Две рейхсмарки

      Лучи восходящего солнца, утра не совсем раннего, но уже позднего в понятии распорядка лагерного работника, мягко просачивались сквозь мрачные ажурные занавески, недавно купленные в непримечательном ателье на краю Веймара. Украшенная блеклыми обоями стена напротив окна, исполосованная оранжевыми бликами света, была совершенно не вычурна разными изощрениями интерьера — вроде пропагандирующих плакатов с изображенными на них радостными и горделивыми лицами. Милые домохозяйки, дети и солдаты с картинки всегда смотрят куда-то сквозь: в великое будущее страны, вероятно, но точно не того, кто с ярым рвением решался завешать всю комнату этой патриотической ахинеей. Нет ведь толка в том, что пара десятков глаз будет неустанного глазеть на тебя на великое будущее, словно портреты покойников? Здесь таких пустых глаз и без того хватает.       В эсэсовской казарме, одна сторона которой выходила на горизонт зеленеющих крон леса, а другая выстилала взор на огороженную наэлектризованной егозой территорию, Аккерман предпочитал проводить время без излишеств. Всего по одному: кровать с мягким перьевым матрацем, стол с встроенным запирающимся ящиком, стул, скрипучий шкаф, камин, разжигать который пока не требовалось…. Плакат, совершенно приевшийся — плохо, ни одного — в самый раз. Он тоже единственный жилец в этой казённой комнате. Конечно, разве бы начальство стало предлагать какого-нибудь соседа? И пусть герр комендант человек азартный, любящий придумывать что-то такое, что точно выведет из себя, но вовсе не глупый. Этот старик не станет портить отношения с удобными людьми из-за своей нескончаемой скуки.       Угасающий солнечный блик упал на висящий возле трильяжа ненавороченный календарь с отрывающимися страницами. Металлический блеск вшитого в фуражку значка в виде черепа с перекрещенными костями сиял в отражении неспешно собирающегося подполковника. Он сосредоточенно завязывал чёрный галстук, руки его двигались умело и привычно, а цепкий взгляд скакал от крупной даты календаря к фотографии, прикреплённой к уголку зеркала. На глянцевой бумаге запечатлены трое: юноши в военной форме и худощавая девушка в велюровом платьице, в бравадной позе мостившаяся между ними. Три чёрно-белые улыбки, три судьбы, трое друзей. На фоне позади — Берлин, впереди — война.

Леви и мы… 1931 г. Удачи на службе.

Мелкая надпись с обратной стороны клочка бумаги, оставленная спешной девичьей рукой, заставляла помнить.

Вторник,

7 июня 1944 года.

А красные буквы календаря не давали забыть.

      Эсэсовец сорвал очередную страницу, скомканный лист полетел в мусорное ведро у входа. Вторник был вчера, а вчера было давно. Солнечные блики смиренно рассеялись, комната вновь стала обыкновенной комнатой немецкого офицера, единственное окно которой выходило на лагерь с его чередой барачных крыш. Отсюда они напоминали улочку обыкновенной деревни с ветхими домишками, правда, без топлёных печей и огорода, без запаха сена и шумящей с самого рассвета домашней животины. Сейчас же галдели только бодрые солдаты и их увесистые шаги сапог в коридоре, а узники на утреннем аппеле, словно муравьи разбегавшиеся кто-куда, со всех сторон были гонимы другими более важными муравьями в серой форме. Изо дня в день в этом муравейнике ничего не меняется.       Аккерман сложил лежащие на прикроватной тумбе зажигалку с портсигаром во внутренний карман кителя, забрал стоящий на столе чёрный кожаный портфель и, заперев комнату, отправился на «великие дела и сотворение истории», как о своей работе выражались его здешние сослуживцы. В коридоре ему встретилось пару солдат, поприветствовавших старшего по званию в привычной манере со вскинутой вверх ладонью и резвым «Хайль Гитлер!».       За недолгую летнюю ночь застоявшийся воздух коридоров пропах амбре женских духов, непременно ярких и довольно приятных: ландыш, роза, полынь?.. Чёрт знает. Работницы лагеря парфюмерией пользовались ничтожно редко и только по важным случаям, или же с целями приглянуться кому-то из мужской половины армейского состава. И кажется, проходя мимо очередной двери, уже можно было понять, кто из солдат сегодня с самого утра будет в хорошем расположении духа.       В стенах одной из комнат раздался звон разбивающегося стекла. Внезапно выскочившая оттуда молодая девица, спешно поправляющая задранное ночное платье, только подтвердила догадки подполковника о том, что и в этот вторник сослуживцы остались не без драгоценного женского внимания и любовных утех, совершенно не скрываемых от начальства. Поприветствовать хмурого подполковника ошарашенная в должной манере не додумалась, но и было ей совершенно не до этого. — Сучка! — из комнаты послышался злостный крик и топот приближающихся шагов.        Спутавшиеся пряди брюнетки, выбившиеся из хвоста, неприятно щекотали её оголённые ключицы, словно кто-то грязными пальцами блуждает по разгорячённой коже, пытается оттянуть кружево и прикоснуться к вздымающейся груди, под которой сердце отплясывало немецкую Польку.       Но девушка не решалась броситься прочь, только сжимала кровоточащий порез на ладони. Кажется, будто она уже и вовсе пожалела, что сбежала.       Дрожащая виновница скандала с мокрыми от слёз карими глазами размером с монету, не моргая глядела на остановившегося в коридоре Аккермана. Он уже видел её — одна из преступниц-полячек, а она пялилась на него как немощный ребёнок, оторвавшийся от стаи разъярённых псов. В данном случае псину больше напоминал покрасневший от злости рядовой Шульц, вслед выскочивший за заключённой. — Дрянь малолетняя… — прошипел немец, хватаясь за воротник сорочки в цвет побеленных стен.       Он оттолкнул узницу к стене, будто девушка ничего не весит, и, оскаливаясь, стал притягивать обратно. Его брызжущая от ярости слюна мелкими каплями оседала на вспухшем от слёз лице напротив. — Ты что, собака? — тыча ей в лицо собственной ладонью, скалился эсэсовец. У основания большого пальца слегка кровоточила полукруглая рана, — да я тебе эти зубы повыбиваю! — Прекрати…те, — шепнула, поджала дрожащие и побледневшие губы. От такой наглости Шульц взъелся ещё больше и впился крепкими пальцами во впалые девичьи щёки. Полячка скорчилась от боли. — Насколько мне известно, шлюхи должны уходить ещё ночью, — монотонно вмешался подполковник, продолжая выжидающе стоять посреди пустующего коридора.       Одним своим ранее не замечаемым присутствием он прервал разгорающийся пыл рядового. Тот встрепенулся, нехотя обернулся и отпустил трещащий по швам ворот и сжатое лицо девицы.       Он отстранился и непринуждённо отдал честь. — Герр Аккерман… — рядовой хрипло буркнул и прокашлялся.       Щульц обернулся к стене. Спина полячки как прикоснулась к ней, так и приросла, как и ноги к полу. Она вцепилась в испачканное кровью платье, словно рядовой в её щёки, и тот, обратив внимание лишь на её широко распахнутые глазища, одним взглядом намекнул, что пора бы ей уходить, а лучше бежать со всех ног, пока у него не появилось желание закончить разговор на менее позитивной ноте.       Она спорить не стала, даже и не думала ещё больше злить эту сорвавшуюся с цепи немецкую псину, лишь мимолётно взглянула на своего спасителя и, сжав кулаки, спешно последовала к лестнице — единственному выходу из ненавистной эсэсовской казармы. — Кто она? — задал вопрос эсэсовец, пока глядел на сгорбленную девичью спину. — 2607-я, — вслушиваясь в утихающие шаги, ответил рядовой и, выждав паузу, продолжил: — «Чёрная».       Дальнейшие объяснения не то, чтобы не требовались, просто были весьма неуместны. Леви напоследок окинул запыхавшегося подчинённого взглядом, будто ни во что его не ставит (по крайней мере, Шульца именно это в нём и раздражало), обошёл и спешно зашагал к выходу. Будь они снаружи, рядовой бы точно плюнул вслед, как обычно выражает своё недовольство. Но сейчас скованный рамками хоть какого-то приличия он только оскалился, шикнул и вернулся в комнату. Дверь за спиной Аккермана хлопнула.       В конце коридора подполковник приблизился к окну, сделал затяжку только что зажжённой сигареты и заметил сбежавшую, медленно и тягуче минующую метр за метром. Она то останавливалась и поджимала руки к груди, то бежала, будто не могла определится, стоит ли ей вернуться или отправиться в барак. Впрочем, она не хуже Леви понимала, что оба варианта имеют исключительно одинаковый исход.       Не в её пользу, разумеется.       Леви с интересом понаблюдал за неуверенными метаниями и действом полячки, вышел из казармы и через весь лагерь отправился к главным воротам. Аппель закончился, заключённые разошлись кто-куда, только не знающие куда себя деть дети возились возле барака и, усевшись в кучу, чуть ли не шёпотом играли в какую-то считалочку. Они никогда не бегали по лагерю и не кричали во всё горло, как это обычно происходит в малолетстве. Ребята постарше же сидели на входе в жилище и жевали опавшие с дуба веточки, их стриженные головы были опущены к загрубелой истоптанной земле. Для них игры уже давно закончились.        Один из них обратил внимание на проходящего подполковника, стал в упор глазеть на курящего и медленно опустил козырёк кепки на глаза, при этом закашливаясь. Это действие не ускользнуло от внимания офицера, да и в том парнишке он узнал мальца с краденным хлебом. Забавная встреча.       Свист паровоза с ближайшей станции, куда привозили новые партии заключённых, эхом разносился по шумящему из-за колеблющегося ветра окружному лесу. Аккерман вышел на дорогу, ведущую к двухэтажному кирпичному зданию напротив смотровой с той стороны ворот, куда узники без присмотра попасть не имеют никакого права. На входе в здание комендатуры подполковника поприветствовали двое караульных. Нового человека в руководстве знали все, даже дрессированные «доги» — так собак частенько называли. Солдаты без лишних вопросов его пропустили и сразу же заобщались с двумя улыбающимися надзирательницами, подошедшими сразу за ним. — Я войду, — больше для приличия, а не для разрешения произнёс Леви, уже закрывая за собой дверь в кабинет коменданта. — Конечно, — кивнул старик, махнув рукой.       Герман Пистер — сердце тюрьмы, он же герр комендант, упорно глядел на вошедшего и заметил укоризненный взгляд, направленный на подскочившую с места ауфзеерку, сидящую за столом. — Доброе утро, — говоря так томно и заторможено, будто только что проснулась, откликнулась женщина лет двадцати пяти в ответ на упрямое молчание подполковника. Он только кивнул и сел на свободное место, оказавшись напротив гостьи. — Я пригласил фройляйн Сандру позавтракать. Не думал, что ты всё-таки придёшь, — объяснил комендант незапланированное появление женщины. — Надеюсь, ты не против? Завтракать в одиночестве такая скука. — Не имею права возражать, — Леви взглянул на пары горячего чая, сочившиеся из кружки улыбающейся надзирательницы.       Её пара русых прядей, «незаметно» вытащенных из тугого пучка под пилоткой ужасно мозолили глаза. Из-под идеально выглаженного, недавно перешитого кителя торчал воротник горчичной рубашки, расстёгнутый на первую пуговицу. Хотя казалось, будто этот нужный элемент и вовсе отсутствует, ведь за два месяца здешнего пребывания он не застал ни дня, чтобы эта фройляйн оделась как-то по-другому. — Чай? — сияющие мокрым блеском глаза напротив, цветом напоминающие болотную тину, выжидающе глядели на подполковника, — я могу сходить на кухню. — Нет, — эсэсовец смотрел говорящей прямо в глаза, его отказ стал казаться ещё наглее. — Я не задержусь.       Ауфзеерка поджала накрашенные губы, из-за чего они стали походить на несуразную нитку на лице. Тонкие выцветшие брови поползли вверх, чай в кружке затрепетал от нервных дуновений свёрнутых в трубочку губ. По незнанию она всё же могла показаться наивным и обиженным на грубость ребёнком, если бы пару дней назад во время разговора с сослуживцем подполковник не застал её на раздаче еды, где от прутковой плети пострадало с десяток заключённых, ввалившихся с ног. Такое воспитание в полной мере раскрыло её пристрастность к тирании и садизму. — Почему ты не обустраиваешься в своём кабинете? — разрядил неловкость комендант и, обратив внимание на принесённый Аккерманом портфель на полу, продолжил: — Я даже выделил комнату со свежим ремонтом, как и в комнате в казарме. А если говорить об этом: почему не арендовать квартиру в городе? Разве много приятного в постоянном пребывании с этими вшивыми крысами? — сморщился старик. — Я ведь уже сказал, что не задержусь.       Леви неторопливо достал из портфеля парочку документов и сложил их перед комендантом, мимолётом обращая внимание на удивлённо-заинтересованную надзирательницу. Старый немец надел круглые очки, стал с подозрением поглядывать с мелких надписей на по-своему довольное, пусть и очень невозмутимое лицо подполковника с его обыденным безразличием к делам лагеря. Нарастающей тишине мешали лишь шелест бумаги, раздражающее маятниковое тиканье часов и отдалённые разговоры вперемешку с лаем псов с улицы. — Уверен? — прокашлялся герр в кулак, косясь. — Остальные мечтают занять место подальше от передовой, а ты ломишься обратно в Польшу. В чём причина такой глупости?       Аккерман мысленно закатил глаза. — Простите, но это не ваше дело. Я сам разберусь с этим. — Не сомневаюсь, — смешливо бросил комендант. — Вы хотите продолжить дело тех преступников? — вмешалась ауфзеерка, искоса поглядывая на документы о переводе. — Отомстить тем, из-за кого получили ранение и были отправлены сюда?       Получить в ответ угрюмое молчание стало для неё самой большой досадой за сегодняшний день. — Между вами что-то произошло? — Пистер продолжал внимательно рассматривать документы, при этом успевая обращать внимание на нервную возню женщины и нарастающую между ними интригу. — Вовсе нет, — Сандра гордо подняла подбородок, вызывающе взглянула в тусклые серые глаза подполковника, — мне, правда, не стоит вмешиваться в чужие дела. Прошу меня извинить.       Опустевшая чашка надзирательницы стукнулась поддоном об стол. Одновременно с этим раздался стук в дверь. Комендант отложил требующие его подписи документы и выкрикнул глухое «можно». Дверь распахнулась, на пороге оказался высокий эсэсовец, явно не служащий лагеря — его выдавало отсутствие отличительного значка «Мёртвая голова» на фуражке. Ауфзеерка и подполковник также встали с места в знак приветствия, пусть и для всех это уже давно не такие-то проявления уважения, а скорее банальная привычка. Сандра расплылась в доброй улыбке из-за появления своего родного брата, так же служащего на благо страны. Впрочем, Леви был знаком с ним не хуже. — Уже успел освоиться? — любезничал старик, глядя на приближающегося солдата. — Ты ведь прибыл ночью? — Да, герр комендант. Фройляйн Шнайдер уже провела мне небольшую экскурсию. — Молодец, фройляйн, — подметил Пистер; женщина улыбнулась. — Что насчёт тебя, Леви… Спешу представить майора Волтера Шнайдера. Он, как и вы, был перераспределён к нам из-за пределов Германии. С Восточного фронта, если не ошибаюсь.       Новоприбывший протянул ладонь к сидящему за столом Аккерману. Тот лениво ответил ему тем же самым. Раздался смешок. — Вот так встреча, — с легкой улыбкой изумился Волтер, сверху вниз глядя на подполковника. — Мы старые товарищи ещё со школьной скамьи, да ещё и служили на фронте до лета сорокового. Сто лет не виделись. — Четыре года, — беспристрастно ответил Леви, отстранившись, — называй вещи своими именами, майор.       Волтер расплылся в широчайшей улыбке, обнажился ряд пожелтевших зубов. Испещрённое мимическими морщинами грубое лицо с мелкими вкрапинами от старых шрамов стало выглядеть ещё старее с их последней встречи. Война и пять лет службы на фронте его точно не обошли стороной, как и сотни тысяч других солдат.       Так его мог оправдать кто-то другой, но не Леви. — Мне уже пора, — подполковник поднялся, взял портфель. Сандра сделала попытку сдвинуться с места, будто намеревается уйти вместе с ним, но получила какое-то неразборчивое замечание от коменданта и, пялясь на одну из картин на стене позади Аккермана, смирилась. — Я пока не стану подписывать документы, — откладывая листы в сторону, решил закончить герр Пистер, — вдруг ещё передумаешь. — И каков предел размышлений? — Три недели, не меньше. Ты мне ещё будешь нужен здесь.       Аккерман уже стоял в дверях и чувствовал всепожирающие взгляды в спину. Рука с сетью выпирающих синих вен прикоснулась к пробирающей прохладой дверной ручке. Дёрнув её на себя, он застыл и, подумав об очередном зря потраченном времени на ни к чему не приводящие бестолковые разговоры, отчитал: — Так точно.

***

      Бойкий марш тяжёлых сапог медленно заглушался. Коридор, освещаемый лишь проникающим через арки снесённых дверей солнечном светом, казался нескончаемо узким, словно стены, пол и потолок плывут по морскому бризу и стремятся мучительно захлопнуть тебя со всех сторон. Собственные шаги казались слишком громкими на фоне безмолвного царства спящих заключённых, изредка стонущих на железных скрипучих койках.        Звенящая тишина безлюдного коридора растворялась в сладостном, томном пении из ближайшей к палате комнаты:

…Ganz einsam und verlassen An einer Felsenwand, Stolz unter blauem Himmel Ein kleines Blümlein stand…

— Один на круче горной, среди холодных скал, под синим небом гордый цветочек расцветал…       Эсэсовец вкрадчиво приблизился к комнатушке. Сквозь щель между дверью и косякам отрывками виднелся то виляющий из стороны в сторону белоснежный халат, то черты лица, меняющиеся во время тихого, но эмоционального пения знаменитой маршевой композиции.

…Ich konnt' nicht wiederstehen, Ich brach das Blümelein, Und schenkte es dem schönsten, Herzliebsten Mägdelein…

— Не смог я удержаться — сорвал его скорей, и подарил прекрасной возлюбленной своей…       Скрипнула деревянная половица, так бессовестно выдающая незваного слушателя. Медсестра шарахнулась от стоящего в дверях эсэсовца, как обычно пугаются люди чего-то внезапного, незамеченного. Но осознание пришло быстро, и, взахлёб вдохнув, она сделала шаг в сторону и кивнула, повесив голову. — Простите, герр Аккерман. Я не сразу вас заметила. — Я так и понял, — хмыкнул он еле слышно. — Что это было? — Больше такого не повторится. Я просто задумалась и… — Нет, — перебил подполковник, — что ты пела?       Флоренс удивлённо приоткрыла рот и, долго вспоминав такое знакомое, но, по глупой иронии, забытое название, всё же ответила: — «Эдельвейс». Хермс Ниль. — Странно слышать любимые мотивы немецких войск от политической преступницы оппозиционной страны.       Вернер, достаточно успокоившись после испуга, нерешительно развернулась к шкафчику, в котором до этого возилась. Она поджала губы, сдерживая желание ответить этому герру что-нибудь из десяток фраз, витающих в голове. — У музыки нет Родины. Она создана для людей, а не только для немцев.       Не сдержалась. — Занятно, — Аккерман первым отвёл взгляд от каменного профиля напротив. — Где-то я уже такое слышал.       Не сказав больше ни слова, он снова оставил Флоренс в пожирающем одиночестве маленькой коморки. Не закончив дела, медсестра вышла из комнатушки и с нарастающим в груди трепетом обошла весь ревир — подполковник ушёл.       Никуда не делись только ужасное самочувствие и тревога. Действительно стоит начать задумываться о том, что говорить.

      Взъерошенная голова Флоренс свисала с тонкой шеи, будто отрубленная, а из-за непроизвольных подёргиваний казалась своего рода нелепой детской неваляшкой. Сколько бы раз не падала и не просыпалась, всегда находилась невесомая причина заснуть снова. Эта пытка продолжалась всю ночь, и теперь уже в бодром здравии приходилось клевать носом пропахший спиртом воздух безлюдного коридора и, скрестив руки за спиной, хребтом прижиматься к шершавой стене.       Вкрадчивые шаги становились всё более различимыми среди непрекращающегося шума, свиста и лая с улицы, просачивающихся сквозь приоткрытое окно в кабинете врача. Флоренс чувствовала, что никто иной, как Рене, остановилась рядом, да и дорогими сигаретами она не пахла. Её выдавала постоянная и беспричинная привычка шмыгать носом. В какой-то момент это стало казаться даже забавным. — Даже не смотря на твой измученный вид, ты чудесным образом выглядишь презентабельно. Хоть прям сейчас на обложку какого-нибудь журнала, честное слово, — Рене покосилась на опухшее лице Вернер. — Но всё же прекрати брать на себя больше, чем можешь вывезти. — Не могу, — Вернер нехотя распахнула свинцовые веки, уставилась в стену напротив. — Кто, если не я? — Да хотя бы я, — медсестра зацокала, со стороны поглядывая на то и дело подрагивающий вздёрнутый нос товарища. — Думаешь, мне радостно видеть тебя такой замученной? — Перестань… Я начинаю чувствовать себя ужасно, когда кто-то вот так открыто начинает меня жалеть. — Прости-прости, я не хотела тебя обидеть, — зацокала Рене, закатила глаза к потолку.       В соседней комнате послышались разговоры проснувшихся пациентов. — Знаю, — Флоренс переместилась с положения «постою у стеночки, будто у меня не отнимаются ноги» в долгожданное «почему бы не посидеть на полу?». — Мне пора перестать строить из себя героиню. — Как с языка сняла! — изумилась немка, похлопала догадливую страдалицу по плечу. — И только попробуй сегодня снова напроситься на ночную смену. Неужели ты готова окончательно променять наши скрипучие нары на это тканевое безобразие?       Флоренс тихонько расхохоталась. Её стал забавлял тот факт, что Рене и правда терпеть не может спать в кресле. Даже деревянные доски с миской вместо подушки для неё казались более уютным пристанищем, чем мягкое и тёплое местечко. — Ну вот, наконец-то улыбнулась. А то ты с самого приезда походишь на закоренелую старожилку, — решила не прекращать разбавлять атмосферу Рене и присела рядом, опустив тяжелую голову на расслабленное плечо. — Ты ведь сказала, что мне пора на обложку? Льстишь? — Одно другому не мешает!       Нарастающая радость — такая необходимая приятность среди этой мрачной и унылой жизни, прервалась, так и не достигнув своего апогея из-за появления эсэсовца. Медсёстры, как по струнке, поднялись с пола, прижались к стеночке и опустили головы. — Бездельничаете? — по-доброму хмурящийся молоденький лейтенант завёл руки за спину, остановился напротив узниц. — Вовсе нет, герр Арлерт — девушки переглянулись. — Вас ждём. — Для чего это я вам нужен? — Нам сказали, что как только вы придёте, у нас появится много работы, — просипела Флоренс из последних сил.        В сон клонило ужасно, и единственное, чего сейчас хотелось — не заснуть на глазах эсэсовца, появившегося так же внезапно, что и до чёртиков испугавший её подполковник. — Ну, правда в этом есть, — хмыкнул лейтенант, стряхнул невидимую пыль с плеча. Взглянул себе, да и не только себе под ноги, и вновь заговорил: — Риск упасть из-за спутавшихся шнурков при их отсутствии ничтожно мал, да?       Флоренс была не так уж глупа, чтобы понять, что эта одна из первых её оплошностей отчего-то хорошо запомнилась не только ей. Даже Рене, притащив откуда-то пару не таких уж новеньких, но хотя бы с целой подошвой, ботинок, вручила ей их с пожеланием больше не падать на глазах у эсэсовцев. — Да, эти ботинки намного… удобнее. — Надеюсь, размер подошёл?       Медсестра кивнула. И не сразу осознала подтекст его мимолётной фразы. — Он не занят? — кивнул лейтенант в сторону врачебного кабинета. — Он всегда занят, — Рене улыбнулась. — Его позвать? — Сам справлюсь, — покачав головой, Арлерт зашагал к открытой комнате в конце коридора.       Девушки снова кивнули и обернулись вслед, и как только дверь за ним затворилась, Флоренс приблизилась к Рене и с раздражением прошептала: — Только не говори, что их, — указала она на новенькую обувь, — ты взяла у него! — Да, — шикнула медсестра. — Не ходить же тебе в тех рванных сапогах с нашей-то работой. — И почему с моей проблемой, ты пошла к лейтенанту? — не могла скрыть саркастичного любопытства Флоренс. — Просто запомни, что за такое он, — выделила Рене последнее слово, — никого не убьёт. Он вообще никого не убивал, к слову, — покачала головой. — Пусть и немец, а каков красавчик… — Правда? — с прищуром взглянула Флоренс. — Ты ведь тоже немка. Совсем уже память от любви отшибло? — Скажешь тоже… — Рене отстранилась и отвернулась, грудь её ритмично вздымалась. — Благодарность — не равно «любовь». И не говори более такой чепухи. Влюбляться в кого-то из эсэсовцев — чистейшей воды… пытка.       Флоренс только оставалось пожать плечами в ответ на глубокомысленные размышления медсестры, пытаться понять которые в данный момент являлось такой же пыткой, сравнимой с неразделённым и легкомысленным чувствам к эсэсовцам. Что там на самом деле чувствовала Рене: благодарность за то, что герр Арлерт, в отличие от других, общается с ними, хотя бы как с людьми, или горестную влюблённость, опять же расцветшую на фоне её лагерного двухлетнего кошмара, знать она не могла.       Сразу после прихода лейтенанта работы по щелчку пальца, конечно же, не прибавилось. На утреннем обходе всё как всегда: покормили, спать уложили, лекарств дали и трупы повыносили. Кольт всё продолжал меняться в лице в присутствии Флоренс, и тот факт, что он её за что-то ненавидит, стал обыденным и привычным. И Вернер радовалась, когда на смену ему приходила пани Браун, тоже заключённая из Варшавы. Она возрастом ей в матери годилась, и на глазах у Флоренс старела ещё сильнее из-за непосильного для себя труда.       Да и это уже начинало казаться обыденностью. Так быть и должно. — Слушай, — протирая пыль на полке в кладовой, начала Рене, — я не хотела спрашивать, но… у тебя есть семья? Там, на свободе.       Флоренс стояла к ней спиной почти в плотную, также шурша тряпкой по неубранному ранее, запылившемуся шкафчику. Её ни капли не смутил интерес товарища к своему прошлому, даже стало капельку приятнее и теплее на душе, ведь не ей первой пришлось заводить этот волнующий разговор. Но груз мыслей, глушённых постоянным стремлением себя чем-то занять, вдруг стал чьими-то тяжёлыми руками, опустившимися на плечи. — Не могу сказать наверняка, — Вернер сглотнула ком и продолжила усерднее елозить влажную ветошь по полке. — Может быть, и есть. — Я понимаю, — глухо ответила Рене. — Если ты не хочешь, можем не продолжать.       Полячка чувствовала напряжение в чужом голосе. Рене всегда старалась быть позитивной, и в это подвешенное состояние постоянно пыталась затащить Флоренс, которой вечно что-то да не нравилось, из-за чего она уже успела получить первое в жизни забавное прозвище «Брызжащая панна». Даже Джозев, врач-француз, после причитаний Рене о прихотливости новоиспечённой коллеги стал употреблять непривычное для своего языка «панна» чаще, чем её имя. — Дело не в этом, — продолжила Флоренс в попытке скрыть витающее напряжение, — родители уже давно погибли, а брат… нас разлучили в тюрьме. Может быть, он уже мёртв, а может жив и до сих пор находится в Варшаве. Не могу сказать наверняка, — повторила Флоренс. — Зато он герой, — почти прошептала Рене. — Я помню, ты говорила, что он был восстанцем. Я бы гордилась, будь у меня такой брат. Правда, у меня не то, что брата нет… Впрочем, я говорю глупые вещи. Ведь… …«Даже самая сильная гордость не затмит боль утраты»….       Входная дверь в госпиталь хлопнула непозволительно громко и неожиданно, обе девушки встрепенулись и обернулись к коридору, по которому вихрем пронёсся Кольт. Тут же послушались шаги со стороны врачебного кабинета, и не успел ещё санитар договорить имя Джозева, тут же остепенился из-за появившегося рядом с французом эсэсовца, и добавил тревожное: — Герр Арлерт, там… там чёрная сбежать пыталась. Её возле ворот уже несколько минут секут.       От одного сочетания «секут» и «несколько минут» у Флоренс спёрло дыхание. Рене зажала рот ладонью и, переглянувшись с Вернер, выскочила в коридор в след за чуть ли не бегущим лейтенантом с врачом, наступающим ему на пятки. Это не то представление, нуждающееся в аншлаге, и Вернер не понимала, почему все поспешили на улицу, будто по зову сердца хотят посмотреть на очередную жестокую и нелепую кончину. …На улице уже собралась толпа, не решавшаяся подойти ближе к месту проведения яростной экзекуции. Рене остановилась достаточно далеко от ворот, я не хотела обходить ни её, ни Джозефа, а герр Арлерт всё шагал и шагал, слившись с толпой зевак-эсэсовцев. Какое-то окровавленное, некогда белое тряпьё, раньше служившее одеждой распластанной на козле девушки, валялось в сторонке и путалось под ногами озверевшего немецкого солдата. Он бил её так сильно, так замахивался, будто выбивает пыльный палас. Наверное, то он и представлял: забьёт её до полусмерти, выбьет всю дурь из головы. Но она уже была без сознания и, видимо, не дышала…       Пара десятков девушек ровной толпой выстроилась возле козла, и казалось, будто кто-нибудь из них случайно, а может и не совсем, да попадёт под руку гневающегося экзекутора. В нём Флоренс узнала офицера, отвечающего за аппели. Того самого, кто может насмерть забить человека за кусок хлеба. — Грязные шлюхи! — вопил эсэсовец, то рассекая плетью воздух, то зверино оскаливаясь на рядом стоящих узниц. Среди них Вернер заметила и Сашу, с которой наконец-то удалось пересечься взглядом.       Кажется, она ни на секунду не хотела отворачиваться от тюремной подруги, что во время каждого яростного выкрика дергалась и зажмурившись, вздымала плечи чуть-ли не до ушей. Она как призрак из дворовых страшилок, в белой сорочке стояла у самого края шеренги. То место на её юбке, куда руки дотягивались, было самым мятым из-за постоянных сминаний. И Флоренс трясло от того, что она не может приблизиться, не может сказать хотя бы пару совершенно не нужных слов.       Не может узнать, что у неё на душе.       Вернер отвела взгляд в сторону: туда, где из ворот вышли двое эсэсовцев. Улыбающаяся ауфзеерка с отведёнными за спину руками медленно шагала к безмолвной толпе. Рядом с ней шёл статный брюнет, с интересом рассматривающий лагерный ландшафт. Взрослый мужчина более напоминал ребёнка, впервые попавшего на экскурсию в зоопарк, где подневольные твари — люди. Такую диковинку действительно мало где можно встретить.       Чем больше Флоренс пыталась рассмотреть его лицо, тем больше ей казалось, что это она находится во власти чужого взгляда. Она сделала шажок вперёд, сровнялась с Рене, и прищур её тусклых карих глаз за секунду превратился в какое-то трепетное изумление. Позади незнакомого солдата из ворот вышел подполковник.       Он быстро приблизился к светловолосой ауфзеерке, что-то сказал её улыбающемуся компаньону. Они переглянулись, и тот, поманив за собой надзирательницу, поспешил к одной из дверей в здание смотровой над воротами. Несколько маленьких комнатушек — изолятор для пыток, как успела рассказать Рене. Даже в этой огромной тюрьме существовал свой маленький, ещё более жестокий мир.       Герр Аккерман продолжал стоять на том же самом месте. Он мимолётным взглядом окинул смиренную толпу и, повернув голову в сторону столпившихся впереди ревировцев, зациклился на Вернер. Она не выделялась среди остальных. Была ни худее, ни выше, ни свободнее. Стояла: руки по швам, как каменная башня. Шаг вправо, шаг влево — расстрел, но без дурманящего запаха крови и свинцовых пуль.       Только отведённый в сторону взгляд серых глаз. — Пойдём, — прошептала Рене, её дрожащая ладонь опустилась на предплечье Флоренс. Немка окинула взглядом бездыханное тело, скинутое с деревянного козла на голимый щебень. — Мы ей уже не поможем. — Я хочу поговорить с Сашей, — взглянув на опущенную макушку, просипела Флоренс. — Я должна… — Ты не можешь! — перебила немка, сильнее вцепилась тонкими пальцами в рукав вернерского халата. Она попыталась повернуть её к себе, чтобы увести обратно в ревир, но та одёрнула руку. — Я могу, — шепнула в ответ Вернер, — могу, потому что хочу знать, что происходит за моей спиной. Ты ведь упорно пытаешься скрыть от меня что-то важное. — Я расскажу, если сейчас же пойдёшь со мной. Флоренс, прошу, не испытывай судьбу.       Рене отвернулась и зашагала обратно к госпиталю. Полячка, немного погодя, поспешила за ней. Понимала, что опять говорит лишнего, но поделать со своим эгоистичным любопытством ничего не могла. Она ведь просила рассказать о лагере, так почему же до сих пор никто не ответил на вопрос, выиграла ли она в той считалочке Арлерта?       Да и что за дьявольская метка такая, этот чёрный перевёрнутый треугольник…