Музыка воспоминаний. Последнее путешествие Рубак.

Тропа тянулась в гору, и тишина после сцены у костра давила на плечи тяжелее любой поклажи. Гаури покусывая губу, переваривая увиденное, Амелия молча шла осторожно переступая камни и корешки, бросая украдкой взгляд на странно спокойное лицо химеры.  Лина молчала, но её взгляд метался между ушедшей вперёд Айей и замыкавшим шествие Кселлосом. Именно в этой давящей тишине его голос прозвучал как щелчок взводимого курка. — То есть вам, госпожа Айя, — начал монстр и каждое «госпожа» в его устах звучало теперь как насмешка над самой вежливостью, — можно выбирать себе в спутники представителя рода драконов, а мне — нет? Это какой-то новый вид этикета? Или двойные стандарты — врождённая черта вашего… вида? Айя остановилась, не оборачиваясь. Её спина стала прямой, как струна. — Специально её выводишь? — прошипела Лина, дёрнув Кселлоса за рукав. — Хочешь, чтобы она тебя покалечила, а потом сидела, выхаживала? Это твой извращённый план по ускорению знакомства? Кселлос скосил взгляд на волшебницу. Картина, которую нарисовала Лина — он, уязвимый, раненый, и Айя вынужденная отложить свои планы и сосредоточиться только на нём — вдруг показалась не отстранённой теорией, а пугающе притягательной возможностью.  Айя наконец повернулась. Косые лучи заходящего солнца высветили её лицо — не гневное, не торжествующее. Усталое. В золотистых глазах на мгновение вспыхнула и погасла странная искра. — Онри мне не спутник, — произнесла она ровно. — Это… другое. Она запнулась. И это короткое колебание, эта крошечная трещина в её броне оказалась красноречивее любого монолога. Она сама не знала, как назвать то, что их связывало. Или не хотела. — Не важно, — отрезала девушка, резко разворачиваясь. — Идёмте. Света осталось мало. Лина ткнула Кселлоса локтем в бок: — Ну что, доволен? Расковырял рану? Только смотри, чтобы она потом тебя же не сожрала. Кселлос не ответил. Он смотрел на удаляющуюся розовую косу, и удовольствие от маленькой победы смешивалось с глухим, тревожным вопросом: а что, если он сознательно тянется к этой ране? Не потому, что это часть плана. А потому что он вдруг хочет быть тем, кого она будет ревновать. — Но вы так и не ответили, Айя, почему дракон исполняет ваши капризы, — недоверчиво заметил Зелгадис, возвращая разговор к оставленному на привале вопросу. — Зел! — прошипела Лина, сверкнув глазами: мол, есть вещи, которые лучше не трогать. Розоволосая однако, на этот раз не взорвалась. Она остановилась, скрестила руки на груди и, закатив глаза с такой усталостью, что это выглядело почти житейским, вздохнула: — Уважаемый господин Зелгадис, — её голос, удивительно мягкий, лишённый привычной язвительности, струился как тёплый мёд с горькой примесью. — Неужели долгое пребывание в теле химеры сделало вам незнакомым такое простое чувство… как любовь? Слово повисло в воздухе поляны. Не как признание. Не как кокетство. Как диагноз. В нём не было сладости — была усталость. И даже оттенок брезгливости, будто она произносила название неизлечимой, до смерти надоевшей болезни. Она выдержала паузу, давая слову просочиться в сознание каждого. Её взгляд скользнул по нахмуренному лицу Зелгадиса, по раскрытому рту Гаури, по покрасневшим щекам Амелии, по приподнятой брови Лины… и на долю секунды задержался на Кселлосе. — Порой, — продолжила она, и в голосе проступила хрипловатая, надтреснутая нота, — она заставляет делать весьма… экспрессивные поступки. И развернувшись зашагала вверх по тропе, к месту ночлега, оставив за спиной бурю эмоций, которую сама же и посеяла. Лина перевела дух. Гаури почесал затылок: — Эээ .. так Айя про любовь сказала или про налоги? Я запутался. — И про то, и про другое, — мрачно буркнул Зелгадис. — Может разорить — в любом смысле. Амелия, стараясь не смотреть на химеру, поправила съехавшую сумку и пробормотала: — Господин Зелгадис… вы не находите, что её способность признаваться в таких вещах с каменным лицом… пугает? — Пугает, — коротко ответил тот. — Но не так сильно, как то, что она при этом ни разу не соврала. Кселлос машинально коснулся рукой того места на боку, куда час назад впились её пальцы. Щипок давно прошёл. Осталось только смутное, тёплое послевкусие.  «Экспрессивные поступки», — повторил он про себя её слова и позволил себе едва заметную, не предназначенную ни для чьих глаз улыбку. *** Продолжать движение дальше смысла не было. Сумрак под пологом леса сгустился до чернильной темноты, в которой даже тропа начала теряться. Но ещё важнее были пределы человеческой выносливости — тела Лины, Амелии, Гаури и даже Зелгадиса, пусть и закалённого, начинали требовать отдыха.  Они снова раскинули лагерь на небольшой, относительно ровной площадке. Работали молча, почти автоматически, каждый погружённый в свои мысли, но слаженно, как отлаженный механизм, которому не нужны слова. Зелгадис, не тратя время на удочки, тихо прошептал заклинание у кромки ручья. Вода на мгновение заблестела серебристым светом, и несколько крупных, сонных рыб сами всплыли к поверхности, где он их и подхватил. Вскоре над лагерем заструился запах дыма и варева — лёгкой, наскоро сваренной похлёбки с дикими травами и той самой рыбой. Айя, устроившись на своём излюбленном камне (который она, казалось, умудрялась находить в любой локации), продолжала довольствоваться яблоком. Её настроение, столь недавно взвинченное и мрачное, снова стало привычно беззаботным. Её мелодичный голос вновь полился в ночную тишину, на этот раз окрашенный тёплым, почти ностальгическим юмором. — …И представьте только, — говорила она, откусывая яблоко, — целая гильдия! Не просто кучка деревенских колдунов, а почтенная гильдия магов из столицы Атийи. Седая борода до пояса, посохи, усыпанные рунами, такие важные, такие серьёзные. Они собрались для обсуждения какого-то древнего пророчества о конце света, или о повышении членских взносов — не суть. — Она сделала театральную паузу, наслаждаясь вниманием. — А я в то время… экспериментировала. С тем, как магия памяти и сущности взаимодействует не с предметами, а с… идеями. И вот, во время их затянувшейся, невероятно скучной речи старшего архимага, меня осенило. Я тихонько, почти незаметно, послала крошечный импульс в самое сердце их собрания. Попросила их коллективное бессознательное… вспомнить. Она рассмеялась, лёгким, переливчатым смехом, от которого даже Лина на мгновение оторвалась от котелка. — И что вы думаете? Сначала архимаг запнулся на полуслове. Потом его заместитель странно крякнул. А через секунду вся гильдия, все эти серьёзные, могущественные мужи и жены, как по команде, хором затянули… «О, картошечка, жареная в масле, хрустит на зубах, как первый снег!» — Айя пропела строчку фальцетом, совершенно не стесняясь. — На мотив их же собственного, торжественного гимна гильдии! Они пели гимн жареной картошке! С чувством, с толком, с расстановкой! Гаури фыркнул, подавившись похлёбкой. Амелия не смогла сдержать улыбки. Даже Зелгадис отвернулся, чтобы скрыть дрогнувшие уголки губ. Лина, помешивая суп, покачала головой, но в её глазах мелькнуло неподдельное веселье. — И чем это кончилось? — не удержалась Амелия. — О, они пели, пока я не сняла эффект, — Айя махнула рукой. — Потом минут десять сидели в полном, ошеломлённом молчании, пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло. А старший архимаг потом ещё месяц отказывался от любого блюда, содержащего картофель. Говорил, что это «профанация высших материй». — Она вздохнула, с комической грустью. — А я-то думала, обогащу их духовный опыт через призму простых радостей. Её история, абсурдная и мастерски рассказанная, сделала своё дело. Напряжение вокруг костра рассеялось, как дым. Она снова стала тем, кем хотела казаться — очаровательной, чудаковатой рассказчицей. Кселлос, сидевший на бревне рядом с костром в своей привычной позе наблюдателя, молча слушал.  Айя, закончив свою историю победным хрустом яблочной сердцевины, плавно поднялась с камня. В её движениях не было и тени недавней напряжённости — лишь лёгкая, кошачья грация. Она обошла костёр и, не смущаясь, устроилась прямо рядом с Кселлосом, на том же бревне, так близко, что подол её платья почти касалась его тёмного одеяния. Запах яблока, дыма и чего то её смешался в его пространстве. — Ой, да перестань ты быть таким серьёзным, — хихикнула она, подперев подбородок кулаком и глядя на его неподвижный профиль. Пламя отражалось в её золотистых глазах, делая их тёплыми и насмешливыми. — Просто весёлая история для поднятия настроения. Не надо всё сразу раскладывать по полочкам и искать в ней скрытый умысел. Иногда картошка — это просто картошка. Она ловко провертела в пальцах огрызок, а затем порывшись в своей сумке протянула ему целое, румяное яблоко. (целя яблоня у нее там что-ль). Жест был одновременно вызовом и миром. — Давай, теперь твоя очередь. Расскажи историю. Смешную… или страшную. — Она замолчала, выжидающе глядя на него, и в её взгляде снова заискрилось озорство. Амелия, сидевшая напротив, инстинктивно подвинулась ближе к Зелгадису, её плечо почти коснулось его руки. — Сc-страшную не надо, пожалуйста, — пролепетала она, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога. — И так достаточно… впечатлений. Лина, черпая себе вторую порцию похлёбки, фыркнула и бросила на Кселлоса выжидающий взгляд. — Ну давай, мастер интриг и язвительных комментариев, — подзадорила она. — Покажи класс. Думаю, у тебя в запасе найдётся парочка «весёлых» историй о тёмных временах и наивных смертных. Все взгляды устремились на него. Даже Айя замерла в ожидании, её протянутое яблоко всё ещё висело в воздухе между ними. Кселлос медленно перевёл взгляд с её лица на яблоко, затем с яблока на пламя костра. Его губы тронула едва заметная, почти невидимая улыбка — не язвительная, а скорее… задумчивая. Он взял яблоко из её рук. Его пальцы на мгновение коснулись её кожи — лёгкое, случайное прикосновение, но в нём было столько же смысла, сколько в её щипке. — Страшные истории, — начал он своим ровным, бархатным голосом, который в ночной тишине звучал особенно гипнотизирующе, — часто переоценивают. Страх — примитивная эмоция. Гораздо интереснее… недоумение. Он сделал паузу, вращая яблоко в руках, изучая отблески пламени на его кожице. Он откусил от яблока. Звук хруста был на удивление громким. — Однажды я наблюдал за одним королевством. Его король, скучный до безобразия, обожал классификацию. Он решил провести тотальную перепись и классифицировать подданных по степени «полезности». С крестьянами и солдатами было просто. А вот маги… — его тёмные глаза блеснули. — Король нанял меня. Оценить магический КПД. Три дня я слушал их споры, изучал гримуары. И вынес вердикт: наиболее полезным классом магов для процветания королевства являются… иллюзионисты, создающие оптические иллюзии для королевских праздников. В лагере повисло ошеломлённое молчание. Потом Амелия ахнула: — Но это же… абсурд! — Именно, — кивнул Кселлос, и его улыбка стала шире. — Но отчёт был безупречен с логической и магико-теоретической точки зрения. Король, человек правил и порядка, был в восторге. Он тут же издал указ… Именно в этот момент повествования, когда все слушали, затаив дыхание, Айя сделала движение. Плавное, абсолютно естественное, как будто она просто искала более удобную позу. Она откинулась назад, с лёгким вздохом облокотилась на его плечо, а затем, плавно скользнула вниз, уложилась на бревно, на котором они сидели, и удобно устроив голову у него на коленях. Кселлос не прервался. Не дрогнул. Он даже не сделал паузу. Его голос продолжал литься ровно, бархатно, описывая абсурдное перераспределение королевских субсидий. Он как будто не обратил на это никакого внимания. Не поправил её, не отодвинулся, не проявил ни малейшего признака того, что что-то не так. Он просто продолжал рассказывать, его рука с яблоком оставалась неподвижной в воздухе, а другая легла на его собственное колено, в сантиметре от её розовых волос. Но на остальных это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Лина застыла с ложкой на полпути ко рту, её глаза стали круглыми, как блюдца. Гаури поперхнулся, и крошки хлеба полетели в сторону костра. Амелия ахнула так громко, что сама испугалась, и инстинктивно вжалась в плечо Зелгадиса, который, в свою очередь, напрягся так, что, казалось, сам превратился в камень. Его взгляд метнулся от непринуждённо развалившейся Айи к абсолютно бесстрастному лицу Кселлоса, пытаясь вычислить хоть какую-то логику в этой немыслимой картине. Айя, тем временем, устроилась ещё удобнее и, подперев щёку рукой, устремила на рассказчика свой сияющий, заинтересованный взгляд. Она выглядела так, будто всегда слушала истории, развалившись на коленях у древнего монстра. Это было фамильярно, бесстыдно и обладало сокрушительной силой именно своей обыденностью. — …королевство пало за два дня. Короля взяли в плен. Говорят, в заточении он до конца дней перечитывал мой отчёт, пытаясь найти ошибку в вычислениях, — закончил Кселлос, и поставил в воздухе незримую точку. На поляне воцарилась тишина, которую спустя всего пару тягостных секунд, разрушил громкий, чистый, переливчатый смех Айи. Она заливалась смехом, откинув голову назад, прямо на его коленях/ — О, древние боги, — выдохнула девушка сквозь смех, вытирая слезу с уголка глаза. — Это гениально! Это лучше, чем моя картошка! «Безупречно составленный отчёт»! — Она снова рассмеялась так, что её тело содрогнулось. — Значит, твоя специальность — не просто анализ, а… анализ с последующим катастрофическим саботажем под видом помощи? — Она повернула голову, чтобы взглянуть на него снизу вверх, её золотистые глаза сияли восхищением и абсолютным пониманием его чёрного как смоль юмора. — Я в восторге. Честно. Это моя новая любимая история. Её смех и слова разрядили обстановку, но не убрали шок. Лина медленно опустила ложку в миску. — Я… даже не знаю, что сказать, — пробормотала она, глядя на них. — Про отчёт, про короля… или про то, что у меня перед глазами. Кселлос, наконец, опустил руку с яблоком. Он посмотрел на смеющуюся у него на коленях Айю, и на его лице не было ни раздражения, ни смущения. Но в глубине, возможно, плескалась капля чего-то иного — странного удовлетворения от того, что она не просто поняла, но и оценила историю по достоинству. — Специализация — эффективное достижение целей, — поправил он её. — Иногда цели клиента… расходятся с его истинными потребностями. Я лишь предоставляю данные. А их интерпретация — уже вопрос личной ответственности заказчика. Айя не спешила менять позу. Она оставалась полулежа у него на коленях, словно это её законный трон, а он — не более чем удобная опора.  Амелия, всё ещё не оправившись от зрелища, инстинктивно подняла взгляд к тёмному, усыпанному звёздами небу. Её глаза, полные тревоги, метались в поисках знакомого чёрного силуэта. Майя.  — Дорогая, не старайся, — произнесла девушка своим бархатным, сонным голосом. — Вороны абсолютно не видят ночью. Это медицинский факт. А насыщенная дневная прогулка, — она хихикнула, растягивая слово, — явно будут требовать до-о-олгого... повествования. И комфорта. И, как будто для иллюстрации этого «комфорта», она подняла руку. Её пальцы, тонкие и изящные, лениво, почти бессознательно, провели по груди Кселлоса — от ключицы вниз, следуя невидимой линии складок на его тёмной одежде. Жест был интимным, собственническим и настолько естественным, что казалось, она проверяла качество ткани или искала сердцебиение. Кселлос не дрогнул. Его лицо оставалось маской холодного спокойствия. Но под её прикосновением, под тяжестью её головы на его коленях, в нём бушевала буря. Часть его анализировала:  Демонстрация полного отсутствия страха перед последствиями.  Публичное заявление права на физический контакт.  Провокация, рассчитанная на свидетелей, в том числе на невидимого наблюдателя.  Другая часть, более глубинная, просто регистрировала ощущение - тепло её тела, вес её головы, лёгкую шероховатость ткани под её пальцами. И снова — это странное, тихое удовлетворение от её дерзости. От того, что она выбрала именно его в качестве этой «опоры». Айя, слегка обернувшись к остальным, но не меняя положения, продолжила своим медовым голосом: — Так душевно сидим... Может, кто-то ещё хочет рассказать историю? Гаури? — она бросила ему взгляд, полный наигранного интереса. — Наверняка у тебя есть что-нибудь о гигантских слизнях или особенно вкусных пирогах. Или ты, Лина? Очередной подвиг, закончившийся разрушением харчевни? Давайте, создадим атмосферу. Пока ночь молода. Она снова устроилась поудобнее, её поза кричала о том, что она никуда не собирается. Она создала вокруг них с Кселлосом невидимый, но абсолютно ощутимый кокон — кокон фамильярности, вызова и той самой «душевности», которая повергла всю остальную компанию в состояние лёгкого ступора. Лина, наконец закрыв рот, медленно покачала головой, глядя на эту сюрреалистическую картину: древний монстр, служащий подушкой для таинственной девушки с силой переписывать реальность, пока все остальные сидят вокруг, как на спектакле абсурда. — Историю? — фыркнула она. — После этого... перфоманса? Боюсь, любая история покажется скучной. Ладно, Гаури, давай, раз уж тебя вызвали. Только, умоляю, без слизней. У меня ужин ещё не до конца переварился. Пока мечник, старательно коверкая слова и жестикулируя, повествовал о том, как однажды победил тролля, обманув его игрой в кости на поедание самого острого перца в графстве, Айя совершила новый манёвр. Не вставая, она повернулась на его коленях, описав дугу, которая на мгновение прижала её всю к нему, а затем развернула так, что теперь к нему была прижата её спина. Она легла на бок, лицом к кругу у костра, подложив одну руку под щеку, а другую бросив поверх его колена. Её поза была позой человека, который устроился у камина и лишь из вежливости слушает болтовню гостей. Она сдавленно зевнула, прикрыв рот изящными пальцами, и её веки казались тяжёлыми. Голос Гаури гудел где-то на периферии сознания, как отдалённый шум реки. Слова о тролле, перце и выигранной пари проносились мимо, не задерживаясь.  Но весь мир монстра сжался, сфокусировался до невыносимой остроты на единственной точке — на тепле и весе, лежащих у него на коленях. Именно в этот момент он осознал всю полноту катастрофы. «Желание. Неутолённое. Томительное» - слова, которые она бросила ему у ручья, вспыхнули в сознании с ослепительной, мучительной ясностью. И теперь он чувствовал его. Не как метафору, не как психологическую уловку. Как физическое напряжение. Волну тепла, поднимающуюся от центра его существа, сжимающую что-то внутри, заставляющую его пальцы, лежащие на собственном колене в миллиметре от её руки, непроизвольно сжаться.  Желание обвить эту талию рукой. Не для контроля. Не для анализа. Чтобы ощутить этот изгиб, впустить это тепло глубже, стереть ничтожную дистанцию. Желание наклониться, прикоснуться губами к её шее, там, где розовые волосы открывают бледную кожу. Просто… чтобы коснуться. Ему отчаянно хотелось чтобы Гаури замолчал. Сейчас же. Чтобы Лина, Амелия, Зелгадис, весь этот лес, звёзды и далёкая, невидящая ворона — исчезли.  Чтобы остались только они двое в этом круге света от догорающего костра.  Он и она.  Это было чудовищно. Это было самоуничтожением. Он — существо воли, разума, служения. Его тело было инструментом, идеально откалиброванной машиной. Оно не должно было хотеть. Особенно не должно было хотеть так — иррационально, слепо, с такой сокрушительной силой, что мысль о том, чтобы сбросить её, оттолкнуть, вернуть безопасную дистанцию, казалась не просто немыслимой, а прямо-таки кощунственной. Его лицо было маской, но если бы кто-то посмотрел ему в глаза сейчас, они увидели бы не холодный расчёт, а бездонное, испуганное изумление существа, впервые обнаружившего в себе действующий вулкан там, где всегда была вечная мерзлота. Он смотрел на её расслабленную спину, на беззащитный затылок, и осознавал её гениальность и её безумие. Она не просто провоцировала. Она давала. Давала доступ к самой себе — не к силе, не к секретам, а к этой простой, животной, невероятно соблазнительной реальности своего тела, своего доверия, своего сна. Она покупала его желание, платя за него самой дорогой валютой — своей собственной уязвимостью, выставленной напоказ как самый дерзкий вызов. И он был куплен. С потрохами. Мысль пронеслась, ясная и леденящая: Пора заканчивать. Пока это не закончилось для неё… или для него… Он уже плохо понимал, для кого опасность была больше. Остановиться нужно было сейчас. Пока его холодный расчёт ещё мог подавить этот иррациональный, животный инстинкт — инстинкт обвиться вокруг этого тепла, этой жизни, этой дерзкой загадки и никогда не отпускать. Не дожидаясь конца истории Гаури (который как раз дошел до кульминации, где тролль, съев перец, начал изрыгать пламя и случайно поджёг свою же лачугу), Кселлос резко, но плавно поднял Айю на руки. Движение было быстрым и уверенным. Он не оттолкнул её, не сбросил. Он поднял, как поднимают спящего ребёнка, одной рукой под её плечи, другой под колени. Её тело на мгновение обмякло от неожиданности, затем инстинктивно приспособилось к новому положению, её руки бессознательно обвили его шею. — Если вы собрались спать, — произнёс он своим ровным, но теперь слегка напряжённым голосом, нарушив нарратив Гаури на самом интересном месте, — лучше выбрать для этого более приемлемое место, чем колени случайного попутчика. Он произнёс это, глядя не на неё, а куда-то поверх голов остальных, будто обращаясь к ночному лесу. Его профиль в отсветах догорающего костра был высечен из тёмного мрамора, но по скуле пробежала едва заметная судорога. Он дал себе секунду – одну короткую, драгоценную секунду, чтобы вновь обрести власть над собственным дыханием, над бешеным гулом в ушах, над этим абсурдным, всесокрушающим желанием не отпускать, а, наоборот, прижать ближе, стереть последние следы дистанции, зарыться лицом в этот водопад розовых волос и забыть о существовании всего остального мира. Мира, в котором сейчас на них смотрели четыре пары шокированных глаз. Айя на мгновение застыла в его руках, её тело, секунду назад абсолютно расслабленное, стало лёгким и податливым, как у спящей кошки. Затем её золотистые глаза, полуприкрытые веками, медленно открылись, встретив его взгляд снизу вверх. В них не было ни удивления, ни протеста — лишь глубокая, томная лень и едва уловимая, хитрая искорка. — Ну вот, — выдохнула она, и её голос прозвучал так же бархатисто, но теперь в нём звенела капелька преувеличенной грусти, — убил всё веселье. Она не стала сопротивляться, не стала заигрывать дальше. Вместо этого, с грацией акробата и полным отсутствием стеснения, она просто ловко и непринуждённо выскользнула из его рук. Её ноги коснулись земли беззвучно, и она, лишь слегка поправив платье, которое всё же слегка помялось, направилась в сторону аккуратно разложенных Амелией спальных мест. Она шла, слегка покачивая бёдрами, её розовая коса колыхалась на спине, а походка была полна того самого вызова, который теперь казался привычным, но оттого не менее опасным. Пройдя пару шагов, она слегка обернулась через плечо. И в этот миг её взгляд, обычно такой игривый или загадочный, стал пронзительно ясным, почти прозрачным. Золотистый взгляд, отражавший угасающее пламя костра, нашел его в полумраке и пронзил насквозь. — Какой же ты все таки зануда, древний мудрый монстр, — произнесла она, и слова эти падали не как оскорбление, а как горький, почти разочарованный приговор. — Скучно. Одно слово. «Скучно». Оно прозвучало тише шелеста листьев, но отозвалось в нём громче любого проклятия. В нём было больше силы, чем во всей её предыдущей дерзости. Потому что это была не провокация, не игра. Это была оценка. И он, к своему собственному ужасу, почувствовал, как эта оценка жжёт изнутри, как раскалённая игла.  — Вам тоже пора ложиться, — бросил он компании тоном, не терпящим возражений. Его голос звучал плоским, лишённым привычных язвительных обертонов. Он даже не взглянул, чтобы проверить, слушают ли его. Его тёмная фигура дрогнула на краю света костра, и в следующее мгновение он просто растворился.