Музыка воспоминаний. Последнее путешествие Рубак.

На рассвете, когда первые бледные лучи только начали окрашивать горизонт, дверь в комнату Айи бесшумно приоткрылась и девушка выскользнула сначала в пустой, погружённый в предрассветную дремоту зал, а затем вышла на улицу. В этой предрассветной тишине, когда мир замер, её собственное «я» обретало особую, почти болезненную чёткость. Кто она? Сколько она себя помнила — а помнила она очень, очень долго — она была одинокой. Не в смысле отсутствия компании, нет. Одиночество было её сутью, самой тканью её существа. Она была потерянной душой, затерявшейся между мирами, между реальностями, не принадлежащей ни к одной из известных рас, не находившей ответов в древних фолиантах или легендах. Всё, что у неё было — это две константы, две нити, из которых была соткана её жизнь. Первая — её сила. Странная, невообразимая магия, которую Онри охарактеризовал как «воссоздание». Это было не совсем так, но она не стала вдаваться в подробности. Пусть для них её магия останется такой. Пока, что. А вторая нить... была музыкой. Именно музыка стала её якорем, её способом вплести своё одинокое существование в пеструю, шумную ткань человеческого мира. Она не могла объяснить им, кто она, но могла заставить их почувствовать это. Её песни — меланхоличные и пронзительные, полные тоски по чему-то безвозвратно утраченному, — говорили о ней больше любых слов. Она пела о забытых рассветах, об угасших звёздах, о памяти камней и шепоте ветра, который помнил миры до этого. Она вписалась в этот мир. Её голос обожали. Её песни любили. Она была желанной гостьей в королевских замках и шумных тавернах. Научилась улыбаться нужной улыбкой, говорить нужные слова, носить красивые платья. Она создала себе идеальную маску — таинственной, блистательной артистки. Но за этой маской всегда скрывался тот самый вопрос, который не давал ей покоя, который будил её по ночам и заставлял смотреть на собственное отражение с холодным любопытством. Кем она была на самом деле? Откуда эта сила? Что за пустота была в её памяти до того, как начались её скитания? Она закрыла глаза, подставив лицо поднимающемуся солнцу. Его лучи были тёплыми, но не могли прогнать внутренний холод. Она была артисткой, которая забыла свою первую роль. Певицей, которая искала ту единственную песню, что могла бы рассказать её собственную историю. Онри… Они встретились, как ей тогда казалось внезапно. Долгие века ухаживаний, игра … Позволила быть ему рядом, хотя никогда не пыталась сблизиться с ним по-настоящему. Он был так же одинок, как и она. Его род древних воинов-драконов, самых могущественных, в чьих жилах текла кровь и сила Цефиида, был уничтожен полторы тысячи лет назад. Он не говорил, как, она никогда не спрашивала. Это была закрытая тема. Все , что знала Айя Онри был единственным выжившим. Единственным кого спасла Майя… Их странный союз, он опора, учитель, соратник, поддерживающий даже самые её безумные идеи, она капризная, взбалмошная, дерзкая, эгоистичная. Его присутствие стало казалось ей такой же неотъемлемой частью жизни, как дыхание. Но где-то в глубине, под слоем привычки и благодарности, всегда шевелилось смутное чувство неправильности. И вот, десять лет назад это чувство изменилось — окрепло, обрело голос. Сильнее. Игнорировать его стало невозможно. Её обжигающие сны. Тень в глубинах ее сознания и неотрывно следовавшая за ней попятам, осуждающе рычавшая где-то в глубине сознания, когда Онри был рядом. А ещё её неумолимо куда-то тянуло. Куда-то в эти места. К этим древним руинам. Что было связано с этим место? С ней? Она вспомнила, как впервые рассказала Онри о своих снах. Она говорила о чувстве чужой памяти, о том, что её сила — не просто дар, а отголосок чего-то бесконечно большего. Онри слушал её, его зелёные глаза были серьёзны, а на лице — выражение глубокой задумчивости. Тогда он и рассказал ей легенду. Легенду, которую, как он утверждал, хранили самые древние из его рода. По его словам, ещё до появления драконов, монстров и самого понятия магии, существовала изначальная Сущность. Не бог, не демон, а фундаментальная сила, сама ткань мироздания, воплощённая в некоем сознании. Сила, что одновременно разрушала старые миры и созидала новые. Она была до всего и будет существовать после. «Но что-то случилось, — продолжал Онри. — Сущность погрузилась в сон, оставив после себя лишь своё «Наследие» — осколок своей силы, своей памяти, своей сути. Этот осколок был спрятан, запечатан в месте, где реальность наиболее тонка. В тех самых руинах, что манят тебя во снах». И тогда он посмотрел на неё с тем пронзительным пониманием, от которого у неё перехватывало дыхание. «Твоя сила «воссоздания»... Айя, она идеально резонирует с этой Силой. Ты не просто можешь заставить мир «вспомнить» — ты можешь «разбудить» это Наследие. Не для того, чтобы выпустить его в мир, а чтобы войти с ним в контакт. Спросить. Узнать. Оно — ключ. Ключ к тому, кто ты есть». Разумом Айя понимала: рассказ не выдерживал ни одной критики. Слишком уж пафосно, слишком удобно, слишком похоже на сказку, которую рассказывают потерянной душе, чтобы вести её в нужном направлении. Не было ни доказательств, ни упоминаний в других источниках. Только слова дракона. И её душа... её душа откликалась. Не то чтобы она слепо поверила. Нет. Но какая-то глубокая, древняя часть её существа чувствовала, что в этой легенде есть крупица истины. «Но как? — спросила она тогда, чувствуя, как надежда и скепсис борются внутри неё. — Как можно «разбудить» внезапно «уснувшую» силу, которая старше самого мира?» И тогда Онри произнёс слово, которое стало краеугольным камнем всего их предприятия. Резонанс. «Само по себе Наследие спит слишком глубоко, — объяснял он. — Его нельзя просто найти и ткнуть пальцем. Нужен камертон. Мощнейший всплеск энергии, который совпадет с его собственной частотой, заставит его откликнуться, проявиться. Такой всплеск способна создать лишь одна-единственная сила в этом мире». Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и значимым. «Тьма, что темнее черноты и самой безлунной ночи, властелин тьмы, сияющий, словно золото, над океаном хаоса - Сила Повелителя Кошмаров». Айя замерла, и кусочки пазла в её сознании с грохотом встали на свои места. Всё сходилось. Древний, хаотический объект, чья природа была и разрушением, и созиданием в их самой первобытной форме. Энергия, способная разорвать ткань реальности. «И есть одна волшебница, — тихо, словно делясь величайшей тайной, произнёс Онри, — единственная, кто может эту силу не просто призвать, но и на мгновение удержать. Та самая, о которой ходят слухи среди моей расы и расы монстров. Лина Инверс». Сначала план использования Лины казался ей отчаянным и циничным. Она вообще никогда никого не использовала. Но любопытство, переросшее в навязчивую идею. А уговоры Онри, помогли принять решение. Использовать её магию, разбудить то, что дремлет в камнях, а если что-то пойдёт не так… она всё исправит. И вот она здесь. Сначала, все шло по плану. Найти Лину и её друзей не составило труда — их похождения гремели на всю округу. Подкинуть им фрагмент карты, ведущий к руинам, было делом техники. Они, как и ожидалось, клюнули на приманку, словно карп на хлебный мякиш. Собрать команду для похода? Идеально. Именно так Айя и планировала к ним присоединиться — в качестве попутчицы или наёмницы, чья помощь пригодится в пути. В принципе, Амелия, Зелгадис и Гаури ей были не нужны. Лишние глаза, лишние вопросы. Но раз уж они тут были, что ж, пусть. Главное — сама Лина и её уникальные знания и умения. Всё остальное — управляемые переменные. Но план дал трещину в самый последний момент, когда Айя, уже готовая разыграть спектакль со «случайной встречей», узнала шокирующую деталь. В команде, помимо людей и химеры, был... монстр. О том, что у Лины водится такая «дружба», для Айи стало неприятным и опасным открытием. Его присутствие означало, что просто так втереться в команду невозможно. Он не поверит в случайность, не станет слушать истории — будет читать саму ткань реальности вокруг неё и сразу почувствует аномалию её энергии, её нечеловеческую, вневременную суть, заподозрит неладное с первого взгляда. А ей было критически важно усыпить бдительность, войти в доверие. Именно тогда и родился отчаянный, театральный и циничный план «беспомощного ребёнка». Ребёнок — идеальная маска. Он вызывает инстинктивное желание защитить, а не анализировать. Его аура может казаться «необычной», но это легко списать на травму или скрытый потенциал. Слезами и дрожью в голосе можно было затмить даже пронзительный взгляд создания из тьмы. Это был риск, но риск оправданный. Это был единственный способ обойти его чутьё и получить то, без чего её поиски были бессмысленны — доступ к Лине в момент ритуала. План сработал. Она внутри их группы, рядом с монстром, к которому её необъяснимо влечёт, будто действует неведомый закон притяжения, против которого нет сил. И этот закон оказался куда более могущественным, чем она предполагала. Всё пошло не по плану с той самой секунды, когда в песках её тело двинулось само, без приказа разума, вставая между ним и атакой Онри. Этот импульс был глупым, рискованным, абсолютно иррациональным. И самым честным поступком за последние столетия. А потом... эта связь. Игра, которую она затеяла из прагматичных соображений — поддержать маску, отвлечь его от лишних вопросов, — внезапно обрела собственную, пугающую реальность. Она снова посмотрела на свои пальцы, вспоминая, как они касались его виска, как её сила, всегда подчинявшаяся лишь ей, на мгновение слилась с его холодной, чужеродной аурой. Она хотела найти в нём пустоту, а нашла... что? Погружаясь вчера в лабиринты его сознания, с изумлением обнаружила следы колоссального труда. Кто-то вложил титанические усилия и с фанатичным упорством собирал и кропотливо восстанавливал то, что когда-то было живой душой, — осколок за осколком, чувства, воспоминания, желания. Однако парадокс заключался в следующем: след Владычицы, которой он служил, был едва различим — блёклый отпечаток на периферии. Оно меркло перед могущественным и ярким следом той, другой. Настоящей. А еще … еще она нашла там то, чего быть не могло, но было. Тончайшую, едва ощутимую нить, что тянулась из самой глубины его сущности... к ней. Этот иррациональный отклик возник сам собой, в тот миг, когда их магия соприкоснулась. Он был невозможен, противоестественен, но он был. Отрицать это они оба не могли — она чувствовала, как в его собственном холодном разуме плещется та же растерянность перед этим феноменом. И перед тем, как разорвать контакт, её сила, повинуясь не мысли, а какому-то древнему, забытому инстинкту, дёрнула за эту нить. Не разрывая, а, наоборот, закрепляя её, вплетая в саму ткань его сознания нечто чужеродное. Она не понимала, что именно делает. Лишь чувствовала, как по невидимому каналу из неё в него перетекает что-то тёплое, живое, пульсирующее. Та самая аномалия, что когда-то, в незапамятные времена, случилась с ней самой — способность чувствовать, желать, страстно и безрассудно хотеть. То, чего её истинная природа была лишена изначально, но что она когда-то, сама того не ведая, «вписала» в свой собственный код. И теперь, сама того не осознавая, щедро и безотчётно делилась этим даром с ним. «Запретная игрушка», — язвительно сказал Онри. Но это было не то. Игрушку можно бросить. То, что она чувствовала к Кселлосу, было сродни голоду. Жажде узнать вкус этой тьмы. И он чувствовал то же самое к ней, она была уверена, почувствовала этот отклик в его сознании. И вчера она лихо, одним прикосновением, разрушила оковы того, что этот отклик сдерживало. Его холодное отторжение, его предупреждения — всё это была лишь маска, которая скрывала те же влечение к ней, ту же одержимости разгадать её загадку. Обходя таверну, она нашла в дальнем углу сада, почти скрытую зарослями дикого винограда, маленькую, видавшую виды качель. Дерево было серым от времени, верёвки потрёпаны. Сев в неё, оттолкнулась и медленно, почти лениво начала раскачиваться. Скрип старых петель был единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину. Она откинула голову назад, глядя на уходящие звёзды и разгорающуюся полосу зари на небе. В её золотистых глазах отражалось небо, но мысли были далеко. Они метались между двумя следами, оставленными в его сущности. Один — слабый, каквыцветшие чернила, след той, кого он называл Повелительницей. Другой — сияющий, подобный застывшей в янтаре молнии, след творца. Той, кто не просто воскресил его, а выткал заново, возвращая из небытия, ниточка за ниточкой. Кто она, эта незнакомка, вложившая в его создание столько титанической силы и… чего-то ещё? Какого-то личного, почти одержимого чувства, чего? Искупления? Любви? Безумия? Это не была холодная магия. Это было настойчивое, фанатичное желание вернуть. Вернуть именно его. И среди этого хаоса чувств Айя успела уловить последний осколок — мимолётный, как падающая звезда, образ. Золотоволосая девушка. Её лицо стёрлось, осталось лишь впечатление: тепло и безмерная, пронзительная грусть. Кем она была тогда, для него? И тогда она осознала, что щемит у неё в груди. Это была ревность. Дикая, иррациональная, но оттого не менее жгучая. Ревновала не к нему, а к ней. К той, что обладала им всецело, на каком-то глубинном, изначальном уровне, куда Айя со всеми способностями не могла дотянуться. Ту, которая знала каждую частицу его души, потому что сама её собрала, а Айя же была лишь случайным путником, нашедшим готовую, но непостижимую книгу. И самое ужасное — она чувствовала родственную душу в этой незнакомке. Та же сила «воссоздания», тот же дар видеть суть вещей. Только если Айя возвращала вещам их изначальную форму, то та, другая, пошла дальше — она возвращала душу, бросив вызов самому мирозданию. Возможно, именно это сродство сил и создавало то самое магнетическое притяжение, эту невидимую нить между ней и монстром. Он был величайшим творением её неизвестной предшественницы, и Айя, сама того не желая, резонировала с энергией, вложенной в его создание. Кто же тогда, такая она – Айя? Неужели, всего лишь эхо, этой яркой, могущественной, чувственной силы? Медленное покачивание продолжалось, укачивая тревожные мысли, но не прогоняя их. Из глубины памяти сама того не осознавая, Айя начала тихо напевать. Это была одна из тех старых, грустных мелодий, что хранились в её сердце, как засохшие цветы между страницами книги, — песня о дорогах, что не довелось пройти, и о звёздах, что гаснут, так и не упав. Её голос, едва слышный, сливался с шелестом листьев и скрипом верёвок, становясь частью утренней тишины. «...И след твой ветром замело, На перекрёстках трёх дорог... Осталось только лишь число От всех разбитых в прах тревог...» Она не услышала шагов. Просто в какой-то момент почувствовала его присутствие. Здесь. Айя не обернулась. Не изменила ритма покачивания. Лишь голос её, ещё секунду назад звучавший беззащитной исповедью, вновь обрёл бархатистые, игривые обертона. — А вот и моя утренняя тень нашлась, — произнесла она, и в словах её снова зазвучали знакомые нотки лёгкой насмешки. — Неужели не спится? Или мой скромный концерт потревожил твой сон?