Дом Ишу

      Всю ночь Поганка не спала, она слушала, смотрела, принюхивалась. Она чувствовала что там, наверху, за тяжёлой железной дверью этого тёмного и холодного подвала живёт что-то недоброе, что-то жуткое. Ей казалось, что это нечто вот-вот ворвётся и заберёт её. Ведь именно её оно ищет.       Сташек и Анка спали на набитых ватой подстилках, укрывшись куртками. Их сытые и умиротворённые лица вызывали у Поганки тоску. Ей также хотелось мягкой постели и тёплого одеяла, хотелось вкусной еды и, что самое главное, ей хотелось быть рядом с кем-то. На место жуткого голода пришло чувство нестерпимого одиночества.       Одиночество прогрызало Поганку изнутри, заставляло съёживаться сильнее, чем холод. Она хотела чтобы кто-нибудь принял её и заботился как о равном. Вместе с этим жутким чувством, к Поганке начали возвращаться и другие эмоции, переживания. Если ещё недавно голод разрушал её сознание, то теперь Поганка начала осознавать себя. Она остро ощутила, что существует.       Животные инстинкты отступили, и на их место стал возвращаться такой опасный, и, казалось бы, совсем ненужный сейчас рационализм. Пламя сознания было ещё таким маленьким, таким тусклым, что едва ли можно было назвать это разумом. Однако всё это было лишь началом. Поганка вцепилась руками в волосы и ещё сильнее скрутилась на картонке.       Так прошла её первая ночь в этом странном месте. Она всё ещё чувствовала на языке отвратительный вкус того гниющего трупика, чувствовала как ещё живые личинки шевелятся у неё во рту, как струилась по подбородку кровь, а на зубах оставался гной. Поганку снова начало воротить.       Она пыталась отогнать от себя эти отвратительные мысли, но чем сильнее было её желание отчистить свой разум от грязи, тем ярче и сочнее становились эти картины. Она переживала этот момент раз за разом, пока в конце концов усталость не взяла своё. Поганка уснула.       Ей снилась комната. Хорошо освещённая комната со столом, на котором было столько различных блюд, что глаза разбегались. Жареное мясо, крупы, картофель, сало, различные соки, фрукты, овощи. Всё было красиво сервировано и приветливо освещено несколькими свечами.       Поганка села за стол и потянулась за большим куском сала. Она схватила его обеими руками и как прежде, вцепилась в него зубами. Однако не почувствовала никакого вкуса. Абсолютно пресный вкус. Более того, даже проглотив кусок сала Поганка ничего не почувствовала. Насыщения не было.       Она начала судорожно хватать всё, что видела, пытаясь уместить это у себя во рту, но всё было без толку. Было ощущение будто она пытается съесть воздух. Соки не давали желаемой влаги, а от каждого выпитого бокала становилось только суше и суше.       Когда Поганка в очередной раз откусила кусок от большой булки белого хлеба она почувствовала резкую боль в животе. Боль была настолько сильной, что девочка повалилась на стол всем своим телом. Она чувствовала как внутри что-то разрывается, что-то пытается вырваться наружу и подступает всё ближе и ближе.       И в самый последний момент, когда это «что-то» должно было вырваться из тела Поганки, она услышала резкий и неприятный голос, что вырвал её из кошмарного сна.       — Вставай! Давай-давай, вставай! Кому велено?! ​       На улице снова светило далёкое чужое солнце. Свет его совсем не тёплый, окрашивал весь окружающий мир в ржаво-коричневый цвет, придавая полуразрушенному строению ещё более убогий вид. Солнце это грело очень слабо, едва-едва ощущаясь на коже.       Сташек схватил Поганку за руку и грубо потащил в противоположную часть дома. Когда они спешно проходили мимо игровой площадки Поганка заметила чью-то одежду, лежащую на земле и присыпанную песком.       Её снова посетило чувство притаившейся угрозы, выжидающей своей добычи в стенах дома. Будто бы нечто жутко голодное бродило по округе, высматривая жертву, точа когти и скаля зубы. Поганка чувствовала это очень ясно.       Сташек подтащил девочку к двойной крепкой дубовой двери и несколько раз ритмично в неё постучал. Некоторое время ничего не происходило и они просто ждали, озираясь по сторонам. Однако, минуты через две, с той стороны послышался шум открывающегося засова и двери отворились.       Перед глазами Поганки предстал неказистый паренёк в застиранном пиджаке и точно такой же рубашке, какую носил и Сташек, и Анка. Одутловатое лицо, тонкие поджатые губы и чёрные волосы, на которых проступала седина. Глаза паренька, хоть и выглядели спокойно, но излучали некую скрытую тревогу, будто бы он постоянно ждёт какого-то подвоха.       С пренебрежением посмотрев на Сташека, он отошёл в сторону и пропустил их вовнутрь. Поганка оказалась в широком зале, уставленном самодельными палатками, с разожжённым посредине костром, и несколькими десятками детей и подростков, занимающихся своими делами.       Кто-то стирал одежду в металлических тазиках, несколько крепкого вида мальчишек крутились вокруг старенького радио, пытаясь поймать хотя бы что-нибудь, немного поодаль расположилась белая палатка. Она была одной из самых широких в помещении.       Проходя по этому импровизированному городку, Поганка то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды, отчего ей становилось неуютно. Сташек же продолжал тащить её прямиком к белой палатке.       Когда они оказались в нескольких шагах от входа, Поганка заметила довольно высокого, одетого в длинную чёрную мантию парня. Он пристально наблюдал за ней и Сташеком, и, кажется, о чём-то серьёзно задумался.       Поганку затащили в белую палатку. Стул, металлический стол, небольшая ширма, кушетка, какие-то медицинские приспособления, о которых Поганка не знала ровным счётом ничего. За столом сидел мальчишка, на вид ему было около восемнадцати. Сгорбленный и хилый, в тонких покривившихся очках. На лице едва-едва пробивалась первая растительность.       Он безынтересным взглядом оценил вошедших, и жестом указал сесть на кушетку. Кажется, он не особо заинтересован в своей работе. Однако отказывать Сташеку не стал. Парень открыл толстую книжку, лежавшую справа от него, и спросил:       — Имя, кличка? Что-нибудь, что можно сюда записать. — голос его звучал сухо и тихо.       — Поганкой её звать.       — А сама она не говорит? — парень поправил очки и посмотрел на Поганку.       — Не знаю. При мне ни слова не произнесла, — отмахнулся Сташек. — Ты мне вот что скажи, Бартош. У неё паразиты, болячки какие-нибудь, прочая гадость есть?       — Я не волшебник, — нехотя, он поднялся со стула и подошёл ближе к Поганке. — Пока не посмотрю, ничего не узнаю. Ну-ка, дорогая, открой рот.       Поганка испуганно посмотрела на Сташека. Тот нахмурился, и утвердительно кивнул. Ещё раз оценив лицо этого Бартоша, девочка немного приоткрыла рот.       — Шире, шире давай.       Выдохнув и набравшись уверенности, Поганка открыла рот так широко, как то представлялось возможным. Парень оттянул её щёку, щёлкнул небольшим фонариком и стал что-то рассматривать.       — Ну-у, — протянул он. — Зубы конечно запущены ужасно. Кариес, пятнадцатый верхний скололся. На языке налёт… странный.       — Что значит странный? — грубо и с явным раздражением произнёс Сташек.       — Не знаю пока, ничего сказать не могу, — он отошёл от Поганки, и взял со стола стетоскоп. — Давай тебя послушаем. Подними рубашку.       Поняв, что ничего дурного от этого человека ждать не стоит, Поганка задрала рубашку, демонстрируя Бартошу обтянутые кожей рёбра и впалый вовнутрь живот.       — Ай-яй-яй, — помотал головой парень. — Что ж это ты, Сташек? Еды у вас много, а ты приводишь мне такой скелет.       — А ты мою еду ещё посчитай, — снова огрызнулся Сташек. — Ты счетовод или кто? Проверяй давай, авось и получишь чего.       — Проверяю-проверяю, — закивал головой Бартош, и прислонил холодную головку стетоскопа к груди Поганки.       Парень долго вслушивался в её дыхание, прикладывал то выше, то ниже. Затем попросил её повернуться и точно также прошёлся по спине. Делал он всё аккуратно, стараясь никак не побеспокоить Поганку. Руки его, шершавые и тёплые, бережно поворачивали её. Это сильно отличалось от того, как относился к ней Сташек.       — Хрипит она сильно, — заявил Бартош. — С лёгкими что-то не так.       — Хватит мне воду мутить! Ты скажи, заразить она чем может?! Она червей с трупами жрала!       — Успокойся, Сташек, — парень вернулся за стол. — У меня нет инструментов, чтобы такое проверять. Да и если бы были, ничего бы я тебе не сказал. Знаю только то, чему научили.       — Толку от тебя, — Сташек снова схватил Поганку за руку, и стащил с кушетки.       — Из кружки одной не пейте, и из тарелок общих не ешьте, раз беспокоишься, — добавил Бартош. — Где-то у меня оставалась вакцина от паразитов. Не знаю поможет ли, но приводи её завтра, попробуем поставить.       Сташек лишь недовольно фыркнул и вывел Поганку из палатки.       Сразу на выходе их обоих остановил тот самый высокий парень, что внимательно за ними наблюдал. Он был на голову выше Сташека и на полторы выше самой Поганки. Судя по всему, ему было столько же, сколько и Бартошу. Но лицо его какое-то фарфоровое, неестественное.       Парень некоторое время молча стоял, преграждая Сташеку путь и пристально наблюдал за тем, как ведёт себя Поганка. Девочке совсем не нравился взгляд этого человека. Неживой и пронизывающий насквозь.       — Не часто к нам. — голос холодный, почти металлический. — Передумал?       Сташек сморщил нос и попытался прорваться к выходу, но парень снова перегородил ему путь.       — На складах с Анкой сидите, вдвоём захапали себе всю еду. Совесть не проснулась?       — Нет у меня совести, — огрызнулся Сташек. — Не нужна она сейчас.       — Это ты ошибаешься, — на лице парня проскользнула ухмылка. — Совесть - она всегда нужна.       — Вы мне будете про совесть рассказывать? — парень крепче сжал руку Поганки. — А может лучше Влодека спросим, а? Где он сейчас? Кто после него был?! Вчера, кто был?!       Высокий молча наблюдал за тем, как Сташек теряет самообладание.       — Гады вы, твари несчастные! Хотите, чтобы я к вам пришёл? А потом со мной также поступят? И с Анкой?       — Зато Ишу нас не трогает, мимо проходит, — спокойно и умиротворённо произнёс незнакомец. — Тебе, кто на складах сидит, хорошо размышлять, как нам жить лучше, не так ли? А скольких Ишу Сашкиных людей забирает? Узнавал?       — Что вы, что они — всё едино. — Сташек поморщился.       На его заявление высокий ухмыльнулся. Он старался показаться невозмутимым и отстранённым, но было заметно, что слова Сташека его затронули.       — Придёт время, — тихо, но очень чётко произнёс он. — Ишу и за вами придёт. Он за всеми придёт, вот увидишь. И только праведные устоят перед ним, только праведные покинут его дом.       Парень отступил, открывая путь к выходу. Сташек, не раздумывая ринулся вперёд, не оборачиваясь. Поганка же ещё несколько раз оглядывалась на человека в мантии. Он выглядел не так как все, говорил не так как все и от одного его присутствия рядом девочке становилось не по себе.       Сташек вывел её обратно во двор. Его рука стала холодной и железной хваткой вцепилась в запястье Поганки. И без того бледное лицо, стало как у призрака. Парень нервно поджал губы и едва заметно дрожал.       Пройдя до детской площадки, Сташек остановился и посмотрел на одежду, лежавшую посреди дворика. Не без усилий он отпустил руку Поганки и прошёлся до старых качелей в виде машинки. Парень опустился на них и закрыл лицо руками.       На запястьях Поганки остались красные отпечатки пальцев Сташека. Она смиренно ждала каких-то слов от него, какой-то реакции. Но Сташек всё молчал. Он уткнулся лицом в собственные ладони и никак не реагировал на Поганку.       Девочка в очередной раз оглядела двор, окна здания, его монолитные тяжёлые стены, серое небо, по которому всё также медленно и угнетающе плыли грязные бесформенные облака. Наверное, любой человек должен чувствовать от подобного тоску, разочарование. Но Поганка не чувствовала ничего. Абсолютно.       — Давай, — послышался тяжёлый надрывный голос Сташека. — Танцуй.       Поганка недоумевающе посмотрела на парня.       — Танцуй, кому говорят! — Лицо его напряглось, и казалось, словно он изо всех сил сдерживает слёзы. — Танцуй!       Поганка не умела танцевать. Или же, не помнила, как это делается. Но нетерпеливый и жутковатый взгляд Сташека требовал от неё действовать. Не было ни музыки, ни даже ритма. Поганка просто должна была начать танцевать. Под аккомпанемент висящей вокруг тишины и завывания ветра.       Она начала неуклюже кружиться. Абсолютно не представляя, что хочет от неё Сташек. Девочка крутилась на месте, пытаясь не запутаться в собственных ногах. Мир превратился для неё в неразборчивую мазню. Всё слилось в вытянутое серо-коричневое нечто. Голова начинала кружиться.       — Быстрее! — раздался голос Сташека. — Крутись быстрее, я сказал!       Поганка прислушалась к требованиям парня. Она бы и рада остановиться, отказаться от всего этого. Но что-то в её мозгу заставляло слушаться этого человека. Не давало ей оторваться от него, не давало освободиться.       Она всё крутилась и крутилась, как детский волчок. Сознание отступило куда-то на задний план, Поганка потеряла даже самые примитивные очертания и образы. Казалось, даже голос Сташека слился с ветром, который в свою очередь, стал напоминать ей рычание монстра.       И чем дольше девочка крутилась, тем это рычание становилось ближе. В какой-то момент она даже почувствовала дыхание этого чудовища на своей коже. Его гадкое шершавое прикосновение. И, постепенно, смазанный мир стал более чётким. Уродливым и абстрактным, грязным, проржавевшим насквозь.       Она могла разглядеть невероятно огромную пасть, один огромный глаз, посреди невероятно искажённого и вытянутого лица. Лапы, тянущиеся к ней и костлявые пальцы, что норовят вот-вот сжаться в кулак, и раздавить Поганку.       Когда это нечто оказалось совсем рядом, ноги девочки запутались, и она повалилась на землю. Мир вокруг продолжало шатать, а к горлу подступила рвота. Поганка закрыла глаза, схватилась за голову, в надежде спастись от этого отвратительного ощущения. Ей стало только хуже.       Организм Поганки снова не выдержал таких издевательств. Она, с неприятным звуком, выплеснула из себя всё, что съела за вчерашний день. От этого в голову ударила резкая, непереносимо острая боль. На глазах у Поганки выступили слёзы.       Сташек поднялся с качелей, схватил Поганку за воротник, поднял на ноги и словно побитого котёнка потащил обратно в подвал. С губ Поганки капала рвота вперемешку со слюной, она едва перебирала ногами пытаясь попадать в шаг Сташека. Но выходило у неё не очень. Поганка то и дело запиналась, едва ли не падая на землю. ​       Своими тонкими костлявыми руками Поганка изо всех сил тёрла в мыльной воде собственную рубашку и юбку. Сидя посреди подвальчика в одном лишь белье и дрожа от холода, Поганка то и дело поглядывала в сторону Сташека и Анки, которые беззаботно играли в карты.       Она чувствовала несправедливость. Понимала, что это такое. Ей тоже хотелось веселиться, хотелось поесть, отдохнуть. Почему она должна сидеть на холодном полу и стирать одежду? Почему она не может присоединиться к ним?       И всё же страх остаться без крова, без еды и воды, заставлял Поганку всё сильнее и сильнее мылить коричневую рубашку. Пытаясь хоть как-то отвлечься от тяжёлых мыслей, девочка начала оглядывать подвал. На самом деле, здесь была не только еда.       То здесь, то там, лежали какие-то плакаты, сломанный тромбон, различные трещалки и прочие шумовые инструменты, неполный набор шахмат и небольшая тканевая кукла, одетая в простенький розовый сарафан.       Убедившись, что ни Сташек, ни Анка не смотрят в её сторону, Поганка на коленках подползла к кукле, и взяла её в руки. Мягкая, набитая ватой игрушка, оказалась довольно приятной на ощупь. Лёгкая, почти невесомая кукла не выглядела как что-то очень ценное, но всё же приглянулась девочке.       Чёрные глаза-пуговицы, рот, вышитый красной ниткой, с застывшей навеки улыбкой. Видимо, кукла лежала здесь без внимания очень и очень долго, ибо пыли и грязи на ней скопилось неимоверно много.       Поганка прижала игрушку к щеке. Это оказалось не менее приятным, чем просто держать её в руках. С этой игрушкой к девочке вдруг вернулось давно утерянное чувство спокойствия и защищённости. Конечно, опасный внешний мир никуда не делся, он всё также тянул к Поганке свои костлявые лапы. А кукла словно бы создала вокруг неё барьер, словно панцирь у черепахи, в который Поганка могла прятать свою голову.       — Эй! А ну, быстро возвращайся назад! — послышался голос Анки. — Нечего там ползать! Кто позволил?!       Крепче сжав свою новую находку, Поганка покорно поползла обратно к тазику, снова взяла в руки мыло и рубашку, и принялась её отстирывать. Некоторое время Анка недружелюбно смотрела в сторону девочки, а затем снова вернулась к картам.       — Кошмар, — снова раздался её голос. — Её кормишь, поишь, а она ведёт себя как неблагодарная животина. Сдал бы её ребятам Яна, и дело с концом.       Сташек ничего не ответил. Парень угрюмо посмотрел на Поганку через плечо, пробубнил что-то неясное себе под нос и тут же отвернулся.       На ужин Поганка снова получила половину яблока и стакан воды. Лёжа на своей картонке она наблюдала за тем, как Сташек и Анка за обе щёки уплетали сушёный хлеб с консервированной рыбой. Понимая, что такой еды ей не видать, Поганка отвернулась лицом к стене и прижала к груди найденную куклу.       Так кончился ещё один день. Совсем скоро снова встанет солнце и всё повторится снова. А пока, Поганка забудется беспокойным долгим сном.