устал пересекаться с Зенин без кровавой резни, то жест вполне можно было бы рассматривать, как расслабленный. — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть терпеливым, — отмечает Тоджи, доставая из своего ручного проклятого духа катану, потому что это тренировка и смысла в оружии, наполненном проклятой энергией, он не видит. Да и будем откровенными, это еще заслужить надо. И не то чтобы Тоджи недооценивает Наою, просто знает, что отсутствие проклятой энергии в его катане будет раздражать кузена, а сдерживать свои эмоции он никогда не умел, что отражалось на его боевых способностях. Обладай он хорошим контролем, был бы сильнее. Но поучать кузена Тоджи не собирался, в конце концов, он не его учитель и не его нянька, пусть с проблемным отпрыском разбирается клан. — А мне нужно в нем быть? — уточняет Тоджи, потому что отчитываться перед Наоей — последнее, чем он планировал заниматься. Но тот не нападает, и это заставляет будущего Фушигуро задумчиво скользнуть взглядом по кузену. — Скучать будешь? И пока ты не стал отнекиваться, у тебя все на лице написано. Мы вполне можем пересечься в будущем, рано или поздно мне снова закажут кого-нибудь из Зенин, — Тоджи разминает шею, проводит практически любовно по лезвию катаны: все же, оружие давно стало одним из самых близких ему товарищей, и скептически бровь выгибает, вроде того, что ему тут спарринг предлагали, а не светскую беседу. — Как бы там ни было, мои причины тебя не касаются. Или тебе не спарринг со мной нужен был? — Тоджи прищуривается, и во взгляде ненадолго разгорается откровенное веселье, словно он о чем-то догадывается. А потом ведет плечом, потому что в традиционной одежде ему не особо удобно, кимоно и хакама не особо функциональны в реальных сражениях, хотя, пока он еще жил здесь, ни во что другое он и не одевался. Еще одно доказательство, что клан погряз в прошлом и ничего менять не хотел.       Список претензий, который Наоя готов был выставить отцу, рос еще с самого детства в геометрической прогрессии, поэтому пунктом меньше, пунктом больше — какая разница? Особым уважением, несмотря на наличие родственных связей, он никогда не проникался даже к Наобито, и на этом фоне странная привязанность к Тоджи отражается еще болезненней. А ведь он искренне считал, что подобного никогда не случится, но жизнь, как оказалось, та еще хитрая стерва.       Наоя помнит тот день, когда, наслушавшись от старших о человеке, который проживает в клане совершенно без проклятой энергии, решил лично посмотреть на несчастного, но вместо забитой, подавленной личности увидел настоящего воина. В привычную картину мира это никак не укладывалось. Его приучали к четкому разделению, но Тоджи не вписывался, и это поражало не меньше, чем его сила, которую Наоя никак не мог переиграть. — Не так и сложно предположить, что именно ты обо мне думаешь, — он провожает задумчивым взглядом блеснувшее лезвие катаны и передергивает плечами. — В этом мы с тобой похожи, разве нет? Только про тебя всегда говорили, что ты — позор клана, а про меня… — Наоя дергает уголком губ, скрывая нервозность за усмешкой. Нет никакого секрета в том, что его, мягко выражаясь, тоже недолюбливали. Одаренный, наглый, самовлюбленный, гордый, вспыльчивый — в общем, такое же бельмо, но немного иного плана. Забавно до жути. Но взять и уйти, вдохновившись вдруг примером кузена, он не может — нет уж, если потребуется, место главы клана он себе зубами выгрызет. Ему же с детства внушали: главное — сила и положение, остальное — ничто. — С чего бы я должен по тебе скучать? — Наоя вспыхивает, как по щелчку пальцев, и не отворачивается демонстративно только потому, что надо следить за катаной в чужих руках. — Не выдумывай. Это глупо.       Вообще-то, «глупо» в данной ситуации — это его попытки скалиться так же озлобленно, как и всегда, когда Тоджи буквально читает его, словно открытую книгу. Наоя одновременно раздражался и восхищался этой способностью, но сейчас любое промедление почти равносильно смерти, очередному колкому замечанию, которое обязательно достигнет цели, подобно метко брошенному кинжалу.       Оружие он не признает, предпочитая справляться с помощью техник, но пара припрятанных ножей в рукавах непременно остаются рядом. Наоя едва не сбивается с шага, натыкаясь на откровенные искры веселья в чужих глазах, и это отчего-то не злит — завораживает. — Спарринг, конечно. Что еще мне может от тебя понадобиться? — на губах мелькает шальная ухмылка. Яркая, без привычных надменных нот, но все с тем же нахальным вызовом: ну же, давай, заметь хотя бы теперь, оставь что-нибудь напоследок. Всякое терпение заканчивается. Наоя срывается с места на пересчет раз-два, отсчитывает шаги, собираясь в первую очередь выбить катану из рук. С Тоджи следует быть аккуратнее — он это помнит, но взвинченные до предела эмоции совсем не помогают. — Позору клана не может противостоять его гордость, кажется, есть над чем задуматься, — на этот раз сказанное без доли насмешки или желания уколоть, просто констатация факта, который до верхушки медленно доходит. — Но раз у тебя такое раздражающее желание поговорить, давай поговорим, — пожимая плечами, говорит Тоджи, — Схожести я не вижу. Тебя ненавидят за твоей спиной из-за страха, в моем случае неприязнь выставляют напоказ, хотя смысла нет ни в первом, ни во втором. Проблема в том, что мне плевать на отношение ко мне, а тебе — нет. Ты из кожи вон готов лезть, чтобы доказать свою значимость, чтобы если тебя не уважали, то хотя бы боялись, потому что управлять можно и через страх в том числе. У тебя в голове плотно засела шкала достойности, и все, кто ниже выдуманной тобой отметки, не имеют права даже смотреть в твою сторону, отсюда твое дерьмовое отношение к прислуге или родственникам. Хотя, как по мне, такие попытки самоутвердиться делают тебя жалким. У тебя странное желание быть предметом если не поклонения, то хотя бы восхищения, но нужно уметь признавать, что сила не всегда побеждает. С точки зрения силы, отпрыск Годжо превосходит тебя даже с незавершенными техниками во множество раз, но кланы еще не перегрызли друг другу глотки. Никогда не задумывался, почему? У тебя шоры расставлены? Или детские обиды?       Не то, чтобы Тоджи горел желанием чужим мозгоправом становиться, но если не провоцировать Наою, они тут проторчат долго, потому что он [Тоджи] обещал ему спарринг и просто уйти не мог, хотя, будем честны, при достижении критической отметки он бы наплевал на любое из обещаний отпрыску Зенин. Но когда кузен все же срывается с места, наемник не сдерживает тихого: — Ну наконец-то, — и звучит это слишком довольно и азартно, хотя исход он предполагает уже сейчас, до начала битвы. Если что-то не выходит высказать словами, всегда можно вложить в удары, в отдачу во время битвы, и Тоджи мог с уверенностью сказать, что в битвах с теми, кого презирают и кем брезгуют, так не выкладываются. Не стараются превзойти себя, поэтому бой с Наоей говорил больше о нем, чем его желчные фразы.       А еще стоит признать, техника у Наои раздражающая — ну кто бы сомневался, под стать ему ведь — и требует концентрации, но в скорости Тоджи ему не проигрывает. А дальше — вопрос опыта и контроля своего тела. У Наои с этим проблемы: делает лишние движения, тратит много сил, когда мог бы сохранить их для лучшего удара и действует слишком импульсивно, о чем Тоджи не может ему не напомнить, уворачиваясь от атаки и за заднюю часть шеи вжимая того в ближайшую стену, удерживая себя от желания за волосы схватить: — Если ты знаешь, что твой противник по скорости двигается так же, нужно действовать не так открыто и вместо гордыни включать мозг, — голос у Тоджи холодный, пока он ниже не склоняется и не обжигает дыханием чужую ушную раковину: — Давай, покажи мне свою ненависть, — в голосе скользит веселье, но Тоджи отпускает его, потому что засранец все же чему-то научился, по крайней мере, ненавистное кимоно ему поцарапали, и отходит на пару шагов, позволяя Наои напасть еще раз. Спарринг ведь предполагает обмен опытом, так что почему бы не позаниматься подольше.       Первый порыв — ощетиниться и огрызнуться. Наоя хочет оскалиться, уколоть в ответ побольнее, но только смотрит хмуро и угрюмо, прекрасно осознавая, что каждое слово кузена — просто ничем неприкрытая истина. Он не смог победить Тоджи еще ни разу, не хотел признавать собственные слабости, относился к окружающим свысока и не очень-то стремился к изменениям, привыкнув к тому, что имеется. Ни в глобальном, ни в личностном плане. Однако сейчас его буквально схватили за шкирку и ткнули носом в то, на что он упрямо не желал обращать внимания, и это все так же больно, раздражает неимоверно, но почему-то свою злость Наоя не спешит обличать в новый ворох язвительных ругательств и оскорблений — вроде как, кажется, призадумывается.       Наоя все еще оставался самовлюбленным — с точки зрения многих — придурком, спорить с которым себе дороже, потому что переубедить не удастся, а вот нарваться на дополнительные проблемы — очень даже. В целом, определение достаточно правдивое, но мало кто делал поправки на то, что критического мышления он до сих пор не лишился и, пусть со скрипом, но умел признавать правоту тех, на кого ему было не наплевать. Молча, естественно.       Вот и сейчас Наоя молчит, прикрывается своей гордостью и упорно делает вид — ладно, действительно сосредотачивается — на спарринге. Игнорировать навыки Тоджи, расслабляться — это не то, что он может себе позволить даже в тренировочном бою, но приевшиеся привычки раздражаться из-за мелочей, выпуская наружу эмоции, все равно берут верх. И все же, Наоя стойко держится, дергает плечом, когда его с размаху припечатывают к стене, и с тихим хрипом выдыхает: — Сам напрашиваешься, — конечно же, он импульсивно ведется на провокацию, губы тянет в азартной ухмылке и, кажется, совсем не расстраивается, даже ощущая крепкую хватку пальцев на шее.       Наою передергивает — вовсе не от отвращения. Желание откинуть голову назад, прижаться ближе, подтолкнуть слишком ярко отражается в глубине остро суженных глаз, и он готов злобно нашипеть уже не на Тоджи — на себя. Удивительно, что кузен не уходит, еще и подцепить пытается, играя на полностью открытых эмоциях, но Наоя честно старается держать себя в руках. — Какой же ты, — кинжал, плотно сжатый в ладони, выскальзывает из рукава и летит точно в цель, а он не останавливается, перемешивая слова с ударами. — Невозможный.       Второй кинжал проносится в опасной близости от лица. Наоя демонстративно показывает свое пренебрежительное отношение к оружию, но это не значит, что не умеет им пользоваться. Возможно, не с такой идеально отточенной техникой, как Тоджи, но довольно неплохо, чтобы отвлечь внимание во время боя, используя скорость и меткость. — Напрашиваешься ты, а я просто отвечаю взаимностью. Конечно, из глубокого уважения, — ему забавно, возможно, от этого сарказм звучит совсем беззлобно. Но такие словесные перепалки дают отдохнуть и выдохнуть после нескольких часов игр на его нервах у Наобито.       Наоя с оружием — это что-то экзотическое и новое, и почему-то из-за этого у Тоджи на губах ухмылка только шире становится. Потому что вместо бессмысленной гордыни и абсолютной самоуверенности, он изучил что-то новое для себя, изучил то, на что когда-то презрительно кривился. И просто невозможно удержаться: — Неплохо, хотя есть к чему стремиться, — это почти похвала и даже почти искренняя, если бы в их взаимоотношения вообще можно было впихнуть искренность и прочие подобные чувства. На слова он, ожидаемо, не обращает внимания, потому что его целью является чужая реакция, она куда честнее его кузена и дает намного больше информации, чем его язык. Приходится признать, что с медленными противниками, у которых лучше развита техника, куда проще, чем с резвым Наоей, которому есть, куда расти. Но его движения обычно предсказуемы, и это одна из его слабостей. Почему ему об этом не говорят в клане, он понимает: либо от бессильной злобы, либо от нежелания столкнуться с порцией унижений, либо от удручающего осознания, что людей, которых послушает этот засранец, можно пересчитать на пальцах, и это все еще не значит, что советы не будут его злить. Но Тоджи плевать, он с этой злобой сталкивался столько раз, что еще один выпад вполне потерпит, зато сколько удовольствия от смены эмоций на лице его противника.       На очередном отвлекающем маневре с кинжалом Тоджи его ловит, за запястье сжимает, давит на пару болевых точек, заставляя оружие выронить и ребром катаны в солнечное сплетение бьет: не сильно, но ощутимо. После чего быстрой подсечкой на колени заставляет опуститься и на этот раз удерживает за волосы. Черт, а это даже приятно. — Когда ты повторяешь отточенные на тренировках движения, тебя легко просчитать. Умелый противник, которого ты не убьешь за несколько минут, привыкнет к твоим движениям и подловит таким же образом, как и я. Хочешь этого избежать, выходи за свои рамки, экспериментируй. И кинжалы лучше не метать, особенно, если твой противник быстрый, потому что ты потеряешь оружие с маловероятным попаданием во врага. С их помощью можно лишить противника способности нормально двигаться, — Тоджи лезвием катаны практически невесомо проходится по ногам Наои, очерчивая несколько линий, — Ты владеешь проклятой энергией и тебе ни к чему эти знания, но тем не менее здесь располагаются болевые точки, ударив в которые можно на какое-то время лишить противника возможности ходить, — он чуть сильнее впивается пальцами в волосы, заставляя кузена немного запрокинуть голову и посмотреть на него: — Это понятно? — у Тоджи горят глаза и он даже скалится довольно, после чего все же отпускает волосы и вновь отходит на шаг. Напасть и закончить их спарринг он всегда успеет, а пока ему и самому интересно. Хотя признавать это неприятно, но скрывать очевидные факты хотя бы от себя было глупо, и он таким не страдал. — Что-то не видно с твоей стороны никакого глубокого уважения, — парирует он с ироничным смешком, и это совсем не тянет на злобную подначку — скорее уж на детскую обиду, от которой никак не получается избавиться.       Ухмылка на чужом лице смотрится так ярко, органично, что Наоя невольно перенимает азартный настрой — это действительно интересно, несмотря на то, что он Тоджи едва задевает, умудрившись потрепать, разве что, кимоно, но никак не кузена. Бесит. И в той же степени подстегивает, потому что в сравнении с учителями, которых он давно уже обошел, этот человек не молчит в тряпочку и не позволяет так легко себя переломить. Пусть Наоя никогда не признавал вслух, но возможно, что именно подобного отношения ему и не хватало: неподкупного, честного и несгибаемого. Ни для кого не было секретом, что он любил управлять, подминая более слабых волей людей, однако Тоджи — совсем другое дело.       Наоя запрокидывает голову и шипит разъяренной змеей, даже когда чужие пальцы стискивают пряди волос, а ловкая подсечка заставляет упасть на колени. Он упрямо поджимает губы, рассыпается новой порцией ругательств, но взгляд — открытый, завороженный — горит ярче лесного пожарища. Не надо долго анализировать, чтобы понять, что реакция Наои далека от привычной, и он показательно кривится, старается смотреть куда угодно, но только не на кузена, который и так читает все его реакции на раз-два. — С чего это ты вдруг решил расщедриться на советы? — голос срывается на тихий хрип, когда запутавшиеся в волосах пряди сжимаются сильнее, и Наоя откашливается, прочищая горло и, что самое удивительное, дослушивая до конца практически без тонны язвительных комментариев — только хмыкает горделиво пару раз и вскидывает упрямо подбородок, словно и не его здесь на колени буквально одним движением поставили. — Да, да, понятно. Тоже мне, нашелся непревзойденный эксперт.       Наоя все еще не умеет открывать рот без попыток сказать что-нибудь особо ядовитое, но даже столь сомнительное согласие, завуалированное под ленивую издевку, можно счесть определенным прогрессом — обычно он и не дослушивает, совсем невежливо прося заткнуться. Однако, отрицать, что Тоджи в определенных сферах осведомлен гораздо лучше, сущая глупость, а он может и был самовлюбленной и нахальной сволочью, но точно не являлся полным идиотом, который не способен осознать очевидного.       Экспериментировать. Выходить за рамки. Это не то, чему его учили на протяжении жизни, но, наверное, не случится ничего катастрофичного, если он попробует, верно? Никого, кроме Тоджи, все равно рядом нет. Поэтому Наоя не переходит к нападению, которого от него ожидают, а поднимается, отряхивает кимоно и, скрепя сердце, спрашивает: — И какие еще есть болевые точки? Ты показал те, что на ногах, но это же не все, да?       А вот этого Тоджи не ожидает, но своего удивления никак не показывает, только склоняет голову немного набок и окидывает медленно и задумчиво взглядом кузена. Думает пару секунд, после чего приходит к выводу, что даже если Наоя что-нибудь выкинет, рефлексы и инстинкты вполне смогут помочь избежать серьезных последствий для себя. А лишаться возможности потом напомнить засранцу, каким послушным он может быть, не хотелось. Хотя, будем откровенны, это не единственная причина. — Не дергайся, — предупреждает Тоджи, предварительно убирая катану в проклятого духа. Давит пальцами на грудную клетку Наои, уходя чуть ниже вправо, — Прямой удар с достаточной силой сломает неумелому противнику ребра, если сломаешь здесь, сломанное ребро может вызвать разрыв печени и внутреннее кровотечение. Без обратных техник восстановиться будет тяжело, особенно в бою, — ладонь поднимается выше, — Солнечное сплетение. Банально, но с твоим нарциссизмом вполне могу предположить, что эту информацию ты пропустил мимо ушей. Сбивает напрочь дыхание, — и Тоджи все же не удерживается и добавляет приглушенным шепотом: — И ставит на колени, но ты на себе это уже проверил, — проходится ладонями по чужим рукам, останавливаясь на сгибе, — Локти. Даже если не сломаешь кости, удар в сгиб вызывает резкую боль и оказывает влияние на мышцы. Даже если боль стерпишь, удержать что-либо в руках будет тяжело. Простая физиология, — поднимается выше и большими пальцами, предварительно отодвинув ткань кимоно, несильно давит на ключицы — Удар сверху вниз вполне может вызвать болевой шок, реакция станет хуже и можно будет применять уже более ожидаемые противниками техники. Но это несколько уязвимых участков тела. Если говорить про болевые точки, то их на твоем теле около сотни. Есть стиль боя, основанный на использовании этих точек, в качестве оружия — нукитэ, — Тоджи подносит к чужому лицу свои пальцы, — Кончики пальцев, — объясняет будущий Фушигуро, после чего проходит пальцами от ключиц практически до паха. — Только на этой линии более десяти болевых точек, и столько же вдоль позвоночника. Но даже если я тебе покажу, без практики ты это не освоишь, а из своей заносчивости и гордыни тренироваться тебе будет не с кем. Потому что данный способ боя слишком человеческий. К тому же, мало знать точки, нужно знать, как бить, ты же не хочешь во время боя сломать себе пальцы. Помимо этого одни точки расслабляют мышцы, лишая на какой-то промежуток времени возможности двигаться, другие — вызывают болевой шок, последние на противниках, натренированных терпеть боль, будут работать хуже. Интересный факт: помимо болевых точек есть точки, влияющие на человека, как влияют эрогенные зоны. Будет чертовски обидно, если ты перепутаешь их из-за недостатка знаний и практики, и вместо отказа каких-то органов, у твоего противника встанет, — Тоджи удерживает запястья Наои, следит за его реакцией и телом, если вдруг потребуется быстро уворачиваться от атаки, но голос... Голос меняется, становится чуть хриплым и глубоким, а еще веселым. Да, он немного издевается. — Чтобы понимать, что сработает на твоем противнике, нужно уметь его читать, а с твоим нынешним контролем это невозможно, — ухмылку он не убирает, но в голос возвращает привычные интонации и все же отпускает кузена, но на этот раз не отходит. Вроде своеобразной проверки: ударит или нет.       Идея все еще кажется весьма сомнительной, но Наоя упрямо поджимает губы и не двигается — только смотрит слишком уж внимательно, словно ждет подвоха. Ничего не происходит. Земля не разъезжается под ногами, небо не падает, а мир не ломается на части, и единственное, что его дергает — это непривычные ощущения. Хочется на автомате ударить, перехватить чужую руку, огрызнуться, но он со скрипом себя одергивает. Все в порядке. Ничего ужасного не происходит и, если что, он потом может просто забыть и никогда не вспоминать этот момент.       Естественно, Тоджи все показывает на нем — а на ком еще? Наоя сильно сомневается, что где-то внутри проклятого духа у кузена припрятан тренировочный манекен, и теперь это уже дело принципа. Сам попросил, так не устраивать же показательную истерику, поэтому он замирает и, глубоко вздохнув, делит дыхание на двадцать четыре выдоха — так проще сохранять невозмутимое спокойствие. Раз — пальцы касаются грудной клетки; два — он подавляет желание вздрогнуть и бросает возмущенный взгляд из-под опущенных ресниц. — Я разве просил тебя отпускать комментарии насчет моей самооценки? — вопрос исключительно риторический, шипит Наоя, кажется, уже чисто по привычке, прекрасно зная, что на Тоджи это никак не подействует. — Проверил, — это должно было прозвучать раздраженно, но голос непроизвольно сорвался на хриплый, едва разборчивый шепот. — Ничего больше проверить не хочешь?       Наоя скалится, тянет губы в шальной ухмылке и, не скрывая блеснувших в глазах искр разгоревшегося азарта, вкрадчиво припечатывает: — Впрочем, кто бы тебе позволил, — на десятом выдохе он слегка сбивается, возмущенно вскидывается, понимая, что кузен над ним издевается, и распаляется еще больше. Гордость, желание зацепить внимание, глубокий голос Тоджи с нотками веселья — все это превращается в гремучую смесь, которая вспыхивает ярче любых детских обид и подстегивает сохранять стойкость, потому что если он так легко сорвется на эмоции, точно проиграет. А он же не хочет проигрывать, верно? Не хочет. Если только совсем немного, но об этом не нужно знать даже кузену.       Слушает Наоя внимательно и, как ни странно, не спешит вцепиться в чужую глотку, стоит Тоджи убрать руки. Окидывает задумчивым взглядом, бормочет себе под нос что-то о том, что комментариев насчет собственных способностей он все еще не просил, и перехватывает запястье — не до боли, но достаточно ощутимо. — Нет ничего невозможного, — пальцы скользят выше, касаясь сгиба локтя. — Есть маловероятное, — звучит как то, во что Наоя и правда верит без нарочитой самоуверенности. — И мне хватает контроля понять, что на тебе сейчас ни один из перечисленных приемов не сработает, — он в точности повторяет чужие движения, цепляет потрепанную ткань кимоно, обводит выступающие ключицы и неопределенно поводит плечом, вроде как нехотя признавая очевидный факт.       Тоджи видит, как на чужие прикосновения реагирует Наоя, буквально чувствует, до чего тому непривычны такие касания, но все же умалчивает похвалу, решая, что это будет все же чересчур. — Кто знает, — неопределенно тянет Тоджи, хотя сомневаться в своей реакции не приходится, но чудеса случаются, и он был бы слишком глуп, если бы считал себя непогрешимым. Для него это непозволительная роскошь, если учесть, что окружающие его соклановцы выжидают мгновения, когда тот оступится, станет слишком невнимательным или расслабится, чтобы избавиться от него.       Прикосновения кузена заставляют напряженно следить за его манипуляциями, ожидая какой-нибудь подлянки, потому что это Наоя, а он за сегодня превысил, пожалуй, месячный лимит сдержанности кузена своими комментариями, которые, в силу импульсивности, его родственник не переносил на дух. Но, странное дело, ему слишком многое спускалось с рук. Очевидно, его способности играют в этом не последнюю роль, вынуждая Наою смириться с фактом, что он не самый сильный — не самое приятное открытие, но лучше это осознать в детстве, чем в будущих сражениях. — На этом спарринг можно считать завершенным? Желания нападать я у тебя не вижу, — уточняет как бы между прочим Тоджи, не дергаясь в чужой хватке и расслабленно блуждая взглядом от причудливых волос до прищуренных глаз, губ, сжимающихся в тонкую линию. Будь Тоджи чуть более снисходительным, он бы помог Наое с его внутренними демонами и противоречиями, которые тот перемалывает в себе, но он не добрый самаритянин. — Хочешь мне что-нибудь напоследок сказать? — если бы кузен посмотрел в его глаза, то осознал бы, что Тоджи все понимает. За бой реакция была слишком однозначная: так не злятся, не боятся и точно не ненавидят. Так обращают на себя внимание те, кто не привык просить ничьей помощи и кто не привык показывать свои подлинные эмоции, и он не винит его: если бы не острый язык, он бы назвал это инстинктом самосохранения.       Тоджи подчиняется сиюминутному порыву и пальцами свободной руки проходит по чужим скулам, словно проверяя что-то свое: — У тебя мурашки, — невзначай замечает он, ухмыляется и треплет кузена по волосам, и это какой-то странный жест, словно Наоя ребенок, и словно того не бесит такое отношение к себе, но сложно отказать себе в таком порыве, когда он стоит озабоченный его уходом. Пусть не сильно, но это мелькало и при их утреннем столкновении, и перед схваткой. — Не научишься врать убедительнее, и в твои слова кроме тебя, верить никто не будет. Хотя, конечно, из страха тебе этого не скажут.       Сколько Наоя себя помнит, он жил по принципу: «сделай гадость ближнему» — не самый лучший подход для того, чтобы наладить с кем бы то ни было нормальные отношения, но иначе он просто не умел. Тоджи, вообще-то, тоже не выглядит, как подарок в красивой упаковке с покладистым характером, но временами — очень редко — он задумывается о том, что сложись обстоятельства несколько иначе, они смогли бы адекватно контактировать. Но судьба перекрутила все так, как есть сейчас: Наоя тянется к абстрактным идеалам, все еще не может честно говорить словами через рот без попыток уколоть побольнее или вспышек раздражения и цепляется за клан, который и от него бы с радостью избавился, подвернись удобная возможность, потому что одна часть ему откровенно завидует, другая — ненавидит из-за излишне вызывающего поведения, но при этом боится; Тоджи — человек и буквально олицетворение всего, что Наоя долгое время пытался презирать, но не преуспел по всем параметрам.       Наоя не любит мириться с тем, что его совершенно не устраивает, но сила кузена вызывает восхищение, несмотря на то, что он каждый раз демонстративно кривит губы и вслух произносит совсем другое, и это никак не подходит под понятие «не устраивает». Он не знает, что делать со скопившимся ворохом противоречий, но и советов не просит, во-первых, язык банально не поворачивается; во-вторых, он привык разбираться со всем собственными силами, даже если придется раз двадцать подряд прыгнуть на одни и те же грабли. Взаимопомощь — это не то, что поощрялось в клане Зенин. — Разве я должен? — он не говорит ни «нет», ни «да», потому что сказать, на самом-то деле, хочется многое, но мельтешащие по кругу мысли отказываются связываться во что-то складное — то, что действительно можно было бы сказать напоследок. — Постарайся не умереть, — звучит все с теми же горделивыми нотами, словно Наоя, честное слово, великое одолжение делает, но взгляд — открытый, слегка потерянный — говорит гораздо больше, выдавая и странное сожаление, и желание вцепиться в чужую руку, но куда там — Наоя только пальцами легко сжимает плечо и стискивает упрямо зубы.       Возможно, они никогда уже не увидятся. Возможно, Тоджи отправят однажды за его головой, и это будет верх иронии. И еще множество таких же «возможно», которые никак не помогают, путаются между собой и заставляют нервничать.       Наоя замирает настороженно, ощутив легкое прикосновение к щеке, и смотрит пораженно. Зрачок неуловимо расширяется, дернувшись, и он даже возмутиться нормально не может, потому что к таким прикосновениям не привык. Он знает, как реагировать на удары и пощечины, но не на это. — Так, нечего руки тянуть, — вспыхивает он, словно подожженная спичка, и хочет ощетиниться, прикрывшись уже знакомой броней из ядовитых иголок, но получается только опустить голову, хмуро поглядывая исподлобья, и беситься удивительно тихо. — Мне это за прощальный совет, что ли, принимать? Так тебя вроде не волнует, насколько убедительно я вру.       Отчего-то сейчас соврать не выходит, но и сказать правду – тоже. Наоя определенно будет скучать.       Таким растерянным кузена Тоджи никогда не видел, и от его специфической заботы зубы сводит, потому что это так... странно? Нелепо? Незнакомо? За свое детство ему столько раз на его место указывали, и шрам этот унизительный оставили на вечную память. Чтобы он, смотря в зеркало, не забывал, кто он такой. И он не забывал, ни пока тренировался и проходил выматывающие испытания, ни пока обрабатывал многочисленные раны и ушибы. А потом, в какой-то момент, он достиг того же уровня, что и те, кто на память метку ему оставили, а после и вовсе превзошел их. Но никакого злорадства или жажды мести не было, за долгие годы боевой рутины он просто лишился эмоций и ничего не испытывал к своему клану. Хотя, к своему ли? Плевать, что про него говорят или как смотрят, плевать, если завтра в его заказе появится соклановец, а еще через пару дней он по локоть в чужой крови будет. Это безразличие избавляет от ночных кошмаров или призраков прошлого, потому что ему не совестно и не жаль, у него реальный эмоциональный уровень в повседневности не выше уровня проклятой энергии — его просто нет, потому что он и сам в каком-то смысле оружие. — Хочешь однажды сделать это самостоятельно? — уточняет он, тихо посмеиваясь, хотя понятно, слишком очевидно, что Наоя при всей его дерзости и язвительности, убивать его совсем не хочет. Наверное, даже если бы его к нему привели связанным по рукам и ногам и в руку катану дали, тот не смог бы все закончить. Хотя, пожалуй, думать так — опасно и наивно. Совсем не в духе ни их клана, ни в целом этого одинокого и озлобленного ребенка. И пальцы на плече как-то совсем иначе ощущаются, словно за него, как за спасательный круг хватаются, и он понимает. Выживать в клане Зенин — отдельная способность, потому что их клан на клубок змей походил больше, чем на презираемых ими людей.       А потом Тоджи замечает горящие щеки и опущенный взгляд, и это уже выбивает почву под ногами его сдержанности. Потому что что-то в Наое трескается и ломается, потому что, кажется, его скорлупа за один день была пробита больше, чем за всю жизнь. И Тоджи уверен, что он сейчас может сделать ошибку, что может навредить и себе, и кузену, потому что слабости нельзя показывать, а он, удивительное дело, отзывчиво, в своей манере, все карты раскрывает. — У тебя будет одна возможность меня оттолкнуть...