Треснувшие маски

— У тебя будет одна возможность меня оттолкнуть, — голос у него хриплый, но предупреждение это важное, потому что, при большом желании, сопротивление он вполне способен пресечь, и дело не только в знании болевых точек или техник боя, но и в наличии цепей, а звать на помощь Наоя не будет, в этом Тоджи был уверен. Потому что он всегда предпочитал подставиться под удары и чужие выпады агрессии, чем отречься от гордости. Поэтому он предупреждает, что отступит, и это не будет бить ни по чьей гордости, он просто сделает то, чего Наоя так по жизни ото всех жаждет: подчинится его желанию. И исчезнет.       У Тоджи наверняка холодные пальцы, как и обычно. Он вновь по скулам проходится и за подбородок заставляет посмотреть на себя, хотя хочется в волосы зарыться, заставить голову запрокинуть и открыть уязвимую шею. Но он дает ему шанс все осознать и принять решение, хотя со всеми его тараканами, выбор будет тяжелым. А потом губами к губам прижимается, проходит по ним языком, медленно, с каким-то абсурдным удовольствием, и на скулы давит, чтобы озадаченный Наоя зубы разжал и позволил языком дальше скользнуть, чужого языка коснуться, будто побуждая к взаимности, пройтись по острым клыкам, и целовать так, пока легкие гореть не начнут от недостатка кислорода.       Хотел бы — да, определенно — очень сильно хотел бы, чтобы желание убить Тоджи собственными руками перекрыло все остальное, но притворяться, плеваться ядовитыми словами и огрызаться Наоя может сколько угодно — только сути это не изменит: нет никакой ненависти и не существовало никогда. Не по отношению к этому невозможному человеку, и это иронично до боли, потому что презрение к кузену в нем пытались взрастить с детства, как и прочие качества, присущие потомку клана Зенин, но четко выверенный алгоритм где-то дал сбой. Гордостью и непрошибаемой самоуверенностью Наоя защищался от нападок, предпочитая поставить на место первым, чем выжидать удара, все еще сочетал в себе самовлюбленность вперемешку с кучей комплексов, был невыносимой заразой и, в отличие от сложившегося общего мнения, вполне умел думать головой, даже если многие вещи принимал с большим трудом.       Но сейчас, обезоруженный абсолютной потерянностью и незнакомым ощущением смятения, он не может ни отпустить очередную язвительную колкость, ни взять себя в руки, встряхнуться, развернуться и уйти, вычеркнув Тоджи из своей жизни так же, как вычеркивал остальных. В клане не принято цепляться друг за друга — это противоречит всем закоренелым наставлениям, которые крепко засели на подкорке сознания, и все же Наоя перешагивает через некоторые правила. Удивительный случай. К сожалению или счастью — время покажет — он не может вдохновиться примером кузена, отказаться от фамилии и уйти. У него нет ничего, кроме клана, похожего скорее на замкнутый вольер с дикими животными, которые только и делают, что норовят укусить побольнее. Наоя — озлобленный, дикий, готовый вгрызться в чужую глотку при первой удачной возможности, но на Тоджи отчего-то не нападает. — Что ты собрался… — фраза так и остается незаконченной. Настороженность в открытом взгляде сменяется откровенной подозрительностью, он хмурится, напрягается инстинктивно, но не дергается — только нервно поводит плечами и косится на поблескивающий в блеклом лунном свете кинжал. Ударит? Нападет? Откуда ждать подвоха?       А подвох приходит — нет, даже не так — бьет по голове и выдергивает крепкую опору из-под ног. Наоя, кажется, дышать перестает, застывая каменным изваянием под прикосновением холодных пальцев, и до него наконец доходит. С опозданием, неверием, но доходит, и легче или проще отчего-то совсем не становится. Ладонью он упирается в грудную клетку, сжимает губы, словно никак не может решиться, но поцелуй обжигает, вырывает хриплые выдохи, и это все еще кажется абсурдной шуткой, которую надо оборвать в эту же секунду, пока не стало поздно.       Одна возможность оттолкнуть.       Пальцы крепко сжимают ткань кимоно и, шумно вздохнув, Наоя рывком притягивает Тоджи ближе, с треском переламывая осыпавшиеся прахом убеждения, которые, видимо, не имели никакой ценности, как и его надуманная ненависть. Быть может, потом он пожалеет, проклянет и себя, и кузена, и весь мир в придачу, но это — потом, когда появится достаточно времени для раздумий, а сейчас есть лишь пара минут на осознание и решение. Ладони скользят по крепким плечам, дыхание сбивается слишком резко, но Наоя не отстраняется, на пробу цепляет заостренными клыками нижнюю губу, зализывает языком место укуса и бросает шалый взгляд из-под ресниц, очень вовремя вспоминая цепкую хватку в волосах. Фантомный отголосок непонятного чувства вызывает легкую дрожь, но Наоя приходит к простому, как дважды два, открытию: ему понравилось. — Так ты хочешь еще что-нибудь проверить? — он шепчет хрипло, сорвано, старается отдышаться, но хаотично прижимается губами к острому подбородку и вкрадчиво продолжает, не затыкаясь даже сейчас: — Или только на колени и умеешь ставить?       Когда Наоя ему отвечает, у Тоджи все запреты и рамки срывает, и никакими сомнениями он не страдает, он умеет вполне быстро мириться и со своими желаниями, и со своим телом. Полезная способность и привычка. Избавляет от проблем и долгих мысленных дискуссий с самим собой. А потом он чувствует, как его ближе придвигают и прижимаются, оставляя укус на губах и сразу же слизывая проступившие капли крови, и их поцелуй отдает металлом, и это кажется таким правильным, таким подходящим им обоим. А потом Наоя вновь открывает рот, и Тоджи всматривается ему в глаза и рычит в самые губы: — Черт, просто заткнись, ладно? — и губами по шее скользит, все же отдаваясь своим желаниям и оттягивая легко, без особого давления, за волосы кузена, чтобы тот не помешал ему. Оставляет легкий полуукус, удерживая себя от сиюминутного порыва впиться в сгиб плеча настоящим укусом, оставить заметные метки, но здесь, на площадке, он еще контролирует себя. Проходится языком по следу от зубов, который вскоре исчезнет, и добавляет: — Или я поставлю тебя на колени уже с другой целью, — наверное, это должно было звучать, как угроза, но Тоджи думает, нет, он практически убежден, что на коленях Наоя все же еще окажется сегодня, но не здесь. Не на этой площадке, не в пределах их клана, где у любых стен есть глаза и уши, и он нехотя, но отрывается от него и полностью из хватки выпускает. Отходит на пару шагов, губы облизывая, и глаза у него горят таким неистовым огнем, что он вполне способен сжечь все вокруг. — Сейчас ты пойдешь за мной, мы же не будем портить тебе репутацию, о которой ты так упорно печешься? — голос у Тоджи хриплый, и эти слова в каком-то смысле еще один шанс Наои сбежать, отказаться, остаться здесь. Он не дожидается чужого ответа, уходя прочь. Ближайшая квартира, коих у него в разных городах хватает для всех нужд его работы, находится в получасе от резиденции их клана на машине, так что когда кузен все же садится в машину, — обычно Тоджи предпочитал ходить на своих двух, но тут кто знает, что его дернуло воспользоваться авто, — Тоджи срывается с места и вместо положенных шестидесяти километров в час выжимает все сто двадцать. Но вряд ли ему на мозг будут капать за нарушение закона, откровенно говоря, он даже сомневается, что Наоя эти правила знает. Время на дорогу играет свою роль, за это время можно вполне себе обдумать все происходящее и принимать менее спонтанное решение, хотя Тоджи все же позволяет себе до побелевших костяшек в руль вцепиться, чтобы утихомирить желание свернуть на обочину и прямо так, в машине, скинуть весь ворох дурацкой традиционной одежды и пройтись руками по обнаженной коже, а потом и губами, и наблюдать, впитывать в себя каждый вдох и дрожь, а еще наблюдать, как Наоя постепенно сдается ему. И плевать, что он потом будет делать на тренировках, потому что без следов на коже он однозначно после этой ночи не останется, даже если очень попросит.       Квартиру Тоджи отпирает неспешно, внутрь проходит — ничего особенного в квартире нет, обстановка больше гостиничный номер напоминает, чем жилое помещение, потому что никаких личных сувениров, фотографий или прочих безделушек в доме нет. Останавливается в дверях, скрещивает руки на груди и плечом о стену опирается, напряженно и вдумчиво всматриваясь в Наою: — Проходи? — интонации у него вопросительные, потому что он не знает, что у того в голове за время их поездки могло произойти и готов ли он будет переступить порог его дома, окончательно соглашаясь на все, что Тоджи негласно предлагал.       Удивительно, но Наоя действительно затыкается — по крайней мере, временно — и этому явно способствует горячее прикосновение губ к бледной коже, на которой даже самый легкий укус отпечатывается алой россыпью, но ему сейчас откровенно наплевать на возможные следы. Тонкая ткань кимоно опасно трещит, когда он стискивает пальцы до побелевших костяшек, но не рвется, выдерживая натиск, и Наоя, поддавшись движению чужой руки, запрокидывает голову назад. Хватка в волосах уже совсем не фантомная — ее можно уловить, прочувствовать полностью, невольно подмечая, как сильнее натягиваются пряди, когда он непроизвольно дергается или старается прижаться ближе, вплотную, чтобы даже сквозь слой одежды ощущались очертания тела. — А ты попробуй, — естественно, захлопнуться и не провоцировать он не может, и сама мысль, что Тоджи вполне может воплотить свое обещание в реальность, как ни странно, вызывает не столько праведное возмущение, сколько предвкушение. Хотя Наоя уверен, что рискни нечто подобное заявить кто другой, без крови бы не обошлось, но именно кузену с рук спускалось практически все и еще немного сверху, и это при условии, что всепрощение и понимание точно никаким боком не входило в список его лучших качеств.       Наоя все еще может остаться. Помахать рукой, развернуться и молча уйти с тренировочной площадки в противоположную сторону — никто силой его за собой не потащит. Но один свой шанс оттолкнуть он уже потратил на то, чтобы семимильными шагами подойти ближе, наплевав на любые запреты и личную армаду беснующихся демонов в голове, которые подкидывали новые мысли, как горячие камни. Попытаешься дотронуться, отодвинуть назад — обожжешься. Возможно, кого-то это бы и остановило – как же, дайте отрефлексировать, подумать, взвесить за и против — да вот только Наоя живет не первый год с лютым бардаком в голове, который ни один мозгоправ не расчистит, и никакие переломанные грани не меняют озвученного ранее безмолвного согласия, поэтому он молча идет следом, садится в машину и следующие минут двадцать, неожиданно притихнув, украдкой рассматривает Тоджи, пряча взбудораженные искры огня за тенью длинных ресниц. Хочется ладонь протянуть, снова прикоснуться, содрав уже наконец кимоно, которое сейчас неимоверно раздражает, и губами прижаться к обнаженной коже, но остатки здравого рассудка нашептывают, что лезть к человеку за рулем, когда машина несется, как чертов делориан, не самая хорошая идея.       Вопросительное «проходи» Наоя сопровождает неопределенным пожатием плеч и, недолго думая, проскальзывает внутрь, машинально осматриваясь — ничего особо примечательного ожидаемо не видит. Помещение такое же аскетичное, как и сам Тоджи, но если обстановка квартиры пристального интереса не вызывает, то вот сам кузен — очень даже. Наоя виртуозно играет на нервах окружающих, любит пробежаться по самой грани, однако сейчас руки так и чешутся содрать чужие рамки, посмотреть — что тогда будет. — Надо же, — он дергает уголком губ в намеке на ухмылку, делает шаг вперед, словно бы невзначай скользнув кончиками пальцев по выступающим ключицам, и откровенно дразнится, слитным движением притираясь вплотную и заглядывая в неистовым огнем горящие глаза. — А ты у нас, оказывается, отличаешься особой сдержанностью, да? Никогда бы не подумал. — Скажи кто, что ты можешь быть таким послушным, я бы тоже не поверил, — возвращает колкость Тоджи, после чего за кимоно хватает и в стену впечатывает, вновь к губам чужим прижимаясь. Ловит рваный вдох и языком проникает глубже, сплетаясь с чужим, практически вынуждая его отвечать себе, пока его ладони полы кимоно разводят в стороны и его ладони скользят по обнаженной груди, уходят ниже, пальцами ребра пересчитывая. А потом отрывается, в губы выдыхая: — Как же приятно тебя затыкать, — усмехается, за мочку прикусывает, а потом тянет за собой в спальню, толкает на кровать, чтобы через пару мгновений сверху оказаться. И уже методичнее избавляет Наою от одежды. Видеть его такого взъерошенного, с припухшими губами оказывается на удивление приятной картиной, но он уверен, что смотреть на него после того, как он со всем закончит, будет еще лучше. Языком вдоль яремной вены проходит, уходит губами чуть правее и впивается уже настоящим укусом, пока его ладони продолжают по оголенной коже блуждать. Одна из ладоней плавно проходится по напряженному животу, ниже спускаясь, а после и вовсе под белье проникает и обхватывает член, лениво проходясь от головки до самого основания: — Какой ты отзывчивый, — с легкой ухмылкой обращает внимание Тоджи куда-то в ключицы, оставляя очередной пока не сильный укус и продолжает не особо интенсивно член ласкать, большим пальцем по головке проходить, собирая выступившую смазку, и плотным кольцом пальцев ниже спускаться. — Может проверим, насколько громким ты можешь быть? — и это не звучит, как угроза, это звучит, как самое настоящее обещание. Сомнительно, что они повторят это когда-нибудь вновь, все же, дороги у них, вероятнее всего, разойдутся, так что сегодня он планировал запечатлеть самые яркие картины с кузеном, все еще отгоняя назойливое желание руки Наои к изголовью приковать, но уязвимым он его и без обездвиживания увидит. Позже.       Тоджи раздеваться особо не спешит, зато Наою избавляет от его облачения окончательно, предвкушающе губы облизывает и скалится, склоняясь над ним. Скользит губами по его груди, языком обводит сосок, после чего зубами прихватывает и на себя чуть тянет, возвращая руку на возбужденный член. Впивается зубами в бледную кожу аккурат на пару сантиметров ниже соска, оставляя яркий укус, обводит его языком, оставляя сентиментальный поцелуй на небольшой родинке, и дальше скользит, ниже. Думает, что довести до оргазма пальцами или языком будет интересно, потому что удовольствие всегда ломает даже самых дерзких людей, и он бы не отказался взглянуть на разморенного Наою. — Если ты чего-то хочешь, ты можешь попросить, — напоминает Тоджи, опаляя дыханием пупок, а после оставляя укус уже на тазобедренной косточке, слизывая проступившие капли крови: кажется, он немного перестарался. Но он бы солгал, если бы сказал, что на него представившийся вид не производит никакого впечатления.       Наоя почти готов согласиться, что затыкаться таким способом ему тоже нравится, но озвучивать свои мысли вслух, естественно, он не собирается. Цепляется пальцами за плечи, сжимает плотную ткань кимоно в руках и тянет ближе, еще ближе, чтобы можно было соприкоснуться; целует порывисто, даже как-то отчаянно и снова впивается острыми клыками в губы, зализывает плавно укус, ощущая металлический привкус крови. Тоджи — холодный, словно покрытый арктической изморозью, но каждое прикосновение длинных пальцев к коже отчего-то все равно кажется раскаленным, вызывает волну нестерпимого жара, распаляющего не только тело, но и разум, который медленно, одну за другой, срывает заслонки и границы.       Припухшие губы алеют ярким пятном, на бледной коже отпечатывается румянец возбуждения, который скрыть не получилось бы при всем желании, но сейчас Наоя ничего скрывать и не пытается. Выпутывается из кимоно, выгибается под умелыми, будоражащими касаниями и запрокидывает голову назад, подставляя открывшуюся шею, словно безмолвно провоцируя: давай, впивайся зубами, оставь как можно больше меток. И плевать, что потом он несомненно будет возмущаться, закрывая темнеющие следы плотным слоем одежды — это будет после.       Гортанный стон, сорвавшийся с губ, разрывает тишину. Наоя машинально закрывает рот ладонью, распахивает глаза ошалело, будто поверить не может, что этот звук издал именно он, но вот Тоджи снова кусает, покрывает россыпью поцелуев обнаженную кожу, и из горла вырывается еще один приглушенный хрип, перетекающий в несдержанный стон. Наоя замирает на краткое мгновение, дышит сорвано, но растерянность в полностью открытом взгляде сменяется лукавыми искрами. — Давай проверим, — шепот вкрадчивый, едва разборчивый. Он путается пальцами в волосах, сжимает растрепанные пряди несдержанно и тянет на себя, легко приподнимаясь на локтях. Губы скользят по виску, невесомо касаются уха, и эта легкая ласка остро отражается на контрасте резкого движения бедрами. Наоя толкается в чужую руку и стонет уже нарочито протяжно, громко, совершенно не беспокоясь о том, что голос непременно охрипнет — это совсем неважно. Хочется Тоджи раззадорить, раздразнить сильнее, увидеть откровенную реакцию, снова прижаться с поцелуем.       Наоя падает на спину, ломано прогибается, сжимает покрывало в кулаке до побелевших костяшек, но смотрит на кузена прямо, хрипит, интересуясь: — Так достаточно громко? — ему кажется, что все — сгорит сейчас, потому что прикосновений одновременно слишком много и непозволительно мало. — Или предложишь петь тебе серенады всю ночь?       Это определенно то, на что он готов согласиться — конечно же, не вслух. И черт бы с ним — с сорванным голосом. Тоджи кусается, оставляя алые пятна крови, сжимает пальцами возбужденный член, целует попеременно, а Наою буквально выламывает, но попросить — это что-то выше его сил, нет, он не сможет. Не сможет ведь, верно? — Да ты издеваешься… — он шипит, едва не срывается на нетерпеливое хныканье, но упрямо кусает губы и зажмуривается. С просьбами у Наои все еще не клеится, слова никак не складываются во что-то связное, мечущийся взгляд цепляется за пояс чужого кимоно, а в голову приходит мысль, от которой он вспыхивает ярче сверхновой, осознавая, что о таком попросить точно не получится.       Желание пересиливает принципы. — Ты мог бы… — Наоя запинается, вздыхает глубоко и чертыхается себе под нос, рывком стягивая несчастный пояс, и вытягивает сомкнутые запястья, проговаривая почти скороговоркой. — Просто свяжи.       На мгновение, на одну долю секунды, но Тоджи теряется, потому что искренне не ожидает, что Наоя может попросить связать его. Он вполне ожидал какой-нибудь резкой шутки или просьбы заменить пальцы на члене языком или губами, но, черт, связать... Он смотрит выжидающе пару секунд, — вдруг шутит? — но берет пояс и чужие запястья обматывает, заводит руки за голову и незамысловатым узлом к кованому изголовью привязывает. После чего довольно, словно налакомившийся кот, облизывает губы и как-то совсем дико ухмыляется, ладонями по ребрам проходясь до самой талии. — Какой ты... приятный, когда такой податливый, — шепчет в губы за миг до того, как впиться в них грубым поцелуем, досконально исследовать чужой рот языком и вынудить соперничать с собой за право властвовать. А потом влажным лбом ко лбу прижимается, в глаза всматриваясь. — Но когда ты дерзишь и скалишься, становишься таким горячим, — Тоджи спускается к его шее, продолжая осыпать ее поцелуями и укусами, изредка обжигая влажную кожу горячим дыханием. — И хочется довести тебя до срывающегося голоса, — он ускоряет движения рукой, не забывая ласкать пальцами головку. — До тихих мольб, и плевать, будешь ты просить не останавливаться или наоборот шептать, что больше не можешь, — и зубами сосок обхватывает, языком по нему проходится, ладони меняет, продолжая активно надрачивать, пока влажной от чужой смазки ладонью ниже скользит, по узкому входу ведет, кружа рядом пальцами, но пока не толкаясь внутрь. — И в постель тебя вбивать, за каждое дерзкое слово оставляя на тебе следы зубов или ладоней. Хочешь, чтобы тебя выпороли? Оставили на твоей коже росчерки алых полос. Или на бедрах яркие следы от пальцев, — у Тоджи стоит так, что ему и самому отчасти больно, и от одежды избавиться хочется дико, а еще для продолжения ему нужна нормальная смазка, иначе им обоим этот опыт не понравится. Поэтому нехотя, оставляя смазанный поцелуй над пупком, Тоджи встает и выходит из спальни, по звукам, уходя в ванную. Возвращается он с бутыльком массажного масла, бросает на постель рядом с Наоей, после чего скидывает с себя кимоно и хакама, оставляет всю одежду на полу, позволяя любопытному взгляду цепляться за росчерки шрамов по всему его телу, а их у него предостаточно. Что-то от соклановцев досталось, что-то — от многочисленных заказов или врагов.       Он возвращается на кровать, садится между чужих бедер, за щиколотки подтягивая того ближе к себе, заставляя руки над головой сильнее вытянуть. Льет прохладное масло намеренно на возбужденный член, наверняка, даже такая стимуляция рваные выдохи вырвет из чужой груди. И одной рукой берет тот же темп, что и ранее, а другой к напряженному отверстию спускается, масло вокруг растирая, а после и одним пальцем внутрь проникая: плавно, медленно и до конца. И двигается на контрасте: слишком медленно пальцем и весьма резво рукой. Соскальзывает с крепкого ствола на мошонку, в ладони легонько сжимает, поглаживает, пока обратно не возвращается. — Есть ли у тебя еще какие-нибудь пожелания, пока я готов их выполнять? — уточняет Тоджи, пока все же не перемещается чуть дальше, над ним склоняясь, и не обхватывает головку губами, параллельно вводя второй палец внутрь, методично и размеренно растягивая мягкие стенки. Щедрый со своими партнерами Тоджи не особо часто, но тут делает скидку на родство — черт, конечно же это вообще ни при чем. Словно одна фамилия что-то меняет в их отношениях, — и на то, что полностью расслабится тот после оргазма, а значит и подготовить безболезненно его можно будет окончательно после.       Свою просьбу Наоя больше никак не комментирует, не уточняет и не собирается повторять, но смотрит прямо, не отводя ярко разгорающегося взгляда. Когда Тоджи наконец перетягивает запястья поясом — не до нестерпимой боли, но достаточно ощутимо — и крепит узел на изголовье, он только хрипло выдыхает, невольно кусая раскрасневшиеся губы, и ухмыляется с откровенным вызовом, словно и не его здесь связали, дергает инстинктивно пару раз руками на пробу. Вообще-то, при необходимости или особо сильном желании он может без затруднительных проблем выпутаться, но пока не видит смысла, потому что кузен выглядит до невозможности довольным, разглядывает с диким огнем в глазах, трогает бесстыже, заставляя прогибаться под прикосновения широких ладоней, и это действительно приятно.       Ограниченность в движениях ни капли не мешает впиться остервенело в чужие губы, проталкивая язык, кусаясь — так, чтобы алеющие следы отпечатались кровавыми каплями. Им же обоим это нравится: сцепиться за право вести, даже если и так все очевидно; провоцировать, отпускать подколки, отметить яркими пятнами, чтобы потом, когда они разойдутся по разные стороны, воспоминания всплывали волнующими вспышками. — Так у тебя пунктик на дерзость? Никогда бы не подумал, — Наоя дышит хрипло, рвано, но все равно продолжает говорить, словно желая раздразнить еще сильнее. — Или тебе настолько пришлось по вкусу меня затыкать? Раньше ведь никогда не получалось, какая жалость, правда?       Нахальная улыбка стирается с лица, стоит только Тоджи крепче сжать возбужденный член, размазывая выступающую смазку, и Наоя захлебывается протяжным стоном, запрокидывает голову и выгибается, подставляясь под пальцы, укусы острые, чередующиеся с поцелуями, которые остаются на коже такой же россыпью следов — просто незримой. Взгляд — шальной, чуть расплывчатый — цепляется за движения чужих губ. Он слышит каждое слово, раскаленной росписью отпечатывающееся в сознании, и хрипит нетерпеливо: — А ты попробуй, — Наоя шипит, подобно дикому коту, вытягивает ногу и, не скрывая откровенно наглой усмешки, будто невзначай легко надавливает стопой на выпирающий член, скользнув по бедру — ему не нужны руки, чтобы дотянуться до Тоджи. — Давай. Оставь следы, которые не сойдут еще несколько дней, заставь меня сорвать голос, стонать, просить и забыть все, кроме твоего имени, — шепот сбивчивый, искушающий, потому что тормозов у него не водится, и Наоя их обоих подталкивает к бездонной пропасти. — Или не сможешь?       Вопрос риторический. Сомневаться отчего-то не приходится — сможет, но он все равно не упускает возможности подразнить кузена, вытягивается лениво на постели и ждет, исключительно из принципа демонстративно не показывая, что готов сгореть от возбуждения. Но удержаться от заинтересованного взгляда не может, рассматривая Тоджи без всякого стеснения, когда тот возвращается, отмечает росчерки шрамов и ловит себя на странном желании потрогать, провести пальцами, возможно, даже расспросить, какой и откуда взялся, но это уже явно лишнее.       Наоя приглушенно стонет, дергается, когда прохладное масло стекает по члену, и честно пытается не усложнять процесс, невольно шире разводя ноги. Проскользнувший внутрь палец заставляет зашипеть, но нестерпимой боли не вызывает, и он только вздыхает шумно, давясь очередным стоном. Возбуждение ни на секунду не затихает, напротив, кажется, накатывает с новой силой, из-за чего Наою открыто потряхивает и выгибает ломано. Хочется больше, ярче, и он непроизвольно дергает руками, натягивая тонкий пояс, бедрами толкается, подставляясь под жаркие прикосновения. — Есть. Захлопнись, не сдерживайся и возьми меня наконец, — звучит совсем не грубо — скорее нетерпеливо. Наоя задерживает дыхание, когда чужие губы плотно обхватывают головку, и снова срывается на тягучий, протяжный стон. Он не замечает, как второй палец проталкивают внутрь, но легче не становится — ощущения обостряются с каждой секундой, доходят до крайности, а он только и может, что подталкивать бедрами, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться плотнее, потому что он уже на пределе. И плевать, как это выглядит — Наоя готов кончить от языка и пальцев, поддавшись нестерпимому удовольствию, поддавшись желанию Тоджи.       Тоджи в ответ на дерзкие слова кузена, плотнее губы вокруг члена сжимает, но не сильно, в конце концов, он вполне осознает, насколько чувствителен член и что даже в качестве наказания зубы лучше не использовать. Можно переборщить, и ни один контроль не поможет. Но Наоя слишком смелый и раскрепощенный, а еще его слишком пронимает от грубости и жесткости, и это напоминает какую-то странную реакцию замещения: вместо заботы и поддержки с самого детства фальш и боль, не удивительно, что он вырос таким ублюдком. Других в Зенин просто не воспитывали. Другие их клан покидали, хотя воспитание без последствий не проходило.       А вот сдерживаться и впрямь становится сложнее, особенно, когда ему карт-бланш на все выдали с щедрой императорской руки. Впрочем, тут Тоджи утрирует: во-первых, Наоя ничуть не скрывает своего желания: ни словами, ни телом; во-вторых, на одолжение его слова не похожи даже отдаленно, скорее на нетерпеливую просьбу и жажду новых ощущений. И не то, чтобы ему не нравилась идея прямо сейчас надавить головкой на смазанное маслом кольцо мышц и глубже проникнуть, просто больно будет им обоим, потому что первой реакцией на острые ощущения будет напряжение мышц, а чрезмерное давление и без того узкого прохода будет сказываться на самом Тоджи.       Поэтому он рычит, с силой впиваясь пальцами одной руки в бедро Наои: наверняка потом синяки останутся, и вибрации от его рычания определенно по члену проходятся в качестве дополнительной стимуляции, и Тоджи даже по пульсации предугадывает скорую разрядку кузена. Вот только за дерзость нужно платить соответствующе, поэтому перед самым пиком он отстраняется, плотным кольцом пальцев у основания члена останавливается, мешая кончить, пока оставляет укусы на внутренней части бедер и вводит третий палец, оглаживая изнутри стенки, лаская их и максимально подготавливая к предстоящему, щедро маслом смазывая. — Какой ты чувствительный, — без насмешки или иронии, обычная констатация факта. И когда он понимает, что помешал достичь оргазма, убирает руку с чужого члена, удовлетворенно облизывая губы и совсем по-кошачьи глаза прищуривая: так хитро и властно, а еще до невозможности дико.       Заставляет Наою на живот перевернуться и на колени встать, но голову от подушек поднять не позволяет, за шею к постельному белью прижимая. Черт, и впрямь так по-животному, осталось только зубами в загривок впиться. И Тоджи вполне осознает, что с перекрещенными руками не шибко удобно в такой позе находиться, но на грубость отвечают грубостью. И он со всем возможным злорадством оставляет громкий шлепок на чужих бедрах, с каким-то особым удовольствием рассматривая алый отпечаток своей ладони.       Сексуально, однако.       Но стоит признать, чем больше он изводит кузена, тем больше мучает и себя тоже: член болезненно дергается, и коснуться себя хочется, но их игра слишком интересна, чтобы отвлекаться. И Тоджи пахом в бедра чужие вжимается, и член его по мошонке, а после и по члену Наои скользит, размазывая предэякулят по разгоряченной коже, пока возвращает три пальца внутрь и активнее ими двигает, скрещивая или, напротив, чуть раздвигая их внутри. И не без тихого смешка оставляет еще один шлепок на противоположной стороне бедер. Для симметрии, конечно. Но после ладонью вдоль позвоночника скользит, склоняется ближе и под лопатками укусы оставляет перед тем, как все же вернуть пальцы на шею Наои — они там так приятно смотрятся. Правильно.       Когда терпение все же начинает трещать по швам, Тоджи пальцы вынимает, вновь льет масло сначала на свой член, после — вновь на разработанное колечко мышц, и головкой ко входу прижимается, медленно толкаясь внутрь. Там туго и горячо, поэтому он не торопится, поэтому успокаивающе большим пальцем тазобедренную косточку поглаживает, а после ладонь на член Наои перемещает, лаская его и создавая контраст между удовольствием и возможным дискомфортом в перемешку с болью. — Черт, — сдавленно шипит Тоджи, губами к плечу кузена прижимаясь.       Наоя впервые затыкается сам, будучи не в силах связать между собой предложения, и только стонет громко, размыкая припухшие губы, на которых остались подсохшие капли крови, дергает руками, сильнее натягивая сплетенный узел. На запястьях потом наверняка отпечатываются синяки, на теле — алые полосы и следы от многочисленных укусов, но именно это и кажется правильным, вписывается в привычные рамки, в отличие от нежности и ласки, которые определенно поломали бы его сильнее, чем любая возможная боль, потому что Тоджи правильно подметил — он чувствительный до невозможности во всех смыслах этого слова. Наою выламывает нестерпимое удовольствие, перетряхивает, ломая всякие границы, и подчиниться сейчас — все так же правильно, приятно.       Горячие губы на члене, давление пальцев, растягивающих мягкие стенки — все это заставляет захлебнуться очередным протяжным, хриплым стоном, который разносится по комнате. Горло слегка саднит от перепада таких тональностей, но он и не замечает этого, двигает бедрами, словно желая глубже насадиться на длинные пальцы, и почти скулит, когда кузен уверенно перехватывает член у самого основания, не позволяя кончить. Наою откровенно потряхивает, едва не подкидывает на постели, а он только и может, что отчаянно кусать губы и разъяренно шипеть. — Да ты издеваешься! — голос срывается на шумный хрип, вырвавшийся из грудной клетки, и он ловит этот лукавый, властный, немного дикий взгляд, от которого невольно дыхание перехватывает. Наоя зажмуривается на краткое мгновение, но легче не становится, напротив, ощущения обостряются все сильнее и каждое прикосновение, укус, оставленная Тоджи метка отпечатываются на обнаженной коже раскаленными следами.       Пояс натягивается сильнее, пережимает запястья, когда его ставят на колени и впечатывают лицом в подушки, но это неудобство он вполне может пережить, можно сказать, не обращает особо пристального внимания, ломано прогибаясь и испытывая какой-то отдельный спектр изощренного удовольствия, стоит чужим пальцам сжаться на шее. Капли вязкой смазки опадают на постель, Наоя снова стонет — громко, почти умоляюще — и крупно вздрагивает от хлесткого шлепка, но все равно подставляется под руки, шире разводит бедра и, вскинув голову, медленно оборачивается, окидывая Тоджи абсолютно поплывшим взглядом из под тени ресниц. — Пожалуйста… — тихая просьба срывается с губ непроизвольно, он заливается краской стыда, но не жалеет, что рот открыл, потому что податливость с его стороны, видимо, срывает кузену все планки не хуже уже знакомой дерзости. Наоя неразборчиво выстанывает что-то еще, тянется за прикосновениями, безмолвно выпрашивая протолкнуть пальцы глубже, сильнее, и содрогается от очередного шлепка. Бледная кожа горит, покрывается алеющими пятнами, постепенно проступающими разводами синяков, и он даже примерно не может представить, сколько потом насчитает оставленных Тоджи следов и как будет их закрывать одеждой, прячась за кимоно от любопытных глаз, но возможно — только возможно — ему впервые искренне наплевать на то, что в представлении окружающих на нем появится еще одно несмываемое пятно в виде связи с кузеном, даже если этот раз будет единственным в качестве исключения.       Наоя вновь чувствует крепкую хватку на шее, скольжение члена по разгоряченной коже, хочет притереться ближе, вплотную, изводится весь до предела и сдавленно стонет. Не почувствовать чужое возбуждение просто невозможно, в особенности, когда Тоджи наваливается сверху, прижимается и кусает, наверняка запечатляя еще пару отпечатков. Масла, кажется, слишком много, оно стекает по внутренней стороне бедер, пачкает все вокруг, но он понимает, что так надо — проще будет им обоим. Наоя старается расслабиться, зубы стискивает от дискомфортного ощущения, но не отстраняется и замирает, несколько долгих секунд просто привыкая к чувству заполненности. Невесомое поглаживание неуловимо успокаивает, позволяя вздохнуть свободнее, а касание к члену и вовсе заставляет забыть про чуть саднящую боль. — Тоджи-и, — звучит протяжно и хрипло, он и сам не сразу признает собственный голос, когда зовет кузена по имени и осторожно толкается бедрами, гортанно застонав. — Двигайся.       У Тоджи дыхание тяжелое, и наверняка Наоя это замечает, когда он так к нему прижимается. Но он дает время привыкнуть, ждет заветных слов или движений бедрами, но он совсем не думал, что от стонов кузена его контроль будет, подобно песку, сквозь пальцы уходить. Он медленно бедрами назад подается, чтобы после этого одним толчком внутрь войти и кожей о кожу удариться. И этот толчок распространяется приятной дрожью и мурашками по телу, заставляя Тоджи и самого тихий рык издать и оставить пару смазанных поцелуев вдоль позвоночника, пройтись языком от одной родинки к другой, словно рисуя линии незамысловатых созвездий. Ласки члена ладонью продолжает, постепенно ускоряя движения, не выходя полностью, а останавливаясь на небольшой амплитуде толчков, потому что так куда проще вбиваться жестче.       А потом у него в руках тонкий кинжал оказывается, сталь наверняка холодит шею, лезвие по адамову яблоку проходит: практически невесомо, аккуратно, без вреда для кожи, но Тоджи уверен, что такая неожиданная близость оружия может напрячь. — Боишься? — шепчет рядом с ухом Наои Тоджи, прикусывает зубами мочку, а после языком к шее спускается, продолжая незамысловатый путь кинжала ниже, по соску острым кончиком проходит, но отводит лезвие достаточно, чтобы не поранить кузена на очередном толчке. И это помогает ему сохранять хоть какие-то остатки концентрации и не сорваться на животный секс, хотя одного взгляда на тело Наои хватит, чтобы спутать их секс с ожесточенной битвой.       Ведет лезвие к спине — так контролировать оружие легче, так он может видеть его, но на слишком рваном толчке все же случайно, пусть и не сильно, но царапает бледную кожу, и языком сразу же выступившие капли крови слизывает, покрывая пострадавшую кожу поцелуями, и для контраста чувствительную головку поглаживает большим пальцем, мягко и осторожно, спускается пальцами по пульсирующему стволу к мошонке, легонько массируя ее и как-то странно извиняющимся тоном шепчет в затылок: — Ты слишком сладкий, просто невозможно удержаться, — откладывает лезвие на постель только затем, чтобы за волосы голову Наои набок повернуть и впиться очередным поцелуем в искусанные губы, хотя в такой позе это не особо удобно, зато проще к первому проникновению привыкнуть. И движение руки на члене ускоряет, чтобы все же довести до оргазма кузена, продолжая вбиваться в податливое и разгоряченное тело.       Каждый новый толчок сопровождается протяжным стоном, у Наои голос срывается окончательно, но просто замолчать — нет, это выше его сил. Не так и сложно заметить, как остро реагирует кузен на сорванные с губ хриплые выдохи, гортанные звуки, выбивающиеся из саднящего горла, и это только подстегивает к нежданной отзывчивости, потому что видеть такого Тоджи — полностью открытого, с сорванными планками — какая-то отдельная воплотившаяся мечта, о существовании которой он и сам догадался ровно в эту же секунду, едва не заурчав приглушенно от смазанных поцелуев, заметно играющих на контрасте с несдержанными укусами, отзывающимися легкой болью вперемешку с нестерпимым удовольствием, и короткими, но жесткими, быстрыми толчками, выбивающими остатки воздуха из легких.       Прикосновение холодного лезвия заставляет инстинктивно дернуться и, замерев, настороженно проследить за движением чужой руки, сжимающей кинжал. Когда до Наои, наконец, доходит, что резать глотку никто ему не собирается, он снова расслабляется, но внимательного взгляда все равно не отводит, кусает губы и непроизвольно запрокидывает голову, стоит блестящей стали пройтись по адамову яблоку — это не пугает, но определенно будоражит. — Нет, — звучит на грани слышимости, но достаточно уверенно. Наоя немного напряжен, взволнован, но точно не боится — только дышит сбивчиво, срывается на очередной судорожный стон, плавным движением прогибаясь, подставляясь под острие кинжала, словно провоцирует безмолвно: давай же, попробуй, надави сильнее, оставь на коже алые полосы царапин. И именно эта провокация отдает чем-то диким совсем, животным, почти безумным, потому что они оба в своей степени однозначно повернутые.       Наоя шипит и скалится остервенело, когда лезвие все же скользит по спине, явно хочет припечатать кузена парой особо ласковых, но только глухо стонет, чувствуя прикосновение языка к чувствительной сейчас до предела коже, и толкается в чужую руку. Пальцы оглаживают член, проходясь по всей длине, размазывают выступающую смазку, а он захлебывается еще одним стоном, неразборчиво просит — не понять, что именно, но вкрадчивый, все тот же нахальный тон с отчетливыми умоляющими нотками наверняка должен подействовать на выдержку Тоджи, которая и так разошлась по швам. Про свою выдержку Наоя вообще не думает — она напрочь порвалась в клочья. — Я же говорил тебе не сдерживаться, — пожалуй, это можно перевести, как «всё в порядке», потому что он не знает, как еще реагировать на это странно извиняющийся тон, и жмурится довольно, когда кузен хватает его за волосы, прижимаясь с поцелуем. Наоя на этот раз укусить не пытается, оттягивает легко нижнюю губу, кончиком языка плавно скользит и шало смотрит из под опущенных ресниц. Никто на этот раз не останавливает, напротив, движение чужой руки ускоряется вместе с толчками, и он стонет протяжно сквозь поцелуй, чувствуя, как оргазм растекается по всему телу.       Ощущая на руке липкое и вязкое семя, Тоджи на пару мгновений останавливается, давая насладиться оргазмом дрожащему от переизбытка чувств кузену. После чего медленно выходит из него, параллельно руки от кованого изголовья освобождая, после чего настойчиво тянет Наою на себя, поворачивая того к себе лицом. Приподнимает за бедра, вновь насаживая на свой член, и за пояс руки его за спиной держит, рассматривая на пару сантиметров возвышающегося кузена. И после оргазма он кажется совсем другим человеком: раскрасневшийся, жадно ловящий ртом кислород и так отзывчиво поддающийся на каждое движение Тоджи — совсем не то, что ожидаешь увидеть от Наои Зенин. Хотя язык все такой же острый и дерзкий.       Тоджи оставляет очередной шлепок на поджарых ягодицах, нетерпеливо бедрами впечатывается в чужие и довольно рычит: — Двигайся, детка, — губы наемника знакомая ухмылка обжигает, и он склоняется к призывно торчащим соскам, языком их обводя и уделяя особое внимание былым укусам, уже ярко зияющим на бледной коже. Рядом наверняка еще с десяток новых укусов и следов от его пальцев останется, каких-то излишне собственнических, диких. И Тоджи вполне осознает, что после оргазма все тело чересчур чувствительное, что удовольствие может быть болезненным, что каждое движение внутри жаркого тела крупной дрожью пробивает, и отчего-то он думает, что если у Наои глаза слезиться начнут, он трахнет его на всех возможных поверхностях в его квартире. И как тот потом обратно добираться будет с саднящей задницей и помеченным телом, он понятия не имеет, хотя не то чтобы он откажет ему в отдыхе и сне после их игр.       Тоджи поднимается к ключицам цепочкой мелких поцелуев, и выше по трахее двигается, пока не впивается грубым укусом почти у самого подбородка — такой след ни одно кимоно не скроет, и примерно с тем же успехом он мог взять его на тренировочной площадке. Но кузен сам виноват, не стоит столь легкомысленно бросать ему приказы «не сдерживаться», так что пусть принимает весь груз ответственности на себя, равно как и возможные последствия.       Несмотря на свои слова, Тоджи все равно ему помогает, сам за бедра одной рукой приподнимает, не давая достаточного времени в себя прийти, и он чувствует, как Наоя пачкает ему живот спермой, но это совершенно не мешает и не вызывает никаких противоречивых чувств. Ему просто приятно, и он и сам к своей разрядке приближается, поэтому он зарывается пальцами в чужие волосы и заставляет голову запрокинуть, шею себе освобождая. Впивается зубами в плечо до крови и кончает внутрь, не сумев совладать с сокращающимися мышцами Наои, которые так отчаянно сжимали его член. Коротко дергает бедрами еще пару раз и останавливается, не собираясь выходить, пока вся сперма внутри не окажется.       Что уж там, чертовы фетиши.       После оргазма Наою крупно потряхивает, он отдышаться никак не может, зажмуривается до ярких пятен перед глазами и сжимает чужой член внутри, потому что напряженные мышцы никак не расслабляются — это все слишком жарко, близко, приятно, просто слишком до невозможности. Тяжелое дыхание Тоджи смешивается с его собственным — таким же хриплым, сорванным, абсолютно бесконтрольным, и Наое в какой-то момент кажется, что он просто задохнется от переизбытка ощущений, захлебнется стонами, но все равно податливо тянется вперед, когда широкие ладони крепко обхватывают бедра, послушно вытягивает руки и смотрит на кузена ярко горящим взглядом. Лицо у него наверняка сейчас тоже горит, щеки обжигает алой краской, которая отчетливо видна на бледной коже, как и многочисленные следы от укусов вперемешку с синяками.       У Наои чувствительность обостряется в разы, каждое прикосновение отражается болезненным удовольствием, но ему все еще приятно до одури, на губах усмешка шальная, а движения бедрами — резкие, порывистые — и он сам насаживается на член под пристальным, немного диким взглядом Тоджи. Толчки сопровождаются непрерывной дрожью, хриплыми стонами, которые перетекают в неразборчивые просьбы. Наоя не просит остановиться — нет, он хочет сильнее и быстрее, и плевать на слезящиеся глаза, на то, что он такой открытый сейчас, раскрасневшийся, растрепанный, нахальный, но явно не тот «идеальный мальчик», цепляющийся из последних сил за вбитые в голову принципы, которым он всегда пытался казаться перед кузеном, потому что ни о каких рамках и границах он просто подумать не может, прижимается ближе, толкается бедрами и не отводит упрямо затуманенного влагой взгляда. — На меня смотри, — захлопнуться и не дерзить он не может чисто физически. Пусть только на одну ночь, но Наоя эгоистично желает целиком и полностью забрать внимание Тоджи исключительно для себя, отзывчиво подставляет горло под укус и в очередной раз протяжно стонет, откровенно наслаждаясь нестерпимым удовольствием, отголосками боли и собственническими порывами, которые не заметить нельзя даже при всем желании. Наоя должен взбеситься — в теории — но ему неожиданно нравится, и скрывать это он не собирается, тянется сам за поцелуем, впиваясь в чужие губы коротким поцелуем.       Тело просто выламывает, Наоя чувствует вязкую смазку, чувствует рваные, ускоряющиеся толчки, сжимается, будучи не в силах сдержать сокращение мышц, и запрокидывает голову назад, сдавленно зашипев от острой вспышки боли — кусается Тоджи без всякой сдержанности, как и за волосы тянет, но все это только изводит до предела. Сперма заполняет изнутри, медленно стекает по бедрам, и он открывает было рот, явно собираясь отпустить очередной комментарий особой ядовитости, но только выдыхает шумно и, дернув руками, перекидывает через шею — связанные запястья никак не мешают ему взять кузена в своеобразный захват и скользнуть губами по подбородку. Совсем разморенный, Наоя удивительно тихий и молчаливый, даже шевелиться не может, но на одном сплошном упрямстве пытается приподняться и хотя бы на постель скатиться.       Тоджи за потугами обессиленного кузена наблюдает с едва заметной полуулыбкой и, сжалившись над родственником, помогает ему, за бедра придерживая и на постель заваливая. Нависает над ним пару мгновений, оставляет практически невесомый поцелуй в уголке губ, после чего отстраняется, спиной к Наое садится и волосы себе пятерней ерошит.       Что дальше — вопрос отличный, но думать над ответом сейчас отчего-то совсем не хочется.