Две рейхсмарки

Судьба сокрушает нас двояким образом: отказывая нам в наших желаниях и исполняя их. А. Амиель.

Апрель 1939 г. Варшава, Польша.       Весенний зной одолевал прохожих, заставлял вспоминать о ночном ливне, следа от которого к обеду того же дня не осталось. Палящее солнце вынуждало не только лужи сойти с земли, но и улыбки на лицах людей, желающих испить чего-то холодного, освежающего, да уединиться в тёмном, скрытом от прямого света местечке под навесом чьей-нибудь веранды. Но страдания длились не долго: к вечеру того же дня погода приобрела то самое гармоничное состояние, когда нет нужды стремиться заползти в самую глубокую нору, где и от холода спрячешься, и от жары, подобно крысам.       Но сравнивать один из самых элитных ресторанов Польши с крысиной норой — просто глупость и невежество, даже для скучающей юной особы с высоко задранной головой. На фоне окружающего её незамысловатого, кокетливого хохота и деловитых разговоров, она казалась весьма странной персоной, отгороженной от окружающих невидимой стеной безразличия. Какое ей дело до новенькой перьевой шляпки жены владельца сего заведения, которой она крутит перед носом не вселяющего доверия солдата? Как куртизанка, честное слово. Какое ей может быть дело до улыбающегося в стороне незнакомца со странным желанием в глазах, рассматривающего её дорогое шёлковое платье, перетянутое на талии ремнём с застёжкой? Пусть оно и было сшито «по новой моде», чего и добивалась одна надоедливая особа, однако же ей удалось отбить покупку совершенно невостребованной черной ткани для пошива. Как на траур, но кто может запретить?       В натёртом до блеска фужере с шампанским отражались жемчужные бусы и такой же перламутровый браслет. Выглядит дорого, так оно и есть. Этого и добивается женщина, чуть ли не силой притащившая её просиживать драгоценные часы в компании малоприятных, едва знакомых людей. Блуждающая ладонь, овитая кружевной перчаткой, не могла найти себе место ни на столе, ни на рукоятке сервизного ножа, и уж тем более ни на белоснежной бюллетене. Её оставили мозолить глаза давно, вот только желания раскрывать новенькую, презентабельную книженцию или делать с ней ещё чего подобного не появилось, да и не появится до самого конца очередного, не имеющего никакого смысла, повторюсь, очередного мероприятия. Снова будут говорить об одном и том же: политика, промышленность и благотворительность. Последнее, как можно уже догадаться, имело такое же формальное место быть, как и компания немецких офицеров, явившихся по приглашению.       Нет, всё же есть в людях что-то крысиное. Например, до невозможности умелое расхваливание свеженькой бюллетени, несколькими минутами ранее сложенной во внутреннем кармане черного эсэсовского кителя. Но поляк, наблюдавший за этим фарсом, и слова не скажет. Пусть немец позабавится, пусть посмеётся от души. Для него же это нелепое мероприятие и устраивалось. Немцу смех — народу отрада. Как же унизительно и нелепо. — Прекрати вести себя так, — женщина в возрасте, но не том, чтобы язык поднялся назвать её старой, нагло наблюдала за подле сидящей молодой леди. Она вглядывалась в маленькое ручное зеркальце и поправляла поседевшие пряди. — Если с тобой говорят, не обязательно дерзить. Мне стыдно за тебя. — Ты сама привела меня, — не отрывая взгляда от самого далёкого окна в большой зале, в коей ей приходилось отсиживаться уже несколько часов, полушёпотом ответила девушка, — и прекрасно знала о моей нелюбви и враждебности к подобным мероприятиям. Я пошла на уступок только из-за Иосифа, не более. — Флоренс-а, — женщина натянула недобрую улыбку, оглядываясь по сторонам. — Я хочу, чтобы ты была частью нормального общества, а не скатилась к чертям, как твоя мать, — отвлеклась, приветливо кивнула мимо проходящему военному. — Какой ты пример подаёшь своему горячо любимому брату? Хочешь, чтобы он тоже целыми днями сидел в четырёх стенах и строчил никому ненужные статьи? — В моём понимании, это намного лучше, чем сидеть здесь и обсуждать с тобой уже давно обговорённые темы. Также учти, если кто-либо начнёт говорить о том, что мне придётся не по душе, я просто встану и уйду, — леди легонько постучала кончиками пальцев по фужеру.       Тяжелый, сдавленный вздох впустил в лёгкие разящий самыми различными ароматами духов воздух, отличающийся огромной концентрацией веселья на один квадратный метр. Смех и разговоры вокруг, кажется, плотно застряли в голове, и когда думать хотелось совсем не об этом, картины танцующих польских дам в модных платьях, кокетливо трущихся рядом с немцами, то и дело всплывали в сознании. О, как же было радостно на душе от того, что представить себя на их месте казалось Флоренс настоящей фантастикой!       Небольшая труппа музыкантов на отведённой им ресторанной сцене задавала ритм мероприятия. Прошло уже достаточно времени, отыграли все песни, какие только на ум приходили. Теперь же звучала весьма спокойное, танцевальное произведение, название которого совершенно вылетело из головы, за что Флоренс стало непременно стыдно, но никому она об этом не скажет. Только, не подавая виду, поправит завитые на ночь кудри. Очередная нелепость. На её пушащихся каштановых волосах такие новомодные причёски не держатся, а один взгляд утром в зеркало подтвердил теорию, размусоленную думами во время очередной бессонной ночи. Правда, утром мама немного исправила это безобразие, оттого волосы приобрели презентабельный вид. Правда, самой презентоваться совершенно не хотелось.       Наверное, Ханна, подле сидящая с ней пожилая женщина, предпочла бы не слышать в свой адрес весьма лестных комментариев её Флоренсы на любую тему, какая бы не заводилась. Хотела этого ровно настолько же, насколько и того, чтобы внучка улыбнулась приближающемуся к столику молодому человеку. Он подошёл прямиком к Ханне, женщина приветливо улыбнулась и поднялась с места. — Мадам Мицкевич, – белые ровные зубы обнажились в кривой улыбке пухлых мужских губ, — леди Вернер, — продолжил он, пристально засматриваясь на сидящую рядом с ней Флоренс. — Не уделите ли пару минут вашему давнему другу, недавно прибывшему в Варшаву ради этой встречи? — Волтер, а вы шутник, — морщинистая ладонь скользнула по плечу эсэсовского кителя. Шустрый взгляд упал на новенькие погоны. — Лейтенант? Поздравляю вас. — Что вы, не стоит.       Поправил ворот с нашитыми петлицами. Заниматься самопохвальством ему явно не претит. — Я присяду, с вашего позволения? — Конечно-конечно, — засмеялась Мицкевиц. — Шампанского? — Откажусь, — Волтер нахмурился, помотал головой и откинулся на спинку стула. — Если мне не изменяет память, три года прошло со дня моего последнего визита в Польшу, — военный томным взглядом смерил напротив сидящую молодую девушку. — Флоренс, вы похорошели с нашей последней встречи. Стали настоящей… женщиной, если позволите так выразиться.       Но, кажется, такой комплимент ничуть не пришёлся по вкусу Вернер. Она лишь мимолётно взглянула на слишком довольное лицо лейтенанта, успела разглядеть его недавно сбритую щетину и разожжённый огонёк в лучисто-серых глазах. Флоренс показательно-тяжко вздохнула и, буравя взглядом Волтера Шнайдера, сына давнего друга её покойного дедушки, решила сказать пару слов, крутящихся на языке: — Если под становлением… женщиной вы подразумеваете физиологические изменения организма, то я бы предпочла не думать, что ранее вы делали акцент на незрелости пятнадцатилетней девочки.       Молчание. Для кого-то неловкое, для кого-то стыдливое, а для кого-то, самое что ни на есть, победное. Первой решилась заговорить Ханна: — Флоренция, не говори чепухи. Опять ты всё преувеличиваешь, — неловко смеясь, Ханна взяла наполненный фужер. Волтера, кажется, достаточно сильно смутило замечание, но позволил он себе лишь усмехнуться и, взяв у проходящего мимо официанта бокал вина, сделал пару глотков. Если бы каждая секунда его пожирающего взгляда на юном девичьем лице ощущалась чем-то, вроде удара, Вернер бы давно лежала в погребальной яме с множественными переломами. — Господин Шнайдер, простите за это, моя дорогая Флоренс-а сегодня не в духе. Расскажите лучше, как ваша служба? Желаете дальнейшего повышения?       Военный расплылся, как бы выразилась Флоренс, в актёрской улыбке, когда человек становится на себя не похожим. Но он не актёр, даже далеко не самый жалкий уличный актёришка, просто умеет сделать своё смазливое, не по годам взрослое личико таким презентабельным, что от одной лишь улыбки можно голову потерять; только при условии, что у собеседницы эту самую дурную головушку сорвало ещё на входе в дорогой ресторан, пестрящий разнообразием погонов на плечах. — Я стремлюсь к званиям не ради себя. Это вложение в будущее моей семьи. Жена и дети должны гордиться своим мужем и отцом, — очередной глоток. — Я невероятно счастлив, что служу на благо моей родной страны и желаю ей дальнейшего процветания. Надеюсь, что и моя будущая жена будет желать того же.       Отчего-то дребезжащая ладонь Волтера нашла себе место на краю круглого стола, близь подноса с фруктами. Ранее вымытое яблоко оказалось в руке и военный, мимолётно взглянув на аккуратный профиль, обладательница которого устремила свой взор в сторону, с характерным хрустом откусил чуть ли не половину яблока. Нервными постукиваниями кончиков пальцев он неустанно и безнадёжно пытался одарить себя вниманием устремлённых не на него тусклых карих глаз, переливающихся в жёлтом свете многочисленных ламп. Светятся ярче солнца, ей богу. — Вы безусловно правы. Скажите, долог ли ваш визит в Польшу? — Мицкевич кивнула и мимолётно глянула на скучающую, не участвующую в обсуждении внучку. — Вовсе нет, завтра же возвращаюсь в Берлин. — Конечно-конечно. Дела… — приторная широчайшая улыбка, морщинки собрались у прищуренных серых глаз. — Что же, выпьем, — подняла фужер, — За великое будущее наших славных стран! — За великое будущее…       Нежданно раздался звон стекла. Что-то, определенно дорогое, разбилось в другом конце банкетного зала. Все присутствующие интуитивно начали пожирать взглядом бедную официантку, склонившуюся над кучей осколков. Леди Мицкевич укоризненно взглянула, дабы знать виновницу происшествия в лицо, и, неловко улыбнувшись Волтеру с застывшим у губ бокалом, наконец-таки смогла испить первосортного шампанского. И среди всей этой удивлённой толпы нашёлся лишь один человек, кажется, совершенно не заинтересованный в глумлении других официантов над трясущейся работницей. Тоже мне, разбила пару тарелок… И что, казнить её немедленно? Глупость. И похоже, тот эсэсовец с выбритыми висками и затылком, ещё и немодной стрижкой в цвет своего черного кителя, считал происходящее не менее раздражающим, чем сама Вернер.       Флоренция развернулась к столу, дабы взять себе несколько виноградин. За весь вечер ни к чему на этих шикарных столах с не менее шикарным провиантом не притронулась, а сейчас, находясь под гнетущим воздействием внимания двух собеседников, на удивление разнервничалась. Волтер поправил вылизанные модой и выгоревшие на солнце русые волосы, опять же надеясь, что леди Вернер одарит его хоть каплей внимания, хотя бы для приличия. Но она была отстранена, от него уж точно. Сидит, ногу на ногу сложила, пальцем по скатерти водит так непринуждённо, будто каракули какие-то изображает или пишет опять чего в своей задранной вверх головушке. «Совсем совести нет» — единственная вертевшаяся в голове Ханны мысль на этот счёт. — Флоренс, — лейтенант поймал тянущуюся к винограду ладонь, легонько сжал её и провёл большим пальцем по кружевной перчатке. Вернер нахмурилась, но возражать не стала. Зато, благодаря приподнятому вверх подбородку, смогла рассмотреть одиноко сидящего за соседним столиком черноволосого военного. Пыталась разглядеть и его погоны, но некоторые проблемы со зрением не позволяли выкинуть такой сложный фокус. — Я наслышан о вашем отце, он великолепный врач. Желаете пойти по его стопам? — Медицина мне не интересна. Я собираюсь поступить в университет на филологический факультет.       Флоренс испугалась, что заговорила непозволительно громко, ведь тот незнакомец, будто услышав её последние слова, неожиданно обернулся и посмотрел так, точно желает узнать продолжение. Но это вряд ли было так, слышать он её точно не мог. Просто нашёл что-то занятное в глазах Флоренс, колеблющейся и боящейся отвести любопытный взгляд с совершенно незаинтересованного лица эсесовца. — Университет? — лейтенант нахмурился, снова сделал глоток. — Мне кажется, в наш век — это совершенно ненужная трата времени для молодой девушки. Достаточно удачно выйти замуж. Разумеется, если ваш избранник обеспечен и готов брать на себя все обязательства за содержание вас и ваших дет… — Я предпочту закончить это нелепое обсуждение, — негромко перебила его Флоренс, трепетно и даже испуганно глядя то за спину Шнайдера, то прямиком ему в глаза. Волтер, заподозрив собеседницу в полном отсутствии интереса к их беседе, отпустил девичью ладонь, но так и не решился обернуться туда, куда она то и дело поглядывала, насмехаясь над его ненужным присутствием. Знал, кто сейчас сидит за соседним столиком, оттого вдвойне бы предпочёл не пересекаться взглядом с вышепоставленным товарищем. — Флоренс, мне кажется, вы совсем меня не уважаете, — Волтер привлекал внимание, и он его получил. — Я бы предпочёл видеть в ваших прекрасных глазах интерес, а не безразличие. — Сто двадцать, — внезапно выпалила Вернер. Остальные гости за столиком посмотрели на неё с непониманием. — Ровно столько секунд я собиралась выделить на разговор. К сожалению для вас и к счастью для меня, время давно вышло, поэтому я бы предпочла прогуляться на террасе. В одиночестве, если позволите.       Объясняться в своих решениях Флоренс не привыкла, и сейчас не станет, тем более перед этим малознакомым лейтенантом. Что ему сейчас успеет наговорить Ханна, её уже совершенно не интересовало. Как Вернер уже неоднократно предупреждала, терпеть пустословные разговоры она не собирается. Лучше бы и правда осталась дома с родными. Сидела бы и писала «никому не нужные статьи», но вместо этого приходилось несколько раз за вечер отправлять официанта, приносящего подарочную бутылку за бутылкой от разных столиков, передавать отказ от такого «подарочка». А ведь всё могло быть по-другому, не будь она так зациклена на собственных желаниях. Вернее сказать, на нежелании потакать Ханне с её светскими причудами. Как же раздражает.       На улице совсем стемнело. Морозный ночной воздух пробирал до костей, но возвращаться не хотелось совершенно. Уж лучше окоченеть здесь в одиночестве, чем снова упасть в оркестровую яму этого дешёвого спектакля. Правда, есть всё-таки вещь, из-за которой Флоренс огорчённо подглядывала в светящиеся панорамные окна: её сумочка осталась в ресторане. На этом сожаления и проблемы на данный момент заканчиваются.       Вернер стояла у самого ограждения на веранде второго этажа и вжималась дрожащими пальцами в оголённые плечи. Сейчас бы она не отказалась накинуть даже пальто какого-нибудь эсэсовца, а уж если Флоренс готова пойти на такие жертвы, это говорит о существенной суровости несносной погоды. Она тряслась и всматривалась в просвечивающуюся в массе редких дождевых туч, обрамлённую белым светом, полную луну. Снова будет дождь, оно и к лучшему. А вот шаги, послышавшиеся позади, совсем не к лучшему. Сбежала от людей, а они снова находят её, снова строят из себя не пойми кого, снова заводят совсем не интересные ей темы, совершенно их не касающиеся. Ну правда, светское общество! К сожалению, Флоренс тоже была его частью, следовала этикету, была манерной и послушной, да и сейчас не позволит себе повести себя каким-то хамским, неподобающим леди образом. Просто не любила враньё, а оно, к сожалению, преследует её по пятам.       Размеренные, почти неслышные шаги становились ближе. Вернер не составляло труда понять, что человек, подошедший к ней, был явным любителем дорогостоящих сигар. Едкий дым растворялся в ночной тишине, и только редкие вздохи неизвестного, случайного компаньона напоминали Флоренс о его присутствии. Почему именно компаньона? Одеколон, дорогой и качественный. Дамы таким точно не пользуются. — Не могли бы вы, как истинный джентльмен, поделиться одной из своих сигар? Мои, к сожалению, остались внутри, — почти прошептала Флоренс, пытаясь рассмотреть лицо мужчины. Послышался смешок и звон открывающегося портсигара. — Не думал, что женское курение нынче в моде, — девичье тело покрылось мурашками не то от внезапного дуновения ветра, не то от хриплого, уставшего голоса, раздавшегося вдруг в такой интимной тишине. Мужчина нащупал её протянутую руку и вручил сигару. — Я не следую моде. Естественность нынче не приветствуется.       Щёлкнуло колёсико зажигалки. Маленький огонёк мягким светом озарил лицо неизвестного. Немец, тот самый с соседнего столика, с немодной причёской и свисающей на глаза чёлкой. Чёрный китель, фуражка, погоны… Всё, как подобает эсесовцу. Только есть в нём что-то пугающее, совсем не присущее остальным. Слишком отстранён, слишком холоден, слишком жесток. Да, он определённо казался жестоким. Не военный — солдат, фронтовик, повидавший все прелести садизма.       Снова ветер подул. Морозец прошёлся по коже. — Вы кажетесь не заинтересованным во всём этом фарсе, — Флоренс умело зажала сигару губами. Майор, если судить по погонам, снова щёлкнул колёсиком, разжёг табак. Глубокая затяжка, облегчённый женский выдох и клуб дыма, растворяющийся в постепенно исчезающем напряжении. Монотонно стрекотали сверчки. Всё это казалось до безумия…непринуждённым? — Однако же, отсутствие такого видного мужчины, как вы, не останется без внимания. А мне очень хотелось побыть в тишине без назойливых разговоров. — Здешние дамы меня не интересуют, — отрезал военный, выпуская горячий пар в морозный апрельский воздух. Только сейчас, в свете проявляющейся луны, ему удалось лучше рассмотреть собеседницу и то, в каком наряде она выскочила на улицу. Старалась не переминаться с ноги на ногу, лишь бы он не предложил ей какое-нибудь пальто. Правда, к её великой радости, оно осталось внутри, впрочем, как и её заветные сигары. — Если не здешние дамы... тогда что насчёт здешних кавалеров? — хмыкнула Флоренс и пожала плечами, стараясь сдержать отчего-то накатывающий смех. Так странно и непривычно. А ещё страшнее от молчания собеседника, даже лица его не видно из-за падающей от навеса тени. А ведь наблюдать за реакцией людей на её глупые, по общественному мнению, фразы — отдельное удовольствие на подобных мероприятиях, кроме рассматривания напольных покрытий, конечно же. — Будь вы гражданкой Германии, за такие высказывания в адрес майора армии СС могли бы уже оказаться в тюрьме, — усмехнулся военный, снова сделал затяжку. Его это позабавило всё-таки. А может, за этим смешком скрыто намного больше смысла, о котором Флоренс даже не догадывается в силу своей неосведомлённости. Кто знает…       Никто не знает. Никто не знает, почему она сейчас стоит здесь, курит с совершенно незнакомым эсесовским майором и пускает в ход тяжелую артиллерию из своих глупых саркастичных шуток. Никто не знает, почему военный сбежал из привычной для него суеты, почему тоже стоит здесь и курит с внучкой бывшего польского офицера. Никто не знает, почему их никто не ищет и почему позволяют стоять здесь, вдвоём, без лишних ушей и совершенно пустословных разговоров.       Никто не знает, а они тем более.       Первой дотлела сигара немца. Бросив её в рядом стоящую урну, военный, ничего не сказав на прощание, сделал несколько уверенных шагов к входу в залу. Достаточно с них разговоров. Не стоит становиться ближе друг другу, не стоит никогда более встречаться. В следующий раз им точно не удастся мирно покурить под навесом чьей-нибудь веранды, не удастся пошутить на запрещённые темы. Много чего не удастся.       Он, конечно, ничего не знает наперёд. Просто интуиция. — Кто вы такой? – Флоренс обернулась, вглядываясь в широкую спину. Кажется, она первый раз задала этот вопрос первой. Военный остановился у самых дверей и, о чём-то глубоко поразмыслив, хрипло произнёс: — Майор Аккерман. — Надеюсь, ещё увидимся, майор.       Если Бог и правда существует, их встреча была лишь его смехотворно-жестокой шуткой.