Две рейхсмарки

...Я по Польше шагал, и вдыхая мороз, Вместе с порохом, мир раскаливший, Я стрелял наугад, меж домов и берез, За народ, о спасенье моливший...

Апрель 1944 г. Варшава.

      Выстрел. Крик, истошный и пронзительный. Женский плач, отчаянные вопли и очередной залп револьвера. Рёв стих, больше кричать некому. Мать, замертво склонившаяся над навеки уснувшим чадом, будет похоронена с ним же. Только не в сырой земле, а на том же самом месте, где они вдвоём и полегли. Будут гнить посреди опустевшей улицы, как помойные крысы. Малолетний мальчишка не видит разницы между вражескими немецкими захватчиками и гражданскими. Стоило матери отвернуться на одну единственную секунду, а сына больше нет. Ещё тёплое детское тело лежит в материнских ногах, таращится стеклянными глазами в небо, как живой. И никто уже не узнает, кроме молчаливого товарища немца, спустившего курок, отчего он решил всадить пулю в лоб мальчишки. Видно, не так посмотрел, шаг сделал не так, как нужно. А может, и вовсе просто запнулся, заглядевшись на непримечательные лакированные ботинки эсесовских военных. Понесёт ли немец наказание?       Нет.              Он придумает достойную причину для убийства.       Мигом отпрянув от пробитого в углу окна, завешанного единственной полупрозрачной занавеской, Вернер горестно вздохнула. Уже не плакала, вовсе нет — привычка. За четвёртый год оккупации страны и не к такому привыкнешь, как бы это банально и преувеличенно не звучало. В иной раз выходишь из дома и надеешься, что не попадёшься на глаза какому-нибудь раздосадованному немцу с винтовкой в руках. О своей судьбе больно думать, а о чужих, совершенно не знакомых, и подавно. — Где же… — прошептала Флоренс, с прищуром всматриваясь в настенные маятниковые часы. — Я ведь просила…       Настойчивый стук в дверь перебил её непроизвольный монолог. Вернер встрепенулась, не теряя зрительного контакта с дальней входной дверью. Страх и паника утихли после послышавшегося глухого «это я». Застывшая на месте Флоренс с облегчением выдохнула, поправила спадающую с плеч шаль и почти пролетела через всю квартиру, как птица, порхающая с ветки на ветку. Ещё раз для уверенности посмотрела в глазок. Один пришёл, это хорошо. Отстегнула щеколду с замочком, отворила дверь нараспашку, впуская в квартиру затхлый запах непроветриваемого подъезда. — Что с тобой? — не успев впустить парнишку на порог, Вернер схватилась за его испачканные щёки, растирая грязь большими пальцами. Юноша безмолвно прошмыгнул в прихожую, аккуратно убрал девичью руку со своего лица и, разувшись, скрылся в соседней комнате.       Флоренс, конечно же, пытать его не станет. Сам расскажет, если захочет. А она ведь боялась, глядела в окно, надеясь, что брат не попадётся тем немцам на глаза, что не поляжет рядом с согражданами. А может, и попался всё-таки, только не увидели они в нём ничего примечательного, оттого решили не тратить драгоценные патроны. Их не понять, иродов. — Ужин готов, — выкрикнула Флоренс в приоткрытую комнату, в коей от неё спрятался наконец-то явившийся домой Иосиф, и отправилась на кухню, откуда ушла минутой ранее.       Главное, что вернулся. Остального и не нужно.       Тёплый ветерок задувал через дыру в окне, отчего полупрозрачную занавеску ласково качало из стороны в сторону. На плите докипал чайник, одаривая всю квартиру надоедливым нарастающим свистом. В это же время хлопнула скрипучая дверь в ванную комнату. Вернер хмыкнула, зачерпнула в две глубокие сервизные тарелки ещё горячего куриного супа, доставая со дна побольше овощей и мяса в тарелку брата. Для себя не жалко, а для него тем более. — Грузите их! — стали доноситься крики с улицы. Иногда Флоренс очень хотелось не понимать ни единого слова на немецком. — Быстрее, быстрее!       Ей не обязательно было снова издеваться над собой и выглядывать в окно, всё итак предельно понятно. Грузят тела, подчищают за собой. Наверное, у них там целый кузов трупами забит, а дальше они начнут бороздить мёртвые улочки Варшавы и ещё столько же насобирают. Как мусор швыряют ещё толком не остывшие тела, норовясь поскорее доставить их, куда положено. Не на кладбище, конечно нет. В печку. Это матери с ребёнком ещё повезло, что их тела не облили керосином прямо здесь, на глазах у всего честного народа, и не подожгли. Так ведь избавляться от ненужного хлама намного проще. Будь сейчас холода, горожане успели бы ещё и погреться у огонька. Раньше это не укладывалось в голове, а сейчас…       Сейчас идёт война. — Ты сегодня не на работе? — появившийся в кухне Иосиф, будучи не по обыкновению раздосадованным, уселся напротив сестры за обеденным столом. Взял небольшой кусок серого хлеба, пожелал приятного аппетита и стал жадно поглощать ложку за ложкой, хлюпая горячим супом. Так проголодался, что забыл даже пиджак с клетчатой фуражкой снять. — К четырём часам пойду, — Флоренс взглянула на умытое веснушчатое личико брата, и сама принялась за еду. Вкусно. Конечно, наконец-то свежие овощи появились, отчего же быть супу невкусным. — Говорят, в городе сейчас неспокойно. Знаешь что-нибудь об этом? — Знаю, — Иосиф о чём-то глубоко задумался, пронзительным взглядом карих глаз взглянул на обеспокоенное лицо сестры и, продолжив доедать суп, заговорил: — Народ восстать собирается. На днях один из госпиталей нацистских подорвём. — Но как же… — Януша убили, — алюминиевая ложка прогнулась под натиском крепких юношеских рук. — Сегодня ночью убили, вместе с тремя нашими людьми. Эти гады слишком близко к нам подобрались. Понимаешь?       Флоренс было нечего ответить. Редко бывали такие случаи, когда слов подходящих на языке не вертелось. А этот как раз-таки один из них. Она не знала, чему больше расстроилась: тому, что друг и товарищ её брата погиб, или тому, что теперь Иосиф в ещё большей опасности, чем раньше. Её младший брат так вырос за годы войны. Из напуганного, тринадцатилетнего мальчишки превратился в настоящего мужчину. Остался единственным, кто хоть как-то может защитить свою семью. — Чем я могу помочь? — уверенно произнесла Флоренс. Никогда прежде она не вмешивалась в дела брата, но теперь… теперь и она хочет быть полезной. Польский народ больше не может терпеть гнёт Германии, так почему же она должна? — Флор, прекрати, — Иосиф был настроен на решительный отказ. —Ты единственная, кто у меня остался. Я понимаю твои чувства, но и ты пойми, что буду чувствовать я, если потеряю и тебя. Немцы никого не щадят, ты ведь это прекрасно знаешь. — А что буду чувствовать я, если ты погибнешь? — Флоренс старалась говорить тихо, чтобы не привлекать внимания соседей. — Думаешь, меня не будет грызть совесть за то, что целых три года мой младший брат состоит в подпольной организации для борьбы с нацистскими оккупантами, а я закрываю на это глаза? Иосиф, это не только твоя война, но и моя тоже. Думаешь, мне не хочется отомстить за маму, за отца, за Ханну, в конце концов? Хочется, очень сильно, но что я могу? Взять в руки револьвер и фанатично стрелять по немцам без разбора? Наш отец врач, — воспоминания об этом человеке саднили на душе, но Флоренс привыкла к этой боли. — Он спасал людям жизнь. А эти твари, немцы, на людей совсем не похожи. Я ничего не могу, но и сидеть сложа руки уже третий год тоже выше моих сил.       Этот смышлёный парень всё понимал. Понимал и рвение сестры бороться за свою свободу, и её нежелание проливать кровь, и отношение к его деятельности тоже знал. Их разница в том, что он — боец, а она — медсестра, преследующие общие цели: освободиться от нацистского гнёта и с чистой душой похоронить своих родителей. Разве им так много нужно? — Занимайся тем, чем умеешь, — более благосклонно рассудил Иосиф, отставляя опустевшую тарелку в сторону. — Лечи польский народ, дари людям надежду и сама не опускай руки. Этого вполне достаточно, остальное оставь на тех, кто готов отдать жизнь ради мирного неба над головой своей семьи. Если я и погибну, то с достоинством. И, находясь на смертном одре, буду знать, что моя смерть тоже принесёт вклад в победу. Мне есть ради кого умереть.       Флоренс никогда не сможет его переубедить, да и пытаться не станет. Есть в этих словах та самая правда, о которой думать совсем не хотелось. Кто-то ведь должен это сделать. Должен стать надеждой, должен защищать слабых, должен стать освободителем и… умереть за Родину. Но почему этим человеком должен быть именно Иосиф? Её маленький, любимый Иосиф, оставшийся единственной причиной для жизни. Ей больше некого защищать, некого любить и не за кого умирать. И этот человек считает, что в её умении делать перевязки и колоть инъекции спасение нации? Чушь собачья. Просто ищет оправдания, лишь бы не пускать сестру на передовую. Может, он и прав, но как же неприятно ощущать себя ненужной.       Больно, мерзко, паршиво. — Мне уже пора уходить, — поднимаясь из-за стола, Флоренс забрала пустующие тарелки и сложила их в раковину. — Если не собирался никуда идти, помой посуду. Буду весьма признательна. — Помою, — отозвался Иосиф. — Чай хоть попьёшь? Я принёс печенье. — Оставь мне немного на вечер, — улыбнулась Вернер и, сняв с брата фуражку, потрепала его по голове. Всё-таки он просто её младший брат, который тоже требует внимания, заботы и поддержки. Просто семнадцатилетний ребёнок, ставший не по годам взрослым. Сколько смертей на его совести, Флоренс не знала. Так же, как и не знала, будет ли когда-нибудь она смывать фашистскую кровь со своих рук. — Мы не умрём, — выпалил Иосиф на одном дыхании, сжимая опустившуюся на его плечо ладонь сестры.       Пару секунд назад Флор хотела отстраниться. Хотела спешно покинуть неродную, съёмную квартиру, где теперь каждый божий день её встречают не радостные приветствия родных, а их чёрно-белые портреты на обсыпающейся стене.       Хотела сбежать.       Туда, где по радио не крутят бравадные речи об очередном поражении противников Великой Германии. Туда, где над головой не кричат сирены, предупреждающие об очередном воздушном налёте сил вражеской коалиции. Туда, где каждое прощание с близкими людьми заканчивается тёплыми объятиями и слезами радости, а не молитвой, просящей оставить этот разговор очередным, а не последним.       Туда, где нет войны. — Не умрём, — уголки девичьих губ дрогнули. Верила ли она в свои слова? Нет, но хотела верить. Хотела… Много чего она хотела, но в жизни, этой уж точно, ничего не идёт по затеянному сценарию. Судьба? Осталось надеяться только на то, что она не заберёт всё то последнее, что у неё осталось.       Бегущие стрелки едва перевалили за выгравированную тройку шумных маятниковых часов. Флоренс уже на выходе перед зеркалом поправляла чёрный берет, отлично сочетающийся с её красной помадой. Идеально выглаженная атласная рубашка с коротким рукавом до плеча держалась на стройном теле свободно, не приталено, лишь окантовка бархатной черной юбки обрамляла линию талии. Таких все любят — изящных, вылизанных от головы до пят, послушных юных леди. Неестественно идеальных, стоит добавить. Пусть любят. Для неё весь этот фарс являлся лишь внушаемой с самого детства пропагандой, где суть женщины — быть идеальной женой да родить ребёнка. Теперь же эта мода превратилась в средство защиты. Какова вероятность, что ухоженную, дорого одетую полячку посчитают врагом народа? Мала. А если уж и обратят внимание, то достаточно будет мило улыбнуться, показать документ и уйти с миром. Она привыкла защищаться, всю жизнь этим занимается. Сначала от идей родной бабушки, потом от немцев, а теперь от судьбы. Надоело убегать, надоело прятаться.       У Флоренс тоже есть человек, ради которого она готова умереть.

***

— Флоренция Вернер, двадцать три года, — пролепетал угрюмый немецкий солдат, поправляя спадающую каску. — Дата рождения? — 12 сентября 1921 года, — смотря прямо в глаза эсесовца, сквозь стиснутые зубы ответила девушка. — Документы не выглядят поддельными, — рассудил он, то так, то сяк рассматривая немного помятую бумажку. — Что ты забыла в этом районе? — Конечно они не поддельные, я ещё жить хочу, — фыркнула Флоренс, почти выхватывая зажатое военным удостоверение. Он нахально усмехнулся, наблюдая за счетными попытками полячки забрать принадлежащую ей вещицу. Посмеялся и затем отпустил, будто с глупым ребёнком играет. — Я медсестра, работаю недалеко отсюда. Поэтому разрешите уже пройти, иначе кто-то может остаться без медицинской помощи, пока мы с вами тут беседуем. — Иди–иди, — махнул он рукой и поправил вновь спадающую каску. Видно, простой рядовой, возомнивший себя не пойми чем, а ему даже головной убор не по размеру выдали. Слишком много чести для одного маленького человека.       На улицах сегодня было безлюдно. То ли от того, что на небе собирались грозные дождевые тучи, то ли от того, что военных в городе стало раза в два больше. Те, кто мог, конечно же, предпочли пересидеть бурю под крышей дома, не важно, своего или нет. Одна лишь Флоренс, цокая небольшими каблучками по каменной дорожке, оказалась под проливным дождём. Раскрыла чёрный зонт, прижала его рукоять ближе к себе из-за яростных ветреных порывов — лишь бы не унесло последнее спасение от стихии — и, перейдя на быстрый шаг, уже через пару минут оказалась под навесом крыльца четырёхэтажного дома.       Флоренс собрала зонт, безуспешно попыталась стряхнуть с него оставшиеся капли дождя и вошла в просторный, но весьма тёмный коридор. Гром становился всё сильнее, за окном света белого не видно было настолько, что день от ночи не отличишь. Но в дальней комнате с включённой лампой, кажется, было тепло и уютно. Оттого, сняв с себя успевшее промокнуть пальто и шляпу, Флоренс переобулась в удобные балетки и направилась к источнику света. На входе в помещение висел её именованный, немного мятый халат, которым редко приходилось пользоваться из-за удобства обычного фартука, а подле, на прибитой к стене полке, мирно покоился белоснежный чепчик. — Доброго дня, — раздался сиплый низкий голос позади. — Ты как всегда вовремя. — Даже с учётом того, что меня задержали в минутах пяти ходьбы отсюда, — хмыкнула Вернер, напяливая фартук с головным убором. — Добрый день, Гриша, — продолжила она, разворачиваясь к собеседнику.       Мужчина, до этого обтирающий руки лоскутком ткани, поправил очки и приветственно кивнул. Провёл влажной ладонью по щекам, ощущая свежую колючую щетину, и обречённо вздохнул. Флоренс улыбнулась, последовала вслед за Гришей в соседнюю комнату и, согласившись выпить с ним чего-нибудь горячего, села за стол, стараясь расположиться около окна, чтобы наблюдать за хаосом, бушующим за пределами тёплого здания. — Молоко с мёдом, как ты любишь, — Гриша поставил до краёв наполненную кружку, а сам сел напротив. Себе сделал кофе, крепкий и чёрный, как тучи за окном. — Погода сегодня отвратительная. — А мне нравится, — хмыкнула Флоренс, делая глоток. — Народу на улицах нет. Может, и смертей сегодня будет меньше.       Да, в этом городе уже давно перестали видеть красоту, лишь выгоду. Сегодня светит солнце? Ужасно, люди будут падать в обморок из-за жары и тут же попадут на глаза измученному погодой немцу. Первый снег? Ужасно, скоро наступят холода, люди будут мучительно умирать из-за мороза. Дождь? Его Флоренс любила. Просто любила так, будто это одна из последних радостей жизни. Наверное, так оно и было. — Я смотрю, у тебя было много работы, — засматриваясь на крепчайший кофе, подметила Вернер. — Прости, я не смогла прийти ещё утром. Иосиф… — Я знаю. Эрен рассказал мне про похороны. — Он тоже с ними сегодня? — в глубине души Флоренс надеялась услышать отрицательный ответ, но томный кивок Гриши разбил её надежды на множество острейших осколков. — Иосиф недавно сказал мне, что я должна заниматься тем, чем умею — лечить людей, пока они вершат правосудие. Ты тоже так думаешь? — А что ещё остаётся? — пожал плечами Гриша. — Они, сорванцы, сами выбрали свою борьбу. Кто знает, возможно, это действительно поможет нации встать на ноги. Нам остаётся только верить в этих детишек и, как ты выразилась, лечить людей. Твой отец ведь до последнего этим и занимался, пока его не отправили на фронт. Думаю, он считал себя героем, и мы должны считать себя нужными. Так что не забивай свою дурную голову всякой дрянью и без лишних мыслей пей молоко. А потом за уборку.       Флоренс полегчало, действительно камень с души упал. Гриша мог успокоить, дать дельный совет и сказать нужные слова, когда они необходимы. Его сын, как и её брат, сегодня могут погибнуть, но он и виду не подаёт. Действительно есть, чему поучиться у ученика её отца, по её просьбе унаследовавшего практику. Она не могла потерять место, в которое отец вложил сердце, душу и тело. Уж лучше бы сожгла всё к чертям, чем отдала его немцам. Но их, кажется, мало интересовала маленькая частная практика на первом этаже какого-то непримечательного дома в центре Варшавы. Чему тут не радоваться?       К великому счастью, пациентов сегодня было ничтожное количество. За весь день лишь мать привела маленькую дочурку с подозрением на обыкновенную ангину. Правда, ребёнок весьма боялся Гриши. Девчонка шугалась от него, как от прокажённого, и тогда родитель рассказала о том, что её мужа убили прямо у двери в их дом. Люди в белых халатах уносили тело, и это настолько отложилось в голове маленькой девочки, что избавиться от панической навязчивости не удаётся уже третий год.       Иногда Вернер радовалась, что первое в её жизни убийство произошло на глазах у взрослой, отдающей себе отчёт Флоренс, пережившей смерть отца и сумасшествие матери. Маленькая Флор, поддающаяся любой провокации и воспринимающая мир через призму розовых очков, не пережила бы того, что пережила эта маленькая, семилетняя девчушка. А Иосиф? Какого было ему узнавать о чередующихся смертях членов своей семьи? Но он не сломался, вовсе нет. Наоборот, почувствовал себя должником перед погибшими родителями. Дал себе обещание в том, что во что бы то ни стало защитит сестру. Он ведь знает, что Флоренс «белоручка», как часто выражался отец. Оттого тот и заставил её работать в практике, чистить инструменты. Не нравилось, позже приелось, а потом война. Уже не до хотелок. — Интересно, это всё ещё гроза, или уже взрывы слышны? — томно глядя в черноту за окном, редко растворяющуюся во вспышках, прошептала Флоренс.       Гриша ничего не ответил. Не знал, не хотел, не думал. Сейчас нет времени горевать о ещё живых детях. Ещё живых… Как странно размышлять о том, что твоё чадо вершит историю ценной собственной жизни. Ценной жизней десятков таких же детей. Эрен, Иосиф, их погибший друг Януш… Они — дети войны. Ими действительно можно гордиться.       Одновременно с очередным раскатом грома раздался настойчивый, непрекращающийся стук в дверь. Флоренс выглянула в коридор, встречаясь недоумённым взглядом с Гришей, спешно выскочившим с перевязочного кабинета. Время позднее, посетителей быть не должно. — Отец, это мы! — не прекращая громко стучать, прокричал Эрен. — Здесь раненые!       Гриша немедленно подскочил к двери, отворив её. Флоренс побежала вслед и осталась стоять в стороне, пока мужчина помогал заволочь в коридор истекающую кровью молодую девушку. Иосиф тоже был весь в крови. Его руки, лицо, одежда… В этот момент Вернер действительно забыла, как дышать. — Ей выстрелили в спину, — спешно стал рассказывать Эрен, нечаянно растирая по бледному лицу тёмные капли чужой крови. — Главное, помоги ей. Иосифом я займусь сам.       Флоренс не решалась подойти, боялась сделать шаг навстречу плачущему брату. Первый раз за эти кошмарные три года она видела его таким. Не из-за смерти отца или матери, друга и остальных товарищей. Из-за этой светловолосой девчонки, космы которой смешались с кровью и дождём? Видимо, очень дорогой ему девчонки… — Флоренс, не стой столбом! — выпалил Гриша, подхватывая еле волочащую ноги незнакомку. Его крик привёл медсестру в чувства и она, подметив кровоточащую рану на руке брата, взглянула ему в глаза. Он молил её о помощи. Не себе — ей. Если… если она и есть одна из тех людей, за которых брат готов умирать, то Флоренс поможет. Об этом ведь он попросил её? Делать то, что умеет? Спасительница нации, как же… — Эрен, помоги мне подготовить операционную, — решительно произнесла Вернер и помчалась вслед за Гришей. Благо, Эрен действительно был увлечён медициной, как и его отец, оттого умел не мало. Может быть, даже больше, чем сама Флоренс. Это сейчас было нужно, как никогда.       Вместе они быстро управились. Потрёпанный Йегер, кинув напоследок пару фраз, что Вернер не расслышала, схватил несколько лишних лотков с инструментами и перевязочными материалами и кинулся обратно в коридор. Определённо, он сейчас собирается помочь Иосифу. Пусть, ему точно можно доверять. Главное, что брат жив, главное, что вернулся. Он даже заплакал. Впервые за всё это время он дал волю эмоциям. «Плачь, кричи во всё горло» — хотела бы Вернер сказать ему эти слова. Но нельзя, как бы сильно того не хотелось, иначе внезапное появление военных послужит концом не начавшейся истории любви. Поэтому…       Пока эта девочка ещё живёт, Флоренс не будет называть себя трусихой. — У нас мало времени, — Гриша скрыл пол лица повязкой, то же самое сделала медсестра, натягивая перчатки. — Девочка слаба. Если она выживет, это станет чудом.       Чудо — такое ребяческое слово… Уже давно в этом городе никто в него не верил, даже малые дети. А Флоренс с Гришей верили. Уже несколько десятков минут верили. Йегер верил в себя и своего сына, а Вернер верила в брата и эту бледнеющую девчонку. Как же она не уследила, как не прознала, что есть ещё один человек, которого Иосиф любит? Это безусловно не просто товарищеские или дружеские чувства. Но какой смысл корить себя за это? Никакого. Сейчас и без раздумий о бытие тошно было. — Я достаю пулю. Набери ещё бинтов, рана слишком глубокая.       От вида открытой раны в глотке засел тяжёлый, саднящий кожу, ком. Будто камень, вставший поперёк горла, который не проглотить и не выплюнуть. Всего один раз за свою жизнь Флоренс довелось быть на операции. И это, кстати, и есть первый раз. До этого её учили лишь собирать операционный стол, а теперь… снова не до хотелок. Здесь, в маленькой операционной, шла такая же война, как и на опустевших вечерних улочках столицы. И даже здесь они воюют с немцем. Вернее, с его шальной пулей, выпущенной вдогонку удирающей девчонке.       Гриша сейчас напоминал Флоренс отца. Такой же серьёзный и ответственный, с чужой кровью на руках и парой капель на объективах очков. Врач, настоящий, как и Оскар Вернер, один из лучших хирургов Польши. До боли смешно, почти полгода проработать в практике под наблюдением отца и так не решиться понаблюдать ни за одной операцией. Белоручка, она самая. Какой из неё медик, если даже от одного вида раны с сочащейся оттуда кровью ей поплохело. Но Флоренс стояла до упора, не решаясь отвести взгляд. А что ещё оставалось делать? Позвать Эрена, сдаться и убежать пить горячее молоко с мёдом? Она обещала брату лечить польский народ, обещала… Как много она ему обещала. Сначала то, что отец вернётся с фронта. Не вернулся. Потом то, что мама выпишется из больницы. Не выписалась.       Но теперь она ему ничего обещать не будет. Эта девушка балансирует на грани жизни и смерти, и на какую из этих сторон поставить, кажется, даже сам Бог не знает.       Вернер переставала чувствовать себя героиней каждый раз, когда сильнее вжималась пальцами в лучевую артерию на тонком девичьем запястье. Пульс слабый, нитевидный, но он есть. Опять Флоренс ни на что не способна, всё делает Гриша. Ей остаётся только выполнять его указы, но разве этого мало? Разве он в одиночку бы смог провести такую сложную операцию? Не смог бы. Будь с ними Эрен, было бы ещё проще. Но он сейчас воюет на другом фронте, спасает жизнь лучшего друга. А у Флоренс не осталось даже друзей. Последней её приятельницей была Симха, подруга со школьной скамьи. Еврейкой была. Была… Как много людей в её жизни «были», а будут ли другие? Один из таких людей, который мог бы «быть», прямо сейчас умирает на операционном столе. Сможет ли Флоренс смотреть в глаза брату, любовь которого не смогла уберечь? Не знает. Много чего она не знает. Например того, почему Гриша вдруг замер с инструментами в руках, пока она набирала новые бинты в лоток.       Она ведь верила. — Слишком много крови…       В чудо верила. — Пульса нет…       И в эту девчонку верила. — Я сам скажу им, что она мертва.       Но, кажется, Бог всё же решил, на что ставить.       Флоренс сжала в кулак чистые, так и не пригодившиеся бинты, и упала на холодный кафель. Капли дождя, барабанящие по стеклу; свет фонарей, сочившийся через небольшое приоткрытое окно… Она даже не замечала всего этого. Сколько времени прошло, вечность? Всего полчаса… Её война закончилась через тридцать минут, а война сидящих за стенкой юношей ещё продолжается. Гриша никуда не уходил, они ещё не знают. И что он им скажет? Конечно, как есть, так и скажет. Но как вообще можно найти в себе силы рассказать любящему человеку, что она ушла. Навсегда. Не успела убежать, не уклонилась от пули, не скрылась от смертельной погони.       Как можно найти в себе силы признать, что ты не смог её спасти? — Военные, — Гриша поправил круглые очки, в линзах которых сверкнули фары подъезжающего грузовика. Врач чистой белоснежной тряпкой размеренно стирал чужую кровь с рук, где перчатки не спасали. Делал это мучительно медленно, никуда не торопясь, лишь с тоской поглядывал в тьму коридора, откуда то и дело доносились жалобные хрипы. — Ты даже не поговоришь с Эреном напоследок? — подняв слёзный взгляд на мрачного Гришу, просипела Вернер. — Думаю, через пару минут мы отправимся вслед за ней, — не то с усмешкой, не то с издёвкой, прошептала девушка. Поджала ноги ближе, прижимая колени к груди. Снова не плачет. Привычка. — Все мои слова, как отца, уже сказаны, — врач поправил очки. — Кажется, они уже у входа. И правда, бежать некуда, — горестно хмыкнул Йегер, оглядывая коченеющее девичье лицо. — А чего же ты не поговоришь с братом? — Я не смогу смотреть ему в глаза после такого. Я и правда трусиха…       Наверное, об этих словах она ещё успеет пожалеть. А пока лишь будет слушать биение собственного сердца и крики вломившихся в здание солдат.