Музыка воспоминаний. Последнее путешествие Рубак.

Кселлос вышел из тени, словно материализовавшись из самого утреннего воздуха. — Твой дракон проявляет поразительную самоуверенность, — произнёс он, но в его ровном голосе звенела нить язвительности, не к ней конечно, а к самой ситуации. — Оставлять тебя одну, это либо высшая степень доверия к моему самообладанию, либо вопиющая опрометчивость. — Ой! — Айя притворно-испуганно прижала руку к груди, но во взгляде плясали весёлые чертики. — Мы вдруг перешли на «ты»? Как внезапно и как многообещающе. Она рассмеялась, и её смех прозвенел в тишине, словно рассыпались хрустальные бусы. — не волнуйся за него. Он просто считает, что его авторитета достаточно, чтобы удержать от меня всех на почтительном расстоянии. — Она лениво, закинула голову, чтобы встретить его взгляд. — А ты, значит, решил это проверить? Какой смелый. Монстр остановился в нескольких шагах от качелей, его фигура, залитая первыми косыми лучами солнца, казалась одновременно осязаемой и нереальной, как мираж. — «Смелый» — не самое точное определение, — парировал он, губы изогнулись в знакомой, язвительной ухмылке. В глазах, однако, не было насмешки — лишь холодная, оценивающая сосредоточенность. — «Любопытный» — куда ближе к истине. Авторитет, который держится лишь на громком рычании и обладании, обычно оказывается бумажным тигром. Особенно когда объект этого ... обладает собственной волей. И, судя по вчерашнему представлению, довольно капризной. Он сделал еще один неторопливый шаг вперёд, сокращая расстояние. Его тень легла на Айю, перекрыв утреннее солнце. — Он ушёл. Теперь ты одна. И, что любопытно, ты не скрываешься в комнате под замком, не строишь дополнительных барьеров. Ты здесь. На качелях. Как будто ждёшь. — Он склонил голову набок, и в этом движении было что-то хищное. — Ждёшь ли ты кого-то конкретно, или тебе просто нравится играть с вероятностью, что кто-нибудь придёт? Например, я? Девушка мягко затормозив качелю, поставила ногу на утоптанную землю. Движение было плавным, исполненным той самой неестественной грации, что так смущала окружающих. Затем она подняла руку — ту, запястье которой он сжимал вчера вечером и повертела ею перед собой, будто рассматривая невидимую метку, а потом легонько подула на кожу. Жест был нарочитым, театральным, прямым напоминанием о том моменте, когда дистанция между ними исчезла. Её золотистые глаза, полные внезапно вернувшегося озорства, наконец встретились с его тёмным взглядом. — Скажи, когда я делаю так ...— хитрая улыбка тронула губы. — То чувство, помнишь ли ты его? Сейчас … Оно настоящее? Она не уточняла, о чём именно и каком пробудившимся чувстве спрашивает. О песне? О своём присутствии здесь, наедине с ним? О том странном влечении, что витало в воздухе между ними с момента пустыни? оставляя ему пространство для манёвра, наслаждаясь самой игрой. — Интересно, — продолжала она, слегка наклонив голову, — что сложнее твоему аналитическому уму — принять существование силы, способной переписать реальность, или... признать простое чувство? Кселлос не ответил сразу. Он наблюдал за ней с тем же аналитическим бесстрастием, но в глубине его тёмных зрачков что-то шевельнулось — словно хищник, улавливающий новый, неизвестный запах. Айя, не дождавшись ответа, медленно откинулась назад на качелях, позволив телу принять расслабленную, почти томную позу. Движение было исполнено такой естественной, животной грации, что казалось вызовом самому воздуху вокруг. Затем, легким, почти небрежным движением плеча, она позволила одной шелковой бретельке своего платья соскользнуть вниз. Оголившееся плечо было бледным и гладким в утреннем свете, а её золотистые глаза, уставившиеся на него, вспыхнули диким, манящим блеском. В них не было ни игривости, ни насмешки — лишь чистое, безраздельное внимание и немой вопрос. — Ты так и не ответил, — её голос прозвучал тише, но гуще, потерявшие все следы веселья. — Что твой безупречный анализ говорит тебе об этом? О том, что происходит здесь, сейчас? Между нами. Она медленно покачнулась вперед, сокращая расстояние между ними. — Ты можешь назвать это аномалией. Нарушением твоих расчетов. Неизученным феноменом, — она произносила слова, будто пробуя их на вкус, и каждый звук был обжигающим. — Но это не отменит самого факта. Ты чувствуешь это. Так же, как и я. Кселлос замер. Его обычная маска холодного презрения дала трещину. Он не отводил взгляда от её глаз, и в его собственных глазах бушевала настоящая буря. Отрицание, ярость от потери контроля, и — что самое опасное — проблеск того самого признания, которого она добивалась. — Это... не имеет значения, — наконец выдохнул он, и его голос впервые зазвучал с надрывом, без привычной язвительной оболочки. — Врёшь, — парировала Айя с безжалостной нежностью, снова откидываясь на качелях. — Для тебя всегда имеет значение только то, что реально. А это — самая реальная вещь, что случалась с тобой за последние ... ну скажем - столетия. Но ты боишься не этого. Айя откинулась на качелях, позволяя им слегка раскачиваться, её взгляд не отпускал его. — Ты боишься не самого «чувства», — произнесла она, и её голос стал тихим, почти медитативным, будто она озвучивала не обвинение, а очевидную, болезненную истину. — Ты боишься того, что случится, если ты поддашься. Что последует за этим признанием. Качели сделали один полный, неспешный оборот, и её слова, как тени, закружились в воздухе между ними. — Ты боишься, что если коснёшься этой странной связи, если позволишь ей войти в тебя, ты станешь... предателем. Она сделала паузу, давая слову повиснуть в утренней тишине. Оно прозвучало громче любого крика. — Предателем своей природы. Потому что такие, как ты — порождения Тьмы, холодного разума и безжалостной воли — не должны знать влечения. Не должны хотеть чего-то, что нельзя измерить, проанализировать, использовать. Предателем своей расы. Потому что они, все эти твари из бездны, поймут. Учуют слабину. Запах чужеродной магии, пульсирующий в твоей астральной форме, как сердцебиение. Они увидят в тебе не служителя тьмы, а существо, которое позволило чему-то иному... изменить себя. Связать себя. И, самое главное... — её голос стал ещё тише, но от этого лишь острее, пронзительнее, — ты боишься стать предателем для Той, что приказала тебе оставаться рядом со мной. Для Той, кому ты так верно служишь. Она наклонилась вперёд, снова сокращая расстояние. Её золотистые глаза, не мигая, смотрели прямо в его тёмные зрачки, словно пытаясь разглядеть в них отражение того самого страха. — Ты боишься, что это влечение, этот странный резонанс... это не просто сбой. Что это — ловушка. Часть моего плана. Что я нарочно вплетаю эту нить в твоё сознание, чтобы подчинить тебя себе, обойти её приказ, сделать тебя своим инструментом. Ты боишься, что признав это чувство, ты предашь не просто абстрактную верность, а саму суть того, кто ты есть — верного слугу, идеального исполнителя. Кселлос стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской, но по его скулам пробежала лёгкая судорога. Он молчал. Она попала в самое яблочко. — Но я задаю тебе другой вопрос, монстр, — продолжила Айя, и в её голосе впервые прозвучала не насмешка, а нечто, похожее на холодное, безжалостное сострадание. — Что страшнее: предать чужую волю... или предать свою собственную? Она медленно поднялась с качелей. Её платье заструилось, а соскользнувшая бретелька осталась лежать на плече, обнажая хрупкую ключицу. Девушка сделала шаг к нему, и её движение было плавным, неумолимым, как течение реки. — Ты прожил вечность, выполняя приказы. Служа цели, которую не выбирал. Будучи орудием в чужих руках. Ты гордишься своей безошибочной логикой, своим холодным разумом. Но где в этом уравнении ты сам? Где твоё желание, твой выбор, твой... голод? Разве то, что ты чувствуешь ко мне — эта тяга, это любопытство, граничащее с одержимостью, — разве это не самое настоящее, самое личное, что у тебя есть? Она остановилась в шаге от него. Теперь их разделяли лишь сантиметры. От неё исходило тепло и странный, сладковатый запах — смесь утренней росы и чего-то древнего, звёздного. — Предать её волю — значит рискнуть её гневом. Потерять своё место в чёткой иерархии, которую ты знаешь. Но что ты теряешь на самом деле? Клетку? Цепь? Комфорт предопределённости? Её рука медленно поднялась. Она не спешила прикоснуться, а лишь провела пальцами в сантиметре от его груди, по воздуху, очерчивая контур того места, где у живых существ бьётся сердце. — А предать свою волю... предать это странное, новое, пугающее чувство... что ты потеряешь тогда? Возможность узнать вкус чего-то настоящего. Возможность быть не просто инструментом, а... участником. Возможность выбрать самому — даже если этот выбор приведёт в неизвестность. Даже если он будет ошибкой. Её золотистые глаза сияли в утреннем свете с почти нечеловеческой интенсивностью. — Ты боишься, что я хочу тебя сломать, подчинить. А что, если я предлагаю тебе не подчинение, а... партнёрство? Что, если эта связь — не цепь, а мост? Мост между твоей тьмой и моим светом, между твоим разумом и моей интуицией, между служением и свободой? Она, наконец, коснулась его. Кончики её пальцев легли на холодную ткань его одеяний над грудью. Прикосновение было лёгким, как падение лепестка, но оно прожгло ткань, как раскалённое железо. — Так скажи мне, древний и мудрый монстр, — прошептала Айя, и её дыхание коснулось его губ, — чего ты боишься больше: гнева Повелителя ... или тишины в собственной душе, если заглушишь этот зов? Выбора, который делаешь не ты, или выбора, который сделаешь ты сам, пусть даже он будет самым безумным в твоей вечной жизни? Она замолчала, давая своим словам проникнуть в самое нутро его существа. В её глазах не было торжества. Было лишь ожидание. И понимание. Она знала, что поставила его перед дилеммой, не имеющей правильного ответа. Только выбор. Его выбор. И в этой тишине, под пристальным взглядом её золотых глаз, Кселлос впервые за многие века ощутил не просто дилемму, а настоящую, леденящую пропасть между долгом и желанием. И он не знал, что страшнее — шагнуть в неё или остаться на безопасном, знакомом берегу, где всё было предсказуемо, холодно и... пусто. Но он не отстранился от нее. Его рука молниеносно сомкнулась на её запястье — том самом, что он держал вчера. Жест был твёрдым, но не грубым. Скорее утверждающим. — Не путай любопытство с желанием, — прошипел он, наклоняясь так близко, что теперь его холодное дыхание коснулось её губ. — Я пришёл за ответами.