Дом Ишу

      Ночью, когда солнце сходит с неба, а стрелка на старинных прогнивших часах делает полный оборот, горе, горюшко тому, кто места укромного сыскать не сможет. Коли ты по этому миру ножками перебирать способен, видеть его, слышать, нюхать и трогать можешь, укрыто в тебе зло. Зло маленькое, едва уловимое. Такое, словно в бочку с водой чернилами капнули.       Коли есть в тебе зло, Ишу тебя отыщет. Каким бы малым ни было твоё зло, каким бы ничтожненьким, убогиньким оно ни было, Ишу поймает и сожрёт. Со всеми потрохами сожрёт. Ничегошеньки не оставит. Ишу наказывает. За жизнь твою тебя наказывает. И нас наказывает. Всех наказывает.       Но, не ненавидит нас Ишу. Любит. Дом его — наш дом, еда его — наша еда. День ото дня, кормимся мы за труды его, мир постигаем, солнышком любуемся, воздухом чистым дышим, птичек слушаем. Пускай, порочны мы и помыслами грязны, Ишу играет с нами. И кто игру его выиграть способным будет, дом Ишу покинет, и сам подобным ему станет.       А тот, кто злу своему поддастся, кто гнева Ишу не избежит, кто в чреве его окажется — вечность во тьме проведёт, боли страшные испытает, голод ему наказанием станет. И память о сих несчастных стёрта будет. Ибо нет таким места в доме Ишу. Нет таким места.

***

      Через широкое окно, с трудом пробивался солнечный свет. И нет, занавесок на окне не было. Стекло было настолько грязным, что не пропускало холодные лучи этого неестественного, неприятного солнца. Комната была едва освещена. На деревянном, скрипящем от каждого движения полу, лежал серый пыльный ковёр. На нём едва можно было различить примитивный рисунок, состоящий из пересечения линий и многоугольников.       По всей комнате были разбросаны игрушки. Старые, поломанные, грязные и уродливые игрушки. Словно мастер, который их делал, ненавидел свою работу, желая сделать как можно более гротескные пугающие образы. Куклы с изуродованными лицами, кто без глаз, кто без рта. Деревянный конь со свёрнутой непропорционально большой головой, машинка, больше похожая на приспособление для пыток.       Помимо игрушек, в комнате стояло пианино. На нём не хватало нескольких клавиш из второй октавы. Сам корпус инструмента давно потрескался, а местами дерево уже начинало гнить. Лак давно слез, оставшись лишь местами. Пианино было похоже на труп умершего, который постепенно отдавал свою плоть земле, гнил и разлагался.       Под потолком висела люстра. Она уже давно не светила, а была лишь напоминанием о том, что некогда в этом доме был свет, была жизнь. Теперь же она бесполезно болтается под потолком, норовя вот-вот упасть и проломить собой прогнивший пол.       У одной из стен стояла кровать. На ней не было ни матраса, ни одеял, ни подушек. Остался только деревянный каркас. Такой же угрюмый и бесполезный как и все остальные вещи в этой комнате. Никто на этой кровати больше не спал.       Среди всего этого запустения и грязи лежало маленькое худое тельце. Одето оно было в истёртую серую юбку и выцветшую розовую рубашку, у которой не хватало нескольких нижних пуговиц. Грязные засаленные русые волосы спутались, тонкие ссохшиеся губы потрескались, а в серых маленьких глазах не было и капли воли к жизни.       Тельце лежало посреди комнаты безмолвно, едва дыша. Как оно сюда попало, что было до его появления? Оно не знает. Всё что заботит тельце сейчас — еда и вода. Оно было готово отдать за эти две вещи всё что угодно. Хоть бы и свою жизнь.       Понимая, что лежать так дальше уже невозможно, тельце напрягает свои тощие руки, и опираясь ими о скрипящие доски, старается подняться. Едва оно отрывается от пола, как тут же с приглушённым стуком падает обратно, поднимая в воздух небольшое облачко пыли, что забивается в нос и заставляет тельце зайтись в кашле.       В желудке неприятно жжёт, а язык уже присох к нёбу. Тельце ещё раз отрывается от пола, и в этот раз ему удаётся принять сидячее положение. Оно осматривает комнату. В глазах у тельца мутнеет, картинка теряет чёткость, а в голове стучит лишь желание утолить голод. Среди кучи игрушек внимание приковывает небольшая погремушка, тельце неуклюже хватает её, и подносит ко рту. Ожидаемо, никакого вкуса не было. Но эта погремушка была так похожа на леденец! Сладкий и яркий леденец, который бы смог хотя бы на время утолить боль в желудке. От отчаяния тельце отбрасывает от себя игрушку, и с трудом поднимается на ноги. Трясущиеся тонкие ноги, которые оно едва-едва переставляет, пытаясь не потерять равновесие. Впереди тельце ждёт открытый дверной проём.       Широкая гостиная, такая же серая, мрачная и пахнущая чем-то недобрым, чем-то опасным. Обшарпанные диваны и кресла, подломившийся кофейный столик, разбитый телевизор и картины. Множество картин, изображающих этот дом в его прежние времена, в дни его славы.       Залитые ярким светом коридоры и комнаты, изящная мебель и столы, ломящиеся от еды. Когда-то это место могло стать спасением для страждущих и ищущих укрытия. Но теперь, от былого величия осталась лишь пыль, медленно спускавшаяся с потолка. Среди картин часто попадался чей-то портрет. Однако разобрать черты лица изображённого на нём человека было невозможно. Этот некто был старательно стёрт кем-то, изрезан, истоптан, замазан краской.       Тельце тащилось по гостиной, делая один неуверенный шаг за другим, опираясь на диваны, стены, пытаясь взглядом отыскать хоть что-нибудь съедобное. Однако ничего, кроме разбитой вазы, пустых рам из-под картин, щепок и осколков стекла. Тельце пересекло гостиную и оказалось на кухне. Высокий стол, пустые банки с чем-то зелёным и склизким внутри, изорванная жёлтая тряпка на полу и куча битой посуды.       Тельце забралось на стул и потянулось к одной из банок. Крышка почти не держалась, а вокруг кружила большая толстая муха. Тельце залезло тонкими пальчиками внутрь банки и подковырнуло зелёное нечто, потянув это в рот. Безвкусное, склизкое и гадкое. Но тельце продолжило есть. Если оно может это проглотить, значит нельзя останавливаться.       Однако даже опустошив банку тельце не почувствовало удовлетворения. Ни голод, ни жажда не отступили. Поднявшись со стула, тельце вернулось в гостиную, открыло входную дверь и оказалось во дворике.       Серо-зелёная трава, пробирающий до костей неприятный ветер, иссохшее дерево, раскинувшее свои когтевидные ветки во все стороны, пара клумб, поросших сорняком и разрушенная теплица. Посреди дворика тельце заметило что-то тёмное. Что-то едва приметное, затерявшееся в серой траве.       Тельце подошло ближе. Мёртвая белка, лежавшая тут уже не первый день. От трупика животного неприятно пахло, плоть медленно слезала с костей, и её постепенно перерабатывали насекомые и личинки. Но тельце не было готово делиться найденным с насекомыми. Оно опустилось на колени и впилось в тушку зубами, с жадностью поглощая белку вместе со всеми поселившимися в ней жуками и червями. Оно укус за укусом впивалось в погибшую плоть, пытаясь унять боль. Для тельца пропал весь мир, оно жило только этим изъеденным червями трупом белки.       Однако как бы сильно тельце не мучил голод, организм не был готов к таким перекусам, и очень скоро всё, что удалось в него отправить, полезло наружу. Тельце вывернуло наизнанку, опустошая и без того пустое чрево.       Когда желудок снова оказался пуст, тельце упало на землю и приготовилось умирать. Оно смотрело на низкие грязные облака, больше похожие на заводской дым, смотрело на холодное далёкое солнце. Больше тельце было не в силах двинуться. Ещё недавно с жадностью поглощаемые тельцем насекомые, медленно начали переползать на него, желая поживиться свежей плотью.       Тельце закрыло глаза и погрузилось в окутавшую всё темноту. Не было здесь ничего. Ни дома, ни солнца, ни его самого. Темнота поглотила всё. И скоро, не останется ничего, кроме этой темноты. Вечная, вечная тьма.       Оно почувствовало как его тощей щеки кто-то касается. Чья-то шершавая рука проводит по его лицу, затем по шее, спускается на грудь и ниже. Тельце вновь пересиливает себя и поднимает веки. Над ним склонилось ещё одно тельце. Не настолько тощее. Одной рукой оно расстёгивало пуговицы на рубашке, а другой держало надкусанное яблоко. Голодный взгляд упал на фрукт, на заветное и нежданное спасение. Но не было уже ни сил, ни возможности потянуться и отобрать это яблоко. И всё, что вышло у нашего тельца, жалобно и хрипло простонать, обратив на себя внимание пришельца.       — А оно тебе к чему? — раздался слегка дёрганный и ломающийся голос. — Не надо оно тебе.       Тельце снова промычало, попытавшись потянуться к яблоку.       — Сейчас, вот, твою рубашечку заберу, — продолжал незнакомец. — Постираем, подошьём, и как раз будет. А ты лежи, не дёргайся. Таких как ты знаешь сколько? Каждого вытаскивай, и самим жрать нечего станет.       Но голодное тельце не сдавалось, продолжая тянуться к руке с яблоком.       — Ишь какая, — сплюнул парень. — Неугомонная. Зачем мне тебя кормить? Всё равно же окочуришься. А лишнего нет.       Стон и мычание тельца становились всё сильнее, продолжая нервировать паренька.       — Чего ты мне за моё яблоко дать можешь, а?       Тельце, обезумившим от перемешавшихся страха скорой кончины и надежды на спасение, взглядом указало на свою рубашку.       — Да брось ты, — отмахнулся парень. — Я и так её с тебя снять могу.       Он внимательно посмотрел в лицо тельца. Измаранное в грязи, тощее, бледное, вокруг рта засохшая беличья кровь, рвота, шерсть и прилипшая к щеке личинка.       — Дурная ты. Некрасивая. Даже взять с тебя нечего.       Парень вздохнул, сел рядом, достал из нагрудного кармана проржавевший столовый ножик и надрезал яблоко, поднося небольшую дольку ко рту тельца. Оно вцепилось зубами во фрукт, тяжело дыша и с опаской смотря на своего спасителя.       Бледноватое лицо, глубоко посаженные глаза, под которыми образовались синие круги от недосыпа. Маленький нос, ярко-рыжие волосы были хорошо вымыты и причёсаны. Он выглядел весьма ухоженным для такого места.       — Ох, смотри у меня, — парень нахмурился. — Если копыта не отбросишь, делать будешь всё, что я тебе скажу, поняла?       Тельце согласно замычало, требуя ещё куска яблока.       — Скажу танцевать, будешь для меня танцевать, — он отрезал ещё и протянул ему. — Скажу, меня веселить, будешь меня веселить. Всё будешь делать. Поняла?              Задыхаясь и с жадностью пережёвывая фрукт, тельце неуклюже кивало головой, соглашаясь со всем, что говорил парень.       — Имя у тебя есть?       Тельце, не отрываясь от еды, отрицательно покачало головой.       — Это как так, нету? Не может такого быть, — парень почесал затылок. — И как мне тебя называть? А?       Оно иступлено посмотрело на него.       — Поганкой будешь?       Тельцу не понравилось имя, но оно промолчало, продолжая принимать кусок за куском.       — Будешь, спрашиваю?       Понимая, что деваться ему некуда, тельце согласно закивало.       — Вот и хорошо. Будешь меня во всём слушаться, дам ещё яблок. Глядишь, на что-нибудь сгодишься, Поганка.       Конечно, одним яблоком сыт не будешь, и организм Поганки требовал больше. Парень протянул ей руку, поднял с земли, и подставил своё плечо. Ноги отказывали, и девочка почти не чувствовала их. Шаг за шагом, они обходили дом с другой стороны. Когда же зашли за угол, взору открылась вся картина целиком. Дом представлял из себя большое строение П-образной формы. Пустые окна, за которыми зияла лишь полная непроглядная чернота, обшарпанные стены.       Во внутреннем дворе расположилась беседка с несколькими лавочками. Крыша этой беседки обвалилась, разломав одну из лавочек пополам. Недалеко от беседки обнаружились качели на пружинках в виде машинки. Краска с них облезла, обнажив старое потрескавшееся дерево.       Босые ноги Поганки осторожно ступали на разбитые бетонные плитки, устилавшие тропинки, которыми был исчерчен внутренний двор. Она то и дело смотрела на пустые окна, оглядывалась по сторонам. Место вызывало у неё тревогу.       Паренёк же целенаправленно вёл её к спуску в подвал. Он, кажется, совсем не беспокоился об этом месте и знал его как свои пять пальцев. Однако, раз за разом, таинственный спаситель поглядывал на затянутое грязными облаками небо, словно пытался там что-то высмотреть.       Наконец, через пару минут, двое добрались до спуска в подвал и Поганка с трудом одолела крутую лестницу. Кости её жутко ныли, в голове звенело, а раззадоренный съеденным яблоком организм, требовал ещё еды.              Паренёк достал из кармана ключ, несколько раз провернул его в большой замочной скважине, и пустил Поганку внутрь. Небольшое помещение, заваленное какими-то мешками, заставленное ящиками, и освещённое небольшой керосиновой лампой. Посреди всего этого сидела ещё одна девочка, она крутила в руках пустую упаковку из-под шоколада.       Такая же рыжая, как и парень, она выглядела довольно сытой и спокойной. Красивая, хотя и застиранная юбка, рубашка с кружевным воротничком. Как и у паренька, у девочки было очень бледное лицо и тёмные круги под глазами. Она заметила вошедших, и отбросила бумажку в сторону, с интересом осматривая Поганку. Из-за плохой освещённости было сложно разобрать, какие эмоции она испытывает. Одно было ясно точно — появление нового лица не оставило девочку равнодушной.       — Чего опять притащил? — голос её звучал надменно и неприятно.       — А всё-то тебе расскажи, — парень подтолкнул Поганку ближе к центру комнаты, затем подошёл к одному из мешков, достал оттуда зелёное, слегка почерневшее яблоко, и кинул ей.       Не раздумывая, Поганка обеими руками схватила фрукт и вновь с остервенением принялась его есть. При этом она не могла держаться на ногах, отчего во время трапезы походила на одичавшее животное. Собственно, в кой-то век это было именно так.       — Фу, — протянула девочка. — Что за ужас?! Зачем ты всякую пакость домой тащишь?              — Хотя бы что-то тащу, — обиженно пробубнил парень.       — Гадость! Гадость! Гадость! — продолжала верещать девочка, отдаляясь от Поганки. — Убери это! Выброси!       Где-то в углу комнаты послышалось журчание воды, затем, струя ударилась о нечто металлическое. Из тени снова появился парень, и тащил в руках небольшой железный тазик. Он поставил его перед Поганкой.       Оторвавшись от догрызания остатков фрукта, она тут же бросилась к воде и начала жадно её пить, буквально погружая в тазик всю свою голову, захлёбываясь.       — Да не пей ты! — парень присел рядом, и когда девочка в очередной раз опустилась, силой стал держать её лицо в воде. — Мойся, Поганка! Морду свою мой!       Когда парень отпустил её, девочка неуверенно начала смывать грязь со своего лица, с опаской косясь на своего недавнего спасителя. Очень скоро вода в тазу помутнела, и стала грязно коричневой. Когда Поганка снова подняла взгляд, девочка что сидела на мешках, протянула ей желтоватый кусок мыла.       — Волосы, — она указала на свои рыжие локоны. — Тоже мой. Понимаешь? Вши заведутся.       — Надо её отмыть хорошенько, — констатировал парень, достав из ящика ещё одну шоколадку. — Потом будет нам служить. Да, Поганка?       В ответ, девочка неуверенно кивнула.       — Не знаю, Сташек, — рыжая с отвращением смотрела на то, как Поганка изо всех сил пыталась намылить свои ломкие тонкие и спутавшиеся волосы. — Еды и так немного. А что если нам хватать не будет?       — Если объедать начнёт, так выкинем, — махнул он рукой. — Одной больше, одной меньше. Пускай, пока повеселит нас.       Когда Поганка закончила мыть голову, парень, которого звали Сташек, снова удалился вглубь подвала, а затем вернулся с чистой юбкой и рубашкой. Поганка неуверенно покосилась на одежду.       — Снимай свои тряпки, — он бросил одежду рядом с ней. — Полностью мыться надо, а это всё штопать и стирать.       Трясущимися руками, Поганка принялась расстёгивать пуговицу за пуговицей, обнажая своё болезненно тощее тело. Казалось, что на её костях почти не было мяса, а скелет просто обтянут тонкой бледной кожей.       Когда Поганка стянула с себя всю свою старую одежду, обитателям подвала открылась весьма удручающая картина. Помимо невероятной худобы и болезненного вида, некоторые части тела Поганки были словно чем-то обожжены. На бедре, животе и плече отчётливо виден яркий красный след.       — Какой кошмар, — тихо произнесла рыжая девочка. — Смотри, Сташек…       — Да вижу я, — отмахнулся парень.       Поганка уселась на пол, и зачерпывая воду из таза, понемногу начала смывать грязь с измождённого тела, игнорируя полные отвращения взгляды и перешёптывания обитателей подвальчика. В помещении было довольно холодно, и скоро Поганку начало морозить. Однако она не жаловалась, а продолжала выполнять волю своего спасителя.       — Завтра же убери её отсюда, — снова раздался надменный голос девочки. — Не хочу видеть это.       — Да помолчи ты, Анка, — фыркнул парень. — Пущай остаётся. Будет нам по вечерам плясать, шить будет, стирать. Сама же ноешь постоянно, что не хочешь ничего делать.       Рыжая лишь неоднозначно промычала, продолжая наблюдать за тем, как Поганка старательно счищает с ног огромный слой грязи, сходящий так туго, что после мытья местами начинала облезать кожа.       В очередной раз зачерпывая воду, Поганка задержала свой взгляд на собственном отражении в почерневшей от грязи воде. Она изо всех сил пыталась вспомнить, где находится, и, что самое главное, почему? Однако, как бы сильно она не напрягалась, вспомнить ничего не удавалось. Отражение было нечётким и деформированным, равно как и все её мысли и воспоминания.       Поганка отложила мыло в сторону и принялась одевать чистую одежду, принесённую Сташеком. Рубашка оказалась не по размеру, и висела на ней как мешок. Однако носить чистую, пускай и не очень удобную одежду оказалось куда приятнее. Закончив со всеми процедурами, девочка посмотрела в сторону хозяев подвала.       Сташек кинул ей ещё один кусок яблока и Поганка, рефлекторно сорвавшись с места, вновь набросилась на него. Ей совсем не хотелось вести себя как животное, но поделать она ничего не могла. Как только её глаза замечали еду, девочка уже не контролировала себя.       — Завтра поведу её к Бартошу, пускай проверит на болячки, — устало потянувшись заявил Сташек. — А то мало ли, какую гадость носит в себе. Да, Поганка?       Девочка подняла испуганный взгляд на паренька.       — Червяков ела?       Она нехотя кивнула.       — Фу! — в очередной раз, звонко произнесла рыжая девчонка. — Не подпускай её ко мне!       Сташек достал небольшую картонку и положил её в одном из углов подвальчика.       — Тут твоё место, Поганка, — он указал на картон. — Иди и спи. А завтра я подумаю, что с тобой делать будем.        Картон нисколько не смягчал твёрдый бетонный пол подвала. Но это было лучше, чем провести ночь на улице, потому Поганка послушно перебралась на него, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сон не шёл, но она делала вид, что спит. Старалась убедить в этом и саму себя.