Амброзия Паллады

      Лето. 1920 год.       Настоящая зима средь жаркого лета. Это было тошнотворное ощущение, преследовавшее изо дня в день, ищущее, куда бы приложить свой след в окружающем молодую девушку вот уже долгое время среди разгоревшейся яркой поры, когда всякая молодежь спешит с одного пылкого приема на другой.       Солнце заходило в своей ослепительной яркости на светло-голубом августовском небе, расчерченным на горизонте пышными, приобретшими фиолетовый оттенок облаками. Вечер опустился на неспокойный Бухарест, и, кажется, принес немного покоя в вечно волнующийся город. Последние лучи пробирались по массивам длинной улицы, обливая тёплыми цветами вереницу машин и экипажей. Золотистые молнии сверкали на спицах колёс, горели на тяжёлой кайме машин, в темновато-синих стёклах дверей задорно отражались клочки городского пейзажа.       На таких автомобилях, блестящих под закатным небом, лакированных вдоль всего кузова, приехали те, кому удаётся делать много денег в сегодняшнее неспокойное время: богатенькие мещане и военные.       Но позади веренного ряда машин суетливо бегал лакей, пыхтя и поглядывая на эти самые дорогущие экипажи. Он махал руками, пытаясь успокоить сильно взволнованных лошадей, запряжённых в кибитки, что привезли с собой людей, еще не способных позволить себе рядом припаркованный вид транспорта. Парочка великолепных гнедых нервно фыркали, явно не слушаясь лакеев и кучеров, что пытались сохранить свой вид: медные пуговицы, сложенные вдвое, свисавшие с козел, ливреи в ярких синих тонах, оранжевые рейтузы и жилеты в черно-жёлтую полоску, — даже их шляпы, украшенные кокардой, держались на макушках с достоинством. Они до поры-до времени стойко выдерживали начавшуюся суету, однако все-таки лошади смогли навести смуту в их невозмутимости. На улицах было до сих пор слишком шумно, даже в самых хорошо охраняемых и небедных кварталах, и животные чуяли эту атмосферу забастовок, катившихся по всему городу вот уже не один год.       Пока молодые люди пытались успокоить лошадей, к своему отвращению Альсина увидела, как из кибиток повываливалась толпа красавиц во главе с их воспитательницей. Строгая старушка в нежно-розовом атласном платье, жеманная особа неопределённого возраста, с жёлтым, как воск, лицом, поторапливала молоденьких, нерасторопных девиц, похожих на птенцов, что неуверенно стоят на краю гнезда и готовятся к своему первому полёту. Но Альсина называла эту женщину просто нянькой — на большее эта ушлая представительница и не тянула. Воспитательница приюта, в который девушка попала в восемь лет, была уже в возрасте, однако ей удалось сохранить свою красоту, казалось, та замедлила время увядания, и поэтому морщины, скопившиеся на лбу, вокруг рта и на шее, только-только прослеживались.       — Давайте, девочки, поживее! Что же вы словно гусеницы в спячке?! Бабочками уже должны во всю порхать, милые! — Иоанна (а именно так звали её опекуншу) активно махала руками, явно волнуясь не меньше лошадей, ржущих позади.       Альсина поправила часть кружева своего однотонного платья, скривив гримасу непреодолимого отвращения, готовясь скрывать в себе это свирепое чувство весь предстоящий званный вечер. Она решила отвлечься от созерцания казавшейся ей нелепой картины, открывшейся через высокие рамы окон, осматриваясь вокруг, делая очередной глоток прохладного коктейля. Чередовались строфы вечерних песнопений очередных артистов, исполняемых то молодыми девчонками, что стояли на сцене и сверкали своими алыми губами и светлыми от теней веками, то юношами, расположившимися у помоста сцены, весело улыбающимися и задорно прикрикивающими в такт веселенькой, но утомительной своим скрипучим звучанием мелодии. Весь зал, в котором сегодняшним вечером состоится приём, постепенно наполнился. Вот, с одной стороны начали собираться высокие мужчины, облачённые в свои чёрные фраки, с острыми лысыми черепами, жесткой проседью и бородой без усов. Черноволосая уже по опыту знала, что мужчины, посещавшие эти приемы, делятся на две группы: первая состоит из жадных богатеев, вторая — из военных, из мерзких животных, не знавших покоя в мире. Все они, вставшие, словно певцы какого-то захудалого оркестра, косились по другую сторону. А там их ждала целая толпа женщин. Все они были молоденькими — воспитанницы пансионатов.       Альсина тоже относилась к последним, но как-то странно вышло, что она пришла в этот зал раньше всех, села посередине и уже допивала последние капли алкоголя, любезно предложенного безликим официантом. Уж больно не хотелось выглядеть, как нерасторопная корова, подталкиваемая дояркой на поле. И поначалу её одолевала безмерная скука: глаза кружились синевой и нос заострился, — но вот пара бокалов, улучшающих настроение, и всё же милая гримаса приподнятой вверх губы сменилась если не смехом, то хотя бы улыбкой.       Её лицо уже пылало, мелкие непокорные завитки волос у висков и на затылке выбились, точно от приятного, редкого в настоящую погоду, влажного ветерка. Губы нервно сжимались в лёгкой улыбке, ноздри подёргивались, точно у ребенка, только испившего вина. Если пару мгновений назад тени зала вызывали у неё чувство потерянности наравне со вспыхивающим негодованием, то сейчас мысли её немного запутались, возбужденные алкоголем, тонкими блюдами, светом, всей этой взволновавшейся обстановкой, жарким дыханием и смехом.       — Дорогая, ты уже пришла? — и однако, всё же кое-что осталось из той поры меланхолии и привычного существования.       Плеча Альсины коснулась мягкая женская рука, слегка покрытая морщинами и пятнами старости. Девушка икнула, прикрывая рот, и чуть привстала, намереваясь поприветствовать подошедшую к ней опекуншу.       На лице Иоанны, воспитательницы в настоящее время уже почти двух десятков сироток, промелькнула улыбка, однако Альсина прекрасно знала, что этот отвратительный изгиб губ нёс в себе совсем иной смысл, нежели приветствие.       «Посмела убежать раньше времени, мерзавка?» — прочитав в глазах напротив, взамен она тоже обменялась спокойной улыбкой со старушкой-воспитательницей, со своими сестрами по несчастью, скромными, незаметными и молчаливыми девушками, что гуськом плелись друг за другом.       Иоанна была такой злобной, кажется, всегда. Более старшие девочки, когда Альсина только попала в этот «благородный» приют для девушек-сирот, говорили, что их опекунша и при них была с таким злостным характером, а им в свое время говорили об этом другие девушки, что вот-вот были готовы покинуть это место, умело выданные замуж злобной хитрой тёткой.       Но черноволосая была готова признаться, что воспитательница неплохо устроилась в их время, когда в самом разгаре шли войны и нужны были солдаты, а кто как не женщины их нарожают во всякой стране? Никто точно не знал когда и каким образом Иоанна пронюхала об этом прибыльном деле: подбирать сироток с улиц и воспитывать их, дабы отдавать в лапы замужества за приличную сумму в роли свахи. Кажется, она таскала в своей сумке часть состояния каждой из благородных семей столицы вместе с векселями бухарестских проституток.       Все девочки в её приюте ходили словно под палкой, но кто-то когда-то должен был сломать эту систему, и, кажется, крест был поставлен на Альсине. Но ей было только в радость злить опекуншу: наблюдать за тем, как темнеют глаза, отяжеленные веками, как рот кривится в гримасе злобы и чуть ли не блещет пеной, было для черноволосой, пожалуй, единственным развлечением в её пресыщенной жизни.       Если все в приюте вставали с восходом солнца, то Альсина давала себе возможность поспать подольше. За это Иоанна в первое время наказывала её лишением завтрака, но, видя, как гордая девчонка мучается, добрые поварихи с кухни приносили ей немного еды на высокую деревянную лавку в одном из углов столовой, где она сидела, вся насупившаяся, но немного всё же довольная оттого, что сумела насолить опекунше, лишив ту душевного покоя.       Обладая каким-то природным даром убеждения, она могла подтолкнуть и других названных сестриц на свершение всяких пакостей: опоздать на очередной прием пищи, не убрать за собой, не заправить постель по утру, — но все они не могли долго сопротивляться злобным выговорам Иоанны, поэтому Альсина оставалась единственным завсегдатаем причин нарушения покоя главы пансиона.       С самого первого своего дня здесь, черноволосая девчонка взяла на себя роль той, кто противостоит этой злобной старухе. Поначалу эта мысль ей очень нравилась: конечно же, быть настоящим волком среди стада овец, не могло быть не по душе ещё детской непосредственности, — однако время шло, и Альсина взрослела, противостояние какой-то ушлой тётке, что не стоила и её пальца, стало лишь раздражать девушку. Всем ребяческим выходкам пришёл конец, и лишь неповиновение словам воспитательницы да уж слишком неподобающие наряды могли поставить душевное равновесие Иоанны под угрозу. И если к первому старушке ещё можно было как-то привыкнуть, то от последнего у неё постоянно дёргался глаз и на скулах ходуном ходили желваки: Альсина всегда носила более смелые наряды на приёмах чем те, что покоились в гардеробной опекунши пансиона, чьи стены были обтянуты старинной персидской тканью и где стояли высокие шкафы, в которых находилась целая армия розоватых аккуратных платьев. Горничные за ними тщательно следили: вешали в порядке их давности, нумеровали, привносили арифметические вычисления в эти розоватые фантазии их хозяйки. Служанки поддерживали здесь благоговейный порядок ризницы и чистоту королевской конюшни. Ещё бы, ведь эти дорогущие на вид платья могли потягаться с нарядами достопочтенных дам высшего светского общества Бухареста, а всё потому, что потом они очаруют сотни мужчин и принесут Иоанне ещё больше денег и ещё больше векселей прислужниц «весёлых» домов.       Всякий раз лелея взглядом эти платья, воспитательница всё продолжала грезить о деньгах, голова её полнилась роем танцующих цифр. Ей всякий раз чудились голоса Ласкара и Сэнэтеску, предлагавшие ей крупные суммы денег тоном влиятельных оценщиков на аукционах, ей виделись маклерши влиятельных румынских атташе в чёрных платьях и с дряблым лицом, но с восторженной речью об успешной сделке. Оцепенение, охватывавшее женщину в такие моменты, её причудливые мечты уносили старушку куда-то на бархатный диван в маленьком кабинете столичного солона, — кажется, вся её выручка только к этому и шла.       Но Альсина не собиралась становиться частью всего этого. Поэтому проходила по залам в роскошном наряде из тёмного фая, отделанным белым тонким кружевом, с длинным шлейфом, привнося в бежевые стены восторженный ропот: порой мужчины проталкивались вперёд, чтобы увидеть её. Со временем многие знакомые, которых она успела повстречать на многочисленных приёмах, возносили хвалу её белым плечам, ставшим уже настолько известными на сватов вечерах.       Альсина носила декольте с таким презрением к посторонним взглядам, сколько спокойствия и величия было в её наготе, что она даже не казалась неприличной. На одной из встреч один политический деятель, совсем позабывший о военной столичной разрухе на пару мгновений, явно осознавая, что эта грудь явно красноречивей, чем его речь на государственных советах, подошёл к ней и похвалил черноволосую за смелость, с какою верою она решилась вырезать лиф на ещё два пальца ниже, чем у платьев «у сватушки Иоанны».       Однако всё это внимание и восторженные шепотки, комплименты и колкое от бороды целование руки не приносили воспитательнице пансиона никакой пользы. Всё же большинство тех, кто обращался к её услугам, предпочитали девиц в розоватых платьях, и Альсину быть в центре внимания всего этого общества, но не быть забранной в лапы замужества, вполне удовлетворяло.       «И где она его взяла?» — постоянно недовольно думала Иоанна, поглядывая на платье Альсины, сокрушаясь, что не смогла за этим доглядеть. В глубине души она коварно мечтала, что когда-нибудь точно выдаст замуж эту несносную девку, при этом не забыв наказать ей парочку «приятных» слов о предстоящей жизни в роли жены очередного облысевшего подполковника или мецената.       Радостный перезвон бокалов, всеобщий галдёж, смущённые перешептывания девушек вскоре наполнили этот огромный зал. В самом центре стояла прелестная ваза из матового серебра с блестящей чеканкой, изображавших фей на речном берегу, над мраморным полом из широкого раструба вазы ниспадал гроздьями огромный букет живых цветов. Воспитанница пансиона даже и не догадывалась об их названиях, но любила в мыслях описывать их изящный цвет: рядом с красками содалита, спаленных теней и шильевских кислот, смуглых вандейковских ликов и флорентийских бронз, ржавчины и умерших листов, ослепительно сияют муравленое золото, жёлтая амброзия, звон кварцитов, лава обсидианов, хром, оранжевые переливы янтарей и яшмы!       Вокруг этой вазы стояли столы, на каждом из которых красовались два маленьких канделябра, утончённо подобранные к центральной вазе, — они прибавляли блеск своих свечей к огням общей люстры, в ярком свете которой тянулась анфилада салонов, наполненных блестящей толпой, — будто целый сонм ярких звёзд рассыпался в до невиданного узком пространстве. И каждый из канделябров изображал бегущего фавна, прижимающего к себе одной рукой флейту, а другой подсвечник с десятью свечами. Вокруг этих украшений стола симметрично были расставлены жаровни с жаркими блюдами, а между ними чередовались тарелки с закусками, фарфоровые салатницы, стеклянные компотницы — заранее поданный на стол аперитив. Вдоль всей этой линии тарелок выстроился целый полк рюмок, графинов и бокалов с водой и вином — весь этот хрусталь был тонок и лёгок, как кисея, совсем без граней и такой прозрачный, что едва отбрасывал тень на сивые скатерти.       Всё это казалось целым фонтаном, брызжущей лавой: блестящие бока жаровен сверкали золотыми молниями, и среди этих искр графины полные вина казались яркими кровавыми пятнами, выделяясь на окружившей их свисающей белизне столовой ткани. На лицах собравшихся мужчин, давно залегла голодная тень, но они все ещё оставались блаженно сдержанными из-за глядящих на них с интересом и любопытством женщин. Вскоре все гости разыскали свои имена на табличках, стоящих на обратной стороне лежащего меню, и раздался шум разъезжающихся стульев и шуршание шёлковых юбок. Искрившиеся бриллиантами женские плечи, бледность которых подчёркивалась чернотой мужских костюмов, наконец начала полностью дополнять белизну этих обеденных столов.       Этот радостный поток не мог не захватить Альсину, но до её даже замутнённого осознания не могли не доходить избитые мысли, алчные вожделения всей этой залитой блестящим светом толпы. Альсина не возмущалась мужчинам, похожим на пожирателей добычи, — уже давно привыкла. Но она не могла перестать их ненавидеть за то праздное торжество, за ту радость, которую могла созерцать на их лицах, осветлённых лучами, спускающимися с потолка, что был пронизан сегодня золотистой пылью.       Ей даже не нужно думать, представлять всю их гнусность, ибо спустя пару мгновений после начала трапезы всё это огромное чёрное пятно фраков в перемешку с белым из-за мужских рубашек являет зрелище тварей, размещённых без различия дружбы и породы, — хищников с мощными клювами которые с угрюмым выражением рассматривают молодых воспитанниц по другую сторону зала, похожих на маленьких перепелов, возводящих глаза к небу, вопрошающих, нежных, заблудившихся между династиями красноватых куликов и козодоев, между родами цапель, которые ожидают неведомое и, стоя на одной ноге, быть может, на самом деле грезят о рыбах несбыточных — чучелах, подобных им.       — Альсина… — кто-то внезапно отвлёк черноволосую от собственных мыслей, позвав ту по имени шепотом над самым ухом, послышался шелест атласной ткани, — Рада тебя видеть!       Через размытость, подаренную алкоголем, Альсина увидела перед глазами розоватую кожу, с отблеском гортензии, плавающей в молоке, рдеющую в одноцветном, потухающим отблеском платье.       К ней присела, поправляя пышную юбку своего платья и выпрямляя осанку лебедя, вытянувшаяся, немного щуплая девушка, с нежным лицом, хрупкая, но дерзкая на вид, с очень светлыми белокурыми волосами, — пожалуй, самая её близкая подруга за прожитое в пансионе время до сих пор. Её звали Христиной. Черноволосая тут же подскочила с весёлыми глазами и пущей улыбкой, чтобы подхватить подругу в свои объятия, встречая в ответ нежные чужие руки.       Казалось, даже в одном из безобразных, по мнению Альсины, платьев опекунши, которые она раздает своим воспитанницам на подобные вечера, Христина выглядела сегодня по-особенному: и то ли это от уже выпитого алкоголя, то ли магия обстановки сыграла подобным образом, но Альсина всё не могла оторвать свой взгляд от подруги весь последующий вечер, — а на лице девчонки, присевшей к ней, можно было прочесть восхищение позолоченной мебелью, расставленной вокруг, расписным потолком, и радость оттого, что ей придётся провести в такой роскоши весь оставшийся ужин.       — Я тоже успела по тебе заскучать, дорогая, — черноволосая заулыбалась пуще прежнего, встречаясь со светлыми серо-голубыми глазами, что дарили ощущения первых зимних морозов, — совсем не суровых, а по-дружелюбному приветливых.       Альсина совершенно не стесняясь, начала пожирать заметившую её взгляды и вмиг ввергнутую в смущение девушку глазами. Эта дама, с такой молочной кожей, видневшейся сквозь небольшой разрез розоватого плиссированного корсажа, это неожиданно приятное очаровательное видение с невысокой причёской, тонкими ручками в перчатках, обутое в маленькие сапожки, восхитило её. Она показалась ей неуклюжим котёнком, однако, не лишённым грации, в этих раздутых от теплоты, озолочённых залах.       В миг черноволосая почувствовала на своей спине прожигающий, жгучий взгляд своей воспитательницы, что только пуще прежнего раззадорил её. Непременно, после того, как Альсина повторно исказит свои красные, как смородина, губы в улыбке, будет сидеть с лукавой гримаской — с такой, которую она всякий раз строит, оставаясь будучи наедине с Христиной, выставит свою спину в осанке уличной богини и будет пожирать свою подругу томным и жгучим взглядом, Иоанна подойдёт к их столику с каким-то дылдой с туповатыми глазами цвета сиенской глины, и сведёт для Христины знакомство с молодым человеком, — сынком одного из лысых папаш, пришедших сюда, дабы найти хорошую партию для своего несуразного отпрыска.       Альсина не особо помнит, когда это началось: казалось, всё происходило по той же простой причине — позлить главу пансионата. Вопиющая для общественности связь, на которую решилась молодая леди, — чем не лучший повод для сплетен о главной свахе столицы? По мнению черноволосой, это был серьёзный удар по репутации пансиона, ибо только дай повод для сплетен жадной до чужой крови толпе, и ужасной смертоносной волны непредвиденного не избежать. Но черноволосая даже и не могла представить, что её очередная «пакость» выльется во что-то большее.       Выбор жертвы был прост, — Христина была, пожалуй, самой мягкой девочкой из всех тех, что встречались Альсине в этом приюте, ещё была младше на пару лет. Да и к тому же, это было весьма забавно наблюдать за ошеломлённой Христиной, читающей письма с интимными намёками, приправленными пикантной пылью побега из рабского места. Слухи об этих письмах разлетелись словно пожар по огромному поместью пансиона. «И если Иоанна хоть сколько-нибудь проницательна, то должна заподозрить нашу связь, так как эта девчонка плохо скрывает охватившее её влечение», — однако Альсина не смогла предугадать, что эти письма и в ней разожгут что-то необъяснимое.       Все эти тайны послания вылились в по началу совсем неуклюжие встречи в опустевших ночных коридорах спального этажа. В эти мгновения в помещениях приюта царило печальное спокойствие, —они встречались у входа в огромную спальню воспитанниц и шли наверх по лестнице с железными перилами, где шаги отдавались как под церковным сводом. Девушки поднимались в высокие просторные комнаты, в которых в полумраке терялась старинная коренастая мебель из тёмного дерева, — это был кабинет их опекунши. И по началу Христине было очень неловко: она с покрасневшим глупым выражением лица протестовала, отнекивалась и отталкивала от себя Альсину, которая селила в ней огромное количество неправильных противоречивых чувств. Однако для самой Альсины не было тяжким подождать, пока её новоявленная подруга сердца привыкнет к их положению: тем более ей нравилось рассматривать помещение, в которое они заползали перед тем, как его успеют запереть на замок. Они успевали скрыться в его тенях, пока Иоанна долго разговаривала с кем-то по телефону или разбирала у себя в кабинете какие-то бумажки, громко ругаясь — видимо, приданное для воспитанниц, которых удалось сбагрить очередному мужчине, являлось самой неприятной частью каждой из сделок для главы приюта.       Здесь, в этом кабинете, была сосредоточена вся роскошь старой бухарестской довоенной буржуазии, добротная роскошь, нерасполагающая к изнеженности: госпожа Иоанна выбрала для себя апартаменты в самый мрачной части пансиона, между улицей и двором. Альсине не очень-то нравилась мысль о том, что у них с Иоанной были похожие взгляды на роскошь: кресла с тяжёлым слоем пакли под обивкой, доски пола, светящиеся на солнце благородно-голубым, золотые лари для хранения самых различных вещей, — но вскоре это место заиграло новыми красками.       Кабинет воспитательницы превращался по ночам в тёплое, трепещущее гнёздышко, пронизанное тёплым светом горящих свечей и весельем, становилось уголком чарующих мгновений. Альсина подходила в огромному окну возле рабочего стола, шумно, не боясь ничего и никого, отдёргивала портьеры в стороны, вмиг замечая, как Христина вздыхает с восхищением, — и вовсе не от раскрывшегося чарующего вида на ночное небо, усыпанного алмазами звёзд и сверкающей хозяйкой-луной. И пока на Христину напали раздумья над их жизнью, сменяющее первое оцепенение от вульгарных, ради шалости, писем черноволосой девчонки, она совсем не заметила, как в ней более властно с каждым разом заговорила потребность в подобных встречах.       Они сидели на полу, возле стола, расстелив перкалевое тёмное одеяло под собой. Их любимым дело стало высмеивать идею брака, преподносимую на многочисленных уроках в этих мощённых стенах:       — Это одна пошлость и глупость! —начинала Альсина, открыв вид на ночное небо и присаживаясь рядом с Христиной, — Два человека соединяются в условленный час под звуки органа и в присутствии гостей, которым плевать на священное торжество — им бы скорее поспеть на ужин и бесплатно нажраться… Затем вскоре, если всё идёт так, как было задумано, через год у них появляется ребёнок, а затем ещё и ещё. Они пищат целыми ночами, как слепые котята, под предлогом того, что у них режутся зубы… Одна сплошная морока!       Христина кивала, соглашаясь. Она сидела, поджав под себя ноги, укладывая голову на своих коленях, и не могла перестать смотреть на свою подругу, которая, несомненно, не могла не поразить её девственный, почти белый, как холст бумаги, ум. Белокурая девчонка всё глядела и глядела, не замечая даже, что Альсина, как кошка, прыгнувшая ей на колени, изменила течение её мыслей, и ей вскоре совсем перестало быть нервно в этом кабинете. Она не переставала смущаться, однако с каждым ночным похождением становилась всё податливей: больше всего Христину восхищали проказы черноволосой, та была в высшей степени забавна, смела, об их ночах, проведённых здесь, говорила с многозначительной улыбкой, — белокурая быстро заметила, что подруга была такой только с ней, и когда они находились наедине. Во всём остальном никакой мысли невозможно было прочесть на лице этой девушки, казавшейся онемевшей. На всё вокруг её глаза смотрели до невозможности пусто, не проскальзывало в них никакого блеска и определённого намёка. Это даже пугало Христину, однако был ещё один человек, который вызывал в Альсине хоть какие-то эмоции, — это была Иоанна.       Всем в приюте было известно, что они никак не могут друг с другом поладить. Сама Христина знала, что Альсина просто ненавидит их воспитательницу, ну а сама Иоанна тоже не питает к той хоть какие-либо тёплые чувства. Взаимная вражда, длящаяся вот уже многие годы. Причины злости и ненависти, что появлялись на лице черноволосой девчонки всякий раз, когда ей стоило столкнуться с опекуншой, были непонятны Христине до определённого момента.       В один из многочисленных вечеров, на который все девушки пансиона, достигшие брачного возраста, отправились в роскошных одеждах, на котором присутствовало столько человек, что было и не сосчитать вовсе, они с Альсиной танцевали под звуки скрипок. Эстраду использовали для маленького оркестра, поначалу танцы начались кадрилью, которой в то время упивались на балах от Франции до Польши. Затем с кадрилью начали чередоваться польки, вальсы, мазурки. Все смешались: знаменитые уже в то время платья Иоанны с чёрными, как ночь, фраками, — пары кружились, заполняя всю залу.       Однако в тот вечер им было наплевать на всех вокруг, они стали неуловимыми для слишком наивных умов, понятные только пошатнувшимся мозгам, утончёнными, непокорными окружающим взглядам: достаточно охмелевшие они смеялись под мириадами маленьких люстр, весело вытанцовывая под новый барток, пока им обеим не стало сложно сдерживать беспокойное возбуждение танцовщицы и утончённый взгляд, в котором плескалось величие хищника-убийцы.       Они продолжили танцевать в кабинете, когда вернулись с приёма, разрумяненные, с немного растрёпанными причёсками, — дамы веселились напропалую. Кончики грудей касались корсажей друг друга, ноги путались в юбках собственного платья. И когда от смеха наклонялась одна из девичьих голов, можно было не бояться соблазна поцелуя. Все накопленные страсти обострились с наступлением той ночи, распалился дремавший жар крови, раскрылись постыдные дела. Христина оказалась почти голой, — в разгаре танца её покровы расстегнулись, ткань упала. На ней остались надеты только скудные украшения из недорого серебра: подвеска на шее и ярко светящиеся в тени помещения серьги, — и Альсине казалось, что что-то более тяжёлое и увесистое будет её подруге совсем не к лицу. Её молочная кожа казалась синеватой, и она глядела с ярко-малиновой от возбуждения шеей, с лицом, окружённым сиянием, зажигая мутные зрачки, судорожно впившиеся в белокурую девчонку. Её серебряный кулон в тот час же засверкал в ложбинке меж грудей, и Альсина заласкала взглядом это сияние.       Вибрация, соблазн, тысячи поцелуев расцвели той ночью. Однако не следующее утро всё волшебство мигом исчезло, стоило им двоим попасться на глаза Иоанне, которая, завидев тёмно-фиолетовые разводы на шее Христины, закрыла рукой глаза, что расширились в ужасе. Стараясь сохранять холодное спокойствие, тётка позвала их в свой кабинет. Христина и не догадывалась, как, однако, здесь слишком неуютно днём: началась тоска зимнего расставания с натопленной канцелярией, когда надо было промокшими ногами бежать обедать и возвращаться обратно, в холодную спальню, и в тот момент, врываясь в зловонный покой, обдававший запахом пыли и промозглой затхлостью многочисленных оставшихся бумаг, папок, чернильниц, белокурая девчонка почувствовала себя не в своей тарелке.       Христина ещё никогда не видела их воспитательницу настолько сердитой. Пока они поднимались по лестнице, каблуки Иоанны злобно стучали по деревянным ступеням, эхом разнося по вмиг притихшему поместью приюта всё яростное негодование своей хозяйки. Губы её стали ещё тоньше, когда двери в неуютное помещение с грохотом захлопнулись за девичьими спинами.        — Да как ты можешь так со мной поступать?! — резко воскликнула женщина, развернувшись к ним, обращаясь явно к черноволосой. Альсина в бессильной злобе сжимала кулаки, наблюдая за растущим неистовством, которое предвидела, а Христина вдруг зажмурила глаза, чувствуя вселенский стыд, вспоминая, как среди белья, лифов и юбок, разбросанных по полу, натягивала самым ранним утром шёлковые чулки прямо на том месте, где в тот момент перед ними стояла разъярённая опекунша.       — Такая же бессовестная, как своя мать — ни грамма стыда! Какова негодница попалась мне на пути! — Иоанна грозной тенью нависла над Альсиной, но та и не шелохнулась. Несмотря на то, что черноволосая была ещё меньше ростом своей воспитательницы в силу юного возраста, ей это вовсе не помешало нахмурить брови своих золотистых глаз, в которых явно читался очередной вызов и бесстрашие.       Правда, в этот раз Христина вправду почувствовала страх, услыхав слова Иоанны:       — Смеешь портить мне девиц?! Кто же вас замуж теперь возьмёт?! — злоба засверлила мозг женщины подобно тупому напильнику, и она наконец глянула на белокурую девчонку своим испепеляющим взглядом, — Ну чего вы встали? Я жду от вас хоть каких-либо объяснений.       Женщина прошла за стол, поправляя свою причёску и присаживаясь за кожаное кресло. Христина уже было сделала шаг вперёд, набравшись в себе храбрости заговорить, но протестующим жестом руки её остановила рядом стоящая подруга, не отрывая взгляда от своего неприятеля напротив, и они продолжили молчать, пока в глазах Иоанны не разгорелся огонь с пущей силой.       — Девки, не могшие оправдаться хотя бы тем, что это были только поцелуи! Просто чудовищно!       В тот миг в кабинете они так и не проронили ни единого слова, и Иоанне пришлось их отпустить с грозным взглядом, пускающим незримые молнии. Христина тогда весь оставшийся день пыталась разговорить подругу, но та упорно молчала. В сущности, это был разряд нервного напряжения —светловолосая заметила, как при слове «мать» Альсину словно что-то ударило в грудь.       Детство, о котором черноволосая воспитанница старалась не думать, вспомнилось ей. Припомнилось, как её родная мать, которую свела в могилу профессия, склонялась над её колыбелью, целовала ей руки, когда девочка их высовывала из-под одеяла, улыбалась ей сквозь слезы, когда в комнате стояла стужа. Любимая мелодия, которую напевала мать, зазвучала у неё в ушах, — и Альсину это ещё больше разозлило. Не потому, что гнилой рот Иоанны не мог порой сдержать рвущийся наружу всякий мусор в виде слов, — этим девушку не удивить, однако, кажется, в этот раз глава пансиона была права.       Она такая же, как и её мать.       Альсина родилась в достаточно бедной семье. Это была нищета, гнетущая, так что в воспоминаниях в большинстве своём не было ничего хорошего, за исключением одного непродолжительного времени. После десяти лет бесплодной борьбы создать шедевр и поиметь хоть сколько-то серьёзных денег, а также нищенской жизни один художник женился на её матери, Луизе Эрбье. Корни этой женщины восходили к французам и были достаточно сильны, чтобы тёмный цвет кожи народа рома не передался её дочери. Поначалу она работала на фабрике по производству поддельного жемчуга, скрытой в самом неблагополучном квартале города, но это был тяжёлый и нездоровый труд, поэтому Луизе пришлось искать куда более лёгкие деньги. И нашла она их очень быстро.       Став чуть старше, Альсине приходилось размышлять над этим, и, кажется, она догадывалась, как именно её мать узнала об этом.       На той фабрике целый день, сгибая спину над ковшом с чешуёю, изготавливая жемчужину за жемчужиной, женщины, работавшие здесь, болтали без умолку, и всегда речь шла только об одном — о мужчинах. Кто-то встречался с очень порядочным господином, умевшим одаривать свою даму за её любовь разными медальонами, о которых любили судачить все, кому не лень. Ей завидовали и выпрашивали у своих любовников такие же подарки. Стоит любой девушке попасть в такое общество — и она погибла. И Луизе не составило труда выбрать между мужчинами, что заглядывались на неё, — между стариком, обещавшим ей горы золота, и юношей, что лишь умело и мягко целовал её прелестную бледную ручку каждое утро у входа в квартал фабрики. Здесь старик не мог не одержать победу, поэтому вскоре Луиза стала приносить домой то, чего раньше их семья не могла себе позволить.       Будучи маленькой, Альсина не особо задумывалась о таких переменах, она очень сильно радовалась, когда видела над собой новые красивые свечи из пчелиного воска, ткани с расписными узорами, среди которых мог затесаться даже бархат. Еда стала сытнее и мрак в их квартирке рассеивался. Однако очень скоро её мать перестала сверкать молодостью, стала больше времени проводить дома, стоя в небольшой кухонке, постоянно поправляя зад своего платья, будто ей что-то мешало.       Сейчас-то Альсина догадывалась, что, наверняка, мать не могла больше работать даже больше из-за физических причин, нежели чем из-за красоты её тела: между ног поди всё вываливалось! Иначе объяснить скорость, с которой в их доме появлялись новые дорогие вещи, было нельзя. На лице Альсины при этих мыслях обычно сквозила печаль и ничего более.       Вскоре Луиза слегла в койку от брюшного тифа и умерла. Отец, вялый и слабый по природе, целыми днями сидящий в своей мастерской, наконец вылез оттуда, немного погоревал, а потом даже немного воспрянул духом от постигшего его удара и бодро взялся за работу, наконец принося немного денег в дом за своё творчество. В детстве Альсина не могла толком оценить его работы. Став старше и выдёргивая из своих мыслей смутные образы прошедших лет, она думала, что вопрос стоял совершенно иначе. Теперь она, в полной мере знавшая многие школы и их стилистику, начавшая разбираться в прообразах искусства, интересовавшаяся этим со всем пристрастием, знала, что отец, никому ненужный художник, изображал столь правдивую в своём холодном безумии, столь жестокую в своей чрезмерности пантомиму, чарующее воплощение траурного фарса, угрюмого шутовства, свойственного сплину, который точит бедные, нищие улицы, — то место, где сам он вырос, где росла Альсина. Это не поставить ни в какое сравнение с великими картинами могучих Гогарта или недавно почившего Сарджента, чьи картины прославились на весь мир, восхваляя Прекрасную эпоху.       На беду здоровье отца, расшатанное нервами от излишеств в работе и любви к ней, с каждым днём ухудшалось, лёгочная болезнь свалила его, как коня в поле. Художник умер, когда девочке стукнуло восемь и она была готова идти обучаться первому ремеслу своей матери —изготовлению жемчуга.       Так она и появилась на пороге приюта: какие-то мужики с улицы, прознавшие мигом, что она сталась сироткой, впихнули её в руки Иоанны за символическую сумму.       «Какая же эта девка замараха!» — думала глава приюта, выслушивая рассказ тех, кто принёс новую сиротку в пансион, и разглядывая девчонку, мнущуюся перед ней, но злостно глядящую по сторонам. Та казалась хорошо сложенной, не полной, скорее тощей. Была одета во фланелевый капот, с серым измызганным непонятно чем фартуком и пиджачком поверх. И от девчонки за версту несло протухшей рыбой. Для опекунши пансионата осталось загадкой: чем занималась эта девочка до того, как ей предсталось попасть к ней, — мужики не сообщили.       Непонятное томление, отвращение к любой работе, злоба к нищете, болезненное влечение к неведомому, мучительные воспоминания о тяжелых днях детства, проведённых сначала у постели больной матери, затем — у отца; воззрение, выросшее из затаённой злобы непризнанного творца, тяга к богатству и блеску, передавшееся от матери; предрасположенность к нервозности, унаследованное от отца; скрытое величие Третьей республики и жар жестокого и страстного хищника, припекающий череп, — всё это бурлило в ней, как в адском котле, дожидаясь рокового часа.       Христина и не догадывалась обо всём этом, но чувствовала нутром острую опасность в своей подруге, которой не могла сопротивляться. В ночь того же дня, когда их обеих застукала Иоанна, Альсина наклонялась и целовала Христину злобными поцелуями. Её рот раскрывался алчным кровавым оскалом, подобно какому-нибудь азиатскому цветку. За всем этим она ковала в тисках своего сердца огненными ударами молота свою натуру, вырывая из белокурой поджатой девчонки стоны и слёзы. Слёзы по своей подруге, судьба с которой обошлась столь жестоко, — впрочем, как и со всеми воспитанницами этого приюта.       После этого случая Альсина стала ещё более холодной и ничто не могло воспламенить её сердце. Черноволосая стала слишком озлобленной: Христине казалось, что, куда не взглянет её подруга, всюду она рисует в своём воображении жестокие схватки, в которые та с удовольствием ринется, дабы оставить в дураках всю эту толпу скучного для неё мирка. На губах её блуждала жестокая улыбка, которую она пыталась сделать смиренной, созерцая окружающий мир. Она смотрела на всех, как на свою добычу — подстерегала её, словно голодная волчица, лишь наполовину спрятавшая зубы. От этого ощущения белокурая стала чувствовать себя песчинкой, совершенно ничего незначащей для Альсины, однако было поздно — Христина уже влюбилась.       Воспоминания об этих всех мгновениях их приятного времяпрепровождения, подпитываясь непрерывно растущим отвращением к сегодняшнему ужину, происходящему в большом зале на одной из столичных площадей, вдруг неожиданно захлестнули Альсину, и с каждым брошенным взглядом на свою собеседницу становились всё неотвязнее и властнее.       Весь ужин Альсина чувствовала на себе взгляд воспитательницы — они с Христиной, как и всегда, пока другие во всю ходят по залам и примыкающим к ним оранжереям и знакомятся, чрезвычайно были заняты. Сидя за столиком, попивая вино и заедая его салатом, они шептались, злословя в адрес проходящих мимо дам, а в особенности — мужчин. И если им удавалось придумать какую-нибудь особенно забавную глупость, они хохотали, прикрывая рот платками, дабы заглушить смех. Христина была полна нервной весёлости, вся трепетала, как цветок — опьянённая светом, благоуханием, шумом званной залы.       Они так и продолжали сидеть, пока к ним не подошла Иоанна, ведя под руку двух кавалеров. Последняя улыбка, шевельнувшая губы Альсины, утонула на бледном лице, превратившись в скорченную гримасу. Девушка закатила глаза, пожалуй, слишком демонстративно и отвернулась по другую сторону, принявшись насильно рассматривать гостей и убранство вечера, чей вид она обвела глазами уже тысячу раз за прошедшие часы.       Христина же не была такой бесстрашной и дерзкой, поэтому улыбка всё же не покинула её лицо, однако тон её утонул в серой неловкости: она натянула уголки губ чуть ли не до крыльев носа, стараясь шибко не разглядывать мужчин, которых к ним привела Иоанна.       Два важных господина — один высокий, щегольского вида, тучный, имеющий внешность собутыльника, простодушного остряка, с козлиной бородкой, в очках и чёрной одежде, второй — тощий старец, с небольшими усиками, обрамляющими его рот. У обоих розовые лица, и губы их, глаза, уши, волосы — все сливается в едином колорите мужчин, присутствующих сегодня здесь.       Христине пришлось их развлекать, пока Альсина зажигала в своих очах огоньки от выпитого алкоголя и разглядывания других женщин, что вызывало в её подруге противоречивые чувства, но под строгим взглядом воспитательницы и в компании двух пристроившихся к ним за столик мужчин, она не могла ничего высказать ей. Вдруг один из мужчин резко встал и, не желая звать официанта, убрал тарелку Христины, полную устричных раковин, взял с консоли блюдо с уткой. Их стол был накрыт с ресторанной роскошью. От белой камчатной ткани скатерти веяло очарованием подобных вечеров, и Христина с трепетной неотразимостью брала то вилку, то нож, то стакан, полный вина, выпивая его большими глотками и слушая раздававшиеся по обе от нее стороны мужские очарованные вздохи. Видя, как за ней любезно ухаживает два господина, Иоанна поспешила оставить их столик, и присоединиться к какому другому, где, по её мнению, нужна была помощь. Самой Христине другой мужчина прислуживал с комическим усердием, держа в руках и под подмышками салфетки. Он вдруг спросил у неё:       — А где же Ваша прелестная подруга?       Христина, мило улыбавшаяся до сего момента, услыхав вопрос, резко развернулась назад. От вида пустующего стула её сердце вдруг зажгло чувство обиды, но стараясь подавить его в себе, она развернулась обратно к господам, стараясь натянуть прежнюю улыбку. Кажется, от её розоватого лица, полного молодости, обрамляемого умело уложенными светлыми кудрями, эти мужчины были просто без ума, — девушке это льстило, она попыталась раствориться в этих ощущениях, вырваться из растленных мыслей о своей любимой подруге, забыть вдали незабываемые страдания.       Скорее всего Альсина опять ускользнула на улочки вечернего города. И этот жест принадлежал только всесильно ей, — Христину она никогда не брала с собой, на что та обижалась на неё, но для черноволосой было достаточно легко потом умолить все эти обиды, проявляя ласку там, где белокурая подружка была бессильна перед нею. Она всегда возвращалась под конец званного ужина, когда уже вовсю выпившие мужчины начинали приставать к воспитанницам Иоанны, — на это глава пансионата бормотала несколько крепких ругательств и, в конце концов, начинала собирать всех девчонок у выхода к экипажам. В этот момент, как раз незаметно для всех появлялась Альсина, — черноволосую всегда удивляло, как её не хваталась эта старая ведьма, однако была намерена продолжать свои вылазки в город с этих становившихся душными вечеров, дабы не наткнуться на какое-нибудь случайное и неслучайное замужество.       Альсина развлекалась, ходя по центральным улицам. Она могла захаживать в театры и посещать галереи за несколько монет, что принесли ей пара мужчин с вечера: кто-то после того, как целовал её руки в атласных перчатках, давал ей немного денег, а у кого-то она могла и сама стащить, нисколько не изрекаясь с собственной совестью. Она рассматривала маленькие эстампы знаменитых художников, что продавались на площадях. И все как одно — лунные пейзажи, дикие поля и леса, красивейшие цветы. Но некоторые экземпляры выделялись на фоне всех остальных, что постоянно привлекало её внимание: оттиски, узнаваемые по красноватому тону, с мазками на вес золота, развлекали Альсину, и черноволосая, отвлекаясь, следовала за мрачными фантазиями артиста. Со временем она влюбилась в его головокружительные сцены, очаровалась его колдуньями, разъезжающих верхом на кошках, в его женщин, готовых вырвать зубы у повешенных, — в его бандитов, шлюх, демонов, карликов. Вскоре в её комнате пансионата появилась папка, где аккуратно расположись первые купленные ею офорты и акватинты, — все притчи мертвящего ужаса Гойи, который Альсине безумно нравился.       Но иногда она захаживала в такие уголки города, от вида которых у неё мигом в мыслях вставал образ отца, медленно шагавшего в мелочном сумраке своей мастерской: молочно-белая маска извести укрывает многоцветные раны страждущего квартала. Быстро громоздятся далекие серые небеса, на которых еще вырисовываются тонкие сушильни бедных горожан с их потрепанными обмотками. Черноволосая стремглав уносилась из тех мест, — нет, ни за что у неё не хватит смелости вернуться и взглянуть на ту нищету, в которой прожила большую часть своего детства.       Она возвращалась обратно, когда Иоанна подгоняла последних девушек из банкетного зала на выход, затесавшись незаметно в их толпе. На фоне обычно ноты утихающей светской музыки мешались с тонами хорового пения и звоном колоколов, раздававшихся из церкви неподалёку, — нечто древнее, нагое и плоское, небесное и замогильное, посылающее по коже черноволосой рой мурашек.       В эти мгновения все личное в тоске Альсины исчезало. Та расширялась, раздавалась, теряя собственное гнилое нутро, выступала будто бы наружу, стремясь слиться с меланхолией, накатывающей от звучания мелодии. Возникавшая неожиданно скорбь, смутная и неопределенная, ограждающая душу от тревог реальности, исключающая своею тайной ощущение действительного страдания, приносила Альсине облегчение.       И она вновь с улыбкой на глазах искала Христину в толпе девчушек, чтобы подойти к ней с той же грацией, что и ласкающаяся влюбленная кошка, и огладить, едва касаясь Христины, линию её талии. И для Христины большего и не нужно было — она расплывалась в улыбке, и от обиды, возникшей пару часов ранее, как не бывало. Едва ли не библейским персонажем становилась Альсина при своём появлении в свете, в глазах светловолосой воспитанницы. Христина не могла не перенять от своей подруги какое-либо отношения, поведение или характер, но подражать ей, быть такой же, — утончённо-изысканной, — было весьма болезненным и нервозным. Создать свой мир, подобный шкатулке с яркими драгоценностями, отгородиться от всего реального, — какова цена за всё это? Затворничество из-за неприятия мира, его реалий и законов, страсть к прошедшей эпохе и неприязнь к сегодняшней, где бедная Альсина не может найти себе места. Естество, доходящее порой до крайностей из-за скуки: меха, ковры, инкрустированные статуи… Белокурая так и видела Альсину, — знала, о чём мечтает её сердечная подруга.        А Альсина же находила в этом свой вид удовольствия: возводить грех плотской похоти двух женщин на фоне хорового пения и церкви, чья организация до сих пор оставалась цела и невредима, — мысли, приходящие на одурманенную от порядком большого количества выпившего алкоголя, были совсем иными, чем у Христины в эти моменты. «Всё благодаря тупости её слуг, ни больше», — размышляла Альсина, держась за ручку белокурой девчонки, идущей с ней бок о бок. Она всегда считала, что церковь предписывает телу умолкнуть, а душе страдать и, как это не невероятно, человечество продолжает быть послушным ей и, словно мусор, отметает от себя соблазны и утехи, которыми его прельщают.       И ещё множество вечеров были похожими на прошедший, однако вскоре всё изменилось. Христину выдали замуж. Для черноволосой воспитанницы было это если не ударом по сердцу, то точно поводом выйти из колеи привычной жизни. Какой-то мужчина, о котором Альсина не захотела узнать хоть что-либо, украл у неё, благодаря Иоанне, её единственную гавань, её единственный хоть сколько бы то счастливый, поистине светлый луч в жизни, и преступно усилил болезнь угрожающим призраком внутреннего зверства.       В момент отъезда Христины из приюта, Альсина даже не попрощалась с ней, запершись в спальне для девочек. Она видела из-за тонких тюлей большого окна, что Христина ждала её, расхаживала туда-сюда по бетонному крыльцу, подгоняемая мужчиной, что скоро станет ей мужем и воспитательницей, однако она все ждала и ждала, отмахиваясь от них, как от назойливых мух, — прямо, как возлюбленная подруга её учила. От этих жестов у черноволосой даже вырвался грустный смешок из груди.       Возможно, у белокурой складывается завидная судьба, — так размышляла девушка. Христина выходит за человека, который вроде как ей нравится и который, в век погони за деньгами, не остановился перед тем, что у неё ничего нет, кроме скудного приданного, подготовленного приютом. И что, в конце концов, может она поставить этому мужчине в вину, кроме того… что он мужчина? Ничего. Альсине даже стало немного стыдно, несмотря на взрыв всего буйства скрытой неприязни, которая её так сильно взволновала, стоило только взглянуть на будущего мужа подруги. Возможно, светловолосая девочка будет рада в их совместной жизни.       Альсина в то утро так и не смогла выйти на проводы, а Христина покинула приют вся в слезах навсегда.       И жизнь Альсины не перестала хоть чем-либо отличаться после этого. Всё так же: приемы, светские вечера, где её пыталась сосватать ненавистная женщина, вечерние вылазки в город и унылый, проклятущий приют. Разве что без подруги жизнь начала тянуться ещё медленней, и всецело поглотила ту тоска. Она видела себя в душе полностью замёрзшей, оледеневшей, переставшей хоть что-либо чувствовать, но в то же время ощущающей сладкую струйку удовольствия. Девушка, находясь в светлой зале, на приемах, окружённая людьми, которые, смотря на неё, возбуждают своим присутствием её желание казаться интересной, доставляя ей удовлетворение, испытываемое человеком, которого желают, и осуществляя её потребность покрасоваться. И затем, как только свет гаснет где-то в дали, отведенной самой собой в город, она представляет своё будущее, — желаемую изо всех сил мечту, — предвкушает удобство и комфорт, которые подарить черноволосая себе пока что не может.       И это всё, о чём она могла думать. И ей даже становилось противно, ибо все импульсы, болезненные, глухие, все подобия искушения, как сказал бы верующий, рождаются, главным образом, у несчастных, чья жизнь потерпела крушение. Таково свойство тоски: она обрушивается на возвышенные души и убивает их, превращает их в живых мертвецов, прививая в разум плевела гнусных мыслей.       Так бы она и жила, давно перешагнувши тот возраст, когда в этом приюте девиц отдают замуж, смотря, как одну за другой соседок отдают в мужские грубые руки, на встречу браку, пока и её саму не постигла такая же участь, которой Альсина никак не смогла дать отпор.

***

      Весна. 1921 год.       — Подождите! Стойте!        Послышался очень громкий «дзинь», раздавшийся на всю длинную улицу, заполненную вереницей экипажей.       Дородная мамаша в высоко подоткнутом платье и с краснющим лицом, ввалилась в вагон омнибуса. Её под руку поддерживал кондуктор, помогая с ребёнком усесться возле окна.       — Ага! Альсина, погляди, Лаура Бибеску собственной персоной! — воскликнул Андрей. — Вон там, садится в вагон.! Да посмотри же, Альсина!       Альсина чуть приподнялась со спинки сиденья и, стараясь выразить хоть какой-либо интерес, прищурила свои мутные светлые глаза.       — Я думала, выгнав её, твой отец отправил Лауру куда подальше, — проговорила девушка. — Кажется, она стала ещё толще?       — Точно-точно, — посмеялся Андрей, — Её старый любовник не мог терпеть толстух.       С наливной болезненной тяжестью в движениях Альсина наклонилась к окошку их небольшого автомобиля и посмотрела вдаль.       На ней было желтоватое шёлковое платье и короткое суконное пальто с белым мехом и такими же бархатными отворотами, маленькая шляпка с букетиком бенгальских роз. Вид в этом наряде у неё был нелепый, — ну конечно же, ибо сегодняшним выходным платьем занимался её такой же нелепый муж. Она немного пришла в себя после недавней болезни, и Андрей тот час же сопроводил свою жену на прогулку перед тем, как вернуться в родовой особняк, но, кажется, для неё это ещё было немного слишком.       Альсина взяла лорнет из рук своего мужа, и едва приблизив к глазам, без всякого стеснения начала разглядывать Лауру Бибеску. Она сощурила глаза и оттопырила приподнятую верхнюю губу, точно капризный ребёнок, а её чистый лоб прорезала глубокая морщинка, — это уже вошло у неё в привычку, она и не замечала, насколько быстро влилась в новую семью, где главой был отец Андрея, которому она должна была беспрекословно подчиняться, — в том числе, и строить гримасы ему по душе.       Омнибус всё ещё стоял на месте. На руках у женщины вскоре оказался ребёнок, чьё гульканье Альсина могла расслышать прямо из своего авто. Это была малютка-девочка, болтающая ногами на коленях у мадам Бибеску. Лаура родила Марту, когда ей было шестнадцать, поначалу она оставила малышку у кормильцы, а затем… кажется, у своей дальней тётки, ну а потом осмелилась притащить её в поместье господина Димитреску, за что и была оттуда отослана. Почему Альсина так хорошо это помнит? Потому что это было первым зрелищем, представшим перед ней, когда она обручившись со своим женихом, вошла в их дом.       «Ну и поруха тут творится», — с ужасом думала черноволосая в тот день, наблюдая за приливом материнской нежности и отчаянием брошенной женщины.       — Видимо, она уж очень хороша, раз господин Димитреску смягчился, — Альсина слегка оттолкнувшись от рамы окна, бросила из рук лорнет на колени мужу, и откинулась обратно на подушки, подготовленные специально для неё. Она зябко натянула на колени тёплое полотно. Её руки в меховых перчатках зажимались в кулаки, дабы попытаться разогнать тепло. Из открытого окна подул ветер. И это был тёплый мартовский день, когда на улицах было полно грязи и столько же людей, которым тепло позволило им всем выехать сегодня по своим делам.       Вскоре их автомобиль тронулся, и вся вереница уличных экипажей, стоявших в пробке, начала проноситься у неё перед глазами. Молодая женщина вдруг смешно сморщила нос, отдаваясь приятной неге, забившись в свой тёплый уголок сиденья.       — Ты же сам расхваливал её способности в день распродажи бриллиантов. К слову, ты видел, какое ожерелье мне подарил твой отец, купив его на этой распродаже?       Альсина слегка повела плечами, повернувшись в сторону Андрея: она не могла отказать себе в удовольствии лицезрения того, как её слова в миг выбили всю смешинку из выражения лица и настроения мужа. Злословила она, конечно специально, хоть и прикидывалась дурочкой.       — Слов нет, как папаша ловко устраивает все свои дела, — пробурчал Андрей, отвернувшись от женщины, не желая больше на неё смотреть. И то ли он сказал так про ссылку мадам Бибеску, то ли про подарок своего отца. — А с тобой, знаешь ли, не очень-то весело… У тебя с этой болезнью разошлись нервы.       — Да, разошлись, — сухо ответила Альсина. Она сняла перчатки и зарылась обеими руками в мех, что лежал на её коленях. Женщина вытянула ногу, чтобы сесть поудобнее, и коснулась ногой лодыжки Андрея. Случайно ли?        — Если бы я была женой твоего отца, ты, пожалуй, говорил бы сейчас совершенно иначе, — она подняла голову, её золотистые глаза остановились на фигуре мужа, и она посмотрела на него каким-то странным взглядом, ожидая реакции на свои дерзкие слова.       Однако он даже не повернулся в её сторону, продолжая скучающим видом рассматривать тянущийся серый пейзаж за окном, однако до ушей Альсины донеслись его слова с толикой обиды в голосе:       — Вот ведь тоска, «маменька»! Мне и самому неведомо, почему он лично не взял тебя в жёны и почему сделать это пришлось мне.       Альсина сделалась мрачной и отняла свою ногу от мужской лодыжки. Откинув голову на спинку сиденья, она так же отвернулась, и всю оставшуюся дорогу до дома в экипаже царила тишина. Сама женщина, казалось, спала с открытыми глазами, безвольно отдаваясь неотвязной мечте, что продолжала греть её хоть немного-то изнутри.       Когда автомобиль выехал на королевский проспект и парковался на улице Мануж, перед большим особняком, огороженным небольшим забором, Андрей спрыгнул на землю, не дожидаясь, когда их «коляска» заедет во двор.       — Мы садимся за стол в восемь! — крикнула ему вдогонку черноволосая, наблюдая, как спина мужа отдаляется от неё всё дальше, скрываясь в огнях, исходивших из больших окон поместья.       Когда экипаж полностью остановился у крыльца дома, Альсина наконец смогла вылезти наружу с радостным сердцем, — она любила этот дом. На крыльцо выходила парадная дверь с аккуратными резными наличниками из мрамора, — словно колонны, что были вделаны в узенькую стену, они продолжались ввысь и и образовывали на каждом этаже выступ с пролётами. По всему фасаду дома тянулись широкие окна, обрамленные камнем, крыша тоже была широкая и плоская. Со стороны сада, что находился на заднем дворе, дом имел ещё более пышный вид. Величественное крыльцо вело на террасу, что тянулась вдоль всего первого этажа. Здесь была искусная выставка, изобилие, нагромождение богатства всего дома Димитреску. Стены особняка исчезали под лепными украшениями. Вокруг окон, вдоль карнизов переплетались завитки из цветов, балконы в виде корзин с растениями поддерживались огромными фигурами нагих женщин с изогнутыми бедрам, там и сям лепились фантастические щиты, виноградные кисти, розы, самые разнообразные цветения из мрамора и камня.       Альсина вздохнула полной грудью, мечтательно запрокидывая голову вверх. Сейчас с деревьев вокруг особняка спускалась тень, сон окутывал весь фасад, но она предвкушала сегодняшний ужин, ибо так скучала по этому дому, проведя дни болезни в отдалении. Господин Димитреску отправил юную чету за город, посчитав, что невестке будет полезен свежий лесной воздух. Она остановилась на крыльце, подумав об отце мужа и приправила свое платье, что немного помялось от сидения в авто.       Когда Альсина открыла дверь в вестибюль, она встретилась лицом к лицу с камердинером господина.       — Дорогой, господин Димитреску дома?       — Всё так, мадам, вернулся прямо перед вашим приходом. Он меняет гардероб и скоро спустится в гостиную, — ответил мужчина. Весь его вид был строг, и напоминал он чиновника из-за своего чёрного фрака и аккуратно выстриженных бакенбард. Альсина, снимая пальто и отдавая его в руки камердинера, отправилась вперёд, ощущая лёгкое чувство удушья от вида необычайной роскоши, — настолько она была рада.       Сегодня устраивался званный ужин, который эти стены не видели уже давно, а все по случаю выздоровления милейшей Альсины — жены единственного сына господина. Войдя в гостиную, черноволосая сразу заметила на мягком персидском ковре стол, что уже был роскошно уставлен яствами. Словно освещённый алтарь, окруженный стульями, обрамляющими его тёмной чертой, возвышался он ярко и точно. На ослепительно белой скатерти поблёскивал хрусталь и горела позолота.       Гостей было уже предостаточно, поэтому разговор не мог не стать общим. Молодую госпожу Димитреску встретил восторженный шёпот. Она была так хороша даже в этом нелепом жёлтом платье, которое, однако, подчёркивало изящество её черной причёски, светлой кожи и стройного стана; на шее Альсины было то самое ожерелье с подвесками из бриллиантов, что подарил ей отец мужа. Она бы хотела избежать этого странного жеста здешней женской элиты: лобзания друг друга в щёки в приветственном жесте, — но не могла, и поэтому в гостиной вмиг стало оживлённей. Завидев её, многие мадам подбежали к ней и начали здороваться с красавицей Димитреску (так стали называть её в обществе), беря её за руки и оглядывая с головы до пят. Они весело и бурно шептали: «Ах здравствуйте, дорогая моя! С выздоровлением!» Все они долго глядели на бриллианты, украшавшие молочную шею, потом завистливым тоном спрашивали не в силах справиться с искушением: «Это те самые?» — на что Альсина утвердительно кивала, выслушивая, как все дамы рассыпались в похвалах о её новом ожерелье и невзначай интересовались, почему же господин так щедро одаривает свою невестку. Почти со всеми мужчинами она обменялась крепкими рукопожатиями, что они не могли не отметить, пожелав ей пущего крепкого здоровья и запечатлев это поцелуем в ладошку.        Вскоре, молодая женщина увидела, как Димитрий Димитреску начал спускаться с лестницы и разглагольствовать с чистым восточным пылом перед группой важных господ. Он искоса оглядел округу и, завидев сноху, скромничая, отвесил поклон гостям, с которыми он вёл беседу, и широкими шагами поспешил нагнать девушку. Но не успел он полностью спуститься с лестницы, как камердинер своим тяжелым басом огласил округу, что кушать подано.       Все гости тут же засобирались за стол. В ту минуту её нашел Андрей в красиво облегавшем фигуру черном костюме, фамильярно подхватил её под руку и повёл к их месту. «Вот ведь мерзавец, сам-то успел переодеться», — гнев зажёг мысли девушки, но она в ответ, без какого-либо протеста, схватилась за руку мужа и прошла вместе с ним. И будто невидавшие никогда раньше еды, все схватились за столовые приборы и в ярком аристократичном свете принялись нелепо поедать блюда.       Явилось ещё парочка гостей. Теперь в большой гостиной было человек двадцать. Разговоры быстро возобновились. Все родственники хозяина занимали места, конечно же, возле наиболее важных гостей. Но саму Альсину Димитрий поместил подальше от цепких глаз, где на обоих концах стола разместилась молодежь — аудиторы государственного совета, будущие миллионеры, юные сыновья влиятельных папаш, которые толком ещё не успели познать жизни. По правую руку от Альсины сидел Андрей, а по левую — господин Лупу вместе с женой, что уже давно неаккуратно держала в руках хрустальную рюмку. А прямо напротив собрались барон Мацау, бывший владелец стекольного завода, ныне — винодел Димитреску. В этом конце на неё никто не глазел так открыто: кто-то слишком стеснялся из-за её белой груди, выглядывавшей из-за выреза корсажа, а кто-то был уже и не в состоянии.       Но с другого конца она продолжала ловить взгляды. Там, за столом даже собрались политические деятели: начальник ведения дорожного ведомства, секретари парочки министров, ну а, пожалуй, главным сегодняшним гостем был господ Бабеш, новоуполномоченный князь земель Трансильвании.       За столом всё громче и громче слышался смех, в гостиной стало намного жарче. Многие молодые пареньки стали бросать на девушек безнадёжные взгляды. Кажется, у них до сих пор не хватало смелости, но через пару бокалов они непременно начнут класть с долей неловкости, но с пущей смелостью свои мокрые ручонки на бедра молодых дочерей собравшихся гостей.       — Городской заём — блистательная вещь, мой друг! Давайте поднимем бокалы за то, что наши дети будут помнить ещё очень долго с отческой любовью в своих сердцах! — господин Димитрий поднялся с места, чтобы огласить очередной тост. И услышали его, кажется, только в той самой стороне стола, где собрались важные персоны. А мир Альсины, воспаривший яркими красками от волшебной роскоши дорогого особняка, начал постепенно меркнуть в пьянстве и дурноватости окружающих её людей.       — Вы совершили прямо-таки чудеса, господин Димитреску. Бухарест на пути к тому, чтобы стать столицей Восточной Европы!       То тут, то там раздавался смех, и между его перерывами Димитрий продолжал:       — Господа, вчерашний день был поистине великим утешением. Наш совет интеллигенции обвиняют в том, что он ведёт город к разорению, а между тем стоило только объявить заём, как все понесли нам деньги, даже гнусные крикуны захлопнули свои поганые рты. Не это ли настоящая победа? И уверяю, всем достанется своя доля «славы».       — Ваши работы дали заработок многим рабочим людям, — проговорил глава городского управления.       — Можно ещё сказать, что они дали толчок мощной промышленности и большому витку финансирования!       — Вы слишком добры на слова, мы лишь сделали своё дело — только и всего, — господин Димитреску смеялся, принимая поздравления насчет удачно провернувшегося дела, качая головой: это было его обычной манерой принимать участие в общем разговоре; у него имелись особые улыбки для поклонов разного рода людям всех чинов и сословий, для ответов, для согласия, благодарности, для прощания и для отказа — целая коллекция улыбок, целый ворох, избавляющий его от необходимости порой долго вести речь. Все разбогатевшие каменщики и подрядчики выслушивали его похвалу. В кругу важных гостей, занимавших первый конец стола, все высказались на этот счёт добрым словом, и там вскоре тоже полились рекой анекдоты и порядком опьяневший смех. И перед тем, как гости окончательно опустятся в пучину веселья, господин Димитреску сказал им: «Господа, дорогие, собрание наших министров через час! Прошу всех заинтересованных в продаже северного замка собраться у меня в кабинете к положенному часу!..»       Но тут его голос был заглушен смехом, раздавшимся внезапно где-то рядом с Альсиной. Среди этого шума послышался голос Андрея, который рассказывал какой-то нелепый анекдот: «Полно вам смеяться, я еще не закончил. Так вот, эта пышногрудая темнокожая служанка попятилась прямо на хозяина, желая показать свою чёрную родинку, умертвившую его жену». Хохот раздался с новой силой, — это смеялась Астрид, кажется, дочь господина Маруша, одного из многочисленных финансистов местной администрации. Астрид смеялась громче всех собравшихся, вовсе не скрывая, что перешёптывается как-то слишком интимно с женатым сыном хозяина, раздражая Альсину ещё больше.       Но и это можно было стерпеть, ведь эта атмосфера ей даже нравилась. Она единственная, кто была, пожалуй, не так сильно пьяна. Но вдруг вся обстановка вокруг неё омрачилась, небольшой оркестрик, игравший до этого спокойную и приятную мелодию, заскрипел и засвистел, словно лязг рельс новых трамвайчиков в центре города.        — Скажите, будете ли вы иметь удовольствие увидеть поздним вечером его превосходительство? — ей на ухо зашептал подошедший призраком камердинер, скрестив руки за спиной. Он не отнимался от её лица, ожидая скорого ответа.       Весь шум и гам потонул в ушах и сделался ватным, в глазах снова помутнело, как от сегодняшней поездки в автомобиле. По её телу прошлись холодком мурашки, и она вмиг почувствовала себя вновь неуютно.       «Да когда же это всё закончится? Когда этот дурак умрёт?» — женщина возвела глаза к балюстрадам, ведущим наверх по лестнице, где сегодня её ожидала очередная пытка и поиск новых оправданий, кончающихся ничем.       — Да, конечно, только передай его превосходительству, что я до сих пор себя неважно чувствую, болезнь несомненно уже отошла, только вот тело ещё не восстановилось, а ум мой немного затуманен.       Мужчина лишь кивнул, ни сказав ни слова, выпрямился и отошёл к господину Димитреску, дабы незамедлительно передать ответ юной госпожи. И кажется, ответ его несомненно устроил, потому что он вновь искоса огляделся и нашел взглядом молоденькую фигурку, и от этого взгляда Альсине стало ещё хуже, но она не подала виду, улыбнувшись отцу своего мужа, у которого научилась многим улыбкам, в том числе тем, которые появляются в самый трудный час.       Вскоре многие мужчины ушли в курительную, которая находилась в нескольких шагах от зала, где господин Димитреску с целых полчаса выкладывал всем о сделке века, инициатором которой был он. Он решился продать какой-то захудалый замок на севере, что передался ему по наследству, и за ним уже много лет никто не приглядывал, потому что дело это было неприбыльным и далёким. А поиметь новых денег даже с такой недобротной вещи было для Димитрия делом принципа.       Андрей же, наверное, занимался своим привычным делом, которое веселило его на таких ужинах: докуривая сигару, он давал советы глуповатым мужам, объяснял, что из себя представляет Альсина и как надо себя вести, чтобы хоть немного привлечь её внимание, — и всё это, пока отец не слышит, дабы не получить от него прямо на глазах у всех. Впрочем, пока деньги и положение этой семьи брали вверх в столичном обществе, все лишь только сплетничали о том, что же внутри неё происходит.       Некоторые дамы остались дожидаться своих мужей и отцов за столом, начав вести светские беседы, которые Альсина называла просто рассадником сплетен. А другие поспешили в спальню молодой госпожи, чтобы поболтать с нею лично.       Молодая госпожа Димитреску любила свою личную гостиную, из которой стеклянная дверь вела в роскошную оранжерею, примыкавшую к дому. Днём она могла провести там все свои свободные часы. Эта комната, обтянутая бардовым атласом с такими же занавесками и портьерами, была полна изысканного очарования. Мягкий свет разливался словно над зреющей нивой. Там стояли диванчики, кресла, пуфы, стулья — все элегантные и причудливые разновидности сидений. Красный цвет обивки стен не только не убивал тёмного оттенка её волос, вовсе наоборот — подчёркивал их удивительный, загадочный чёрный, как бездна, отлив. Её голова сияла, точно лик черноволосой Иродиады, поэтому она и любила эти комнаты, на фоне которых её красота выделялась намного ярче.       В тот вечер она сидела в окружении своих подруг, если их можно было так назвать. Все тётки и престарелые замужние дамы давно ушли прочь, остались лишь молодые, наиболее легкомысленные и податливые. Лежа, опираясь на локоть, на одной из кушеток, Альсина слушала признания одной из них, которая шептала ей что-то на ухо, ласкаясь, как кошечка, то и дело хихикая невпопад. Тут-то госпожа Димитреску позволила себе полностью опьянеть, не теряя своей томности, передавшейся ей от матери по наследству, ни вызывающей наглости, хладной и обнаженной, как её плечи. Феерический свет комнаты расползался пыльной дымкой на лоснившихся, как фарфор, атласных платьях, на белизне плеч, сверкавших какими-то каменюшками, а на её плечах — аккуратными бриллиантами. То тут, то там звенел чей-нибудь заливной голосок и воркующий смех. Было очень жарко и весело.       — Дорогая Альсина, подскажите-ка, отчего господин Димитрий раскошелился на это чудесное ожерелье? — одна из глуповатых девиц осмелилась задать вопрос, который волновал, пожалуй, всех дам в происходящий вечер. Но сама женщина ни сколько не разобиделась, заслыхав вопрос. Она лишь поудобнее устроилась на своей бархатной изумрудной кушетке и ответила:       — Он просто очень сильно рад, что я вышла за его сына замуж.       По всей комнате снова раздался смех, сама Альсина тоже засмеялась, опьянённая всеобщим вниманием.       Но вдруг эта чудесная атмосфера была разрушена. Когда собрание министров по продаже большого северного замка закончилось, хозяин особняка, распрощавшись с гостями, зная, где дамское общество, отправился вверх по лестнице. Он ворвался в покои невестки без стука. Всё воркование утихло, и лишь веера, точно крылья, колебались в воздухе, разнося запах духов, запах корицы. Мужчина на миг застыл, завидев Альсину в самом центре, лежащую на сиденье. Она сменила свой наряд: в белом атласном платье, с пылающими щеками и грудью, осыпанной светлыми каплями бриллиантов, она была похожа на самого порочного ангела, что пришел по мужскую душу. Димитрий убедился в этом, как только увидел девушку на одном из вечеров, подыскивая приличную партию для своего сына.       — Всем кыш, — господин всплеснул руками, указывая на двери юным девицам, облепившим его невестку. Они с тяжелыми вздохами и ахами повставали со своих кресел, стульев и подушек и отправились прочь из комнаты, за которой их ждали сопроводители до дома.       Сама Альсина резко протрезвела, все её добрые намерения рассеялись, хмель празднества исчезла, — но она знала, что это всё не надолго.       Когда покои полностью опустели от лишних глаз, мужчина взволнованно устремился к ложу молодой женщины:       — Дорогая моя, наконец мы остались одни, и я могу поговорить с тобой. Как ты себя чувствуешь, душечка?       Димитрий присел рядом с нею, беря её небольшую ладонь в свои руки. От этого жеста Альсина чуть не заскрипела зубами, но смогла себя сдержать. Уже очень хорошо зная вкусы и привычки этого мужчины, она, поворачиваясь всем телом, принимая позу нимфы, раскинувшейся на берегу, лишь на миг взглянула на него, натягивая самую доброжелательную улыбку, несомненно делая вид, что сильно скучала по хозяину особняка.       — Вам не о чем волноваться, болезнь уже отступила, и я чувствую себя намного лучше. Ваши переживания помогли мне поскорее поправится, — Альсина по началу в ответ сжала руки, покрытые едва видневшимися морщинами и выступающими отчётливо венами, но после картинно схватилась за лоб и продолжила говорить: — Правда, в теле до сих пор ощущается слабость, а в мозгу будто марево всё заполонило!       — Ну ты же скучала по мне, ангел мой? — господин Димитреску коснулся её розоватой щеки, любуясь женской красотой, сначала лишь слегка, совсем робко, а затем с присущей ему хваткой — уже разгоряченно, но выжидающе. Кажется, её слова, в которых можно было проследить толику мольбы, вовсе его не затронули.       — К-конечно, скучала, — черноволосая девушка даже запнулась в словах, стоило ей ощутить, как рука господина тянется ниже, к её шее. Он нежно огладил её кожу в районе висящего ожерелья.       — Тогда нам никакие преграды нестрашны, — послышался щелчок, и ожерелье с глухим стуком оказалось на рядом стоящей консоли.       — Тебе очень идут эти бриллианты, не зря мой глаз зацепился именно за них на той имперской распродаже.       — Андрей тоже так считает, — Альсина позволила себе нервно хихикнуть.       — Удивительно! У этого олуха никакого чувства вкуса. Во что он только тебя нарядил сегодня! Просто кошмар! Но ты, несомненно, так хороша, что не платья красят тебя, а ты их. Однако-с, подобранные мною наряды в твоём домашнем гардеробе смотрятся на твоей фигуре намного лучше, — Димитрию показалось, что девушка его вовсе не слушает, смотря куда-то на обивку кушетки, поэтому он взял её за подбородок, желая, чтобы она взглянула на него, — Не так ли?       Альсина вздрогнула, словно обожжённая, и лишь молча кивнула, наконец смотря прямо в чёрные глаза напротив, где она могла различить всё то, что ей было столь противно. Димитрий добродушно улыбался, а ею вновь овладела жестокая тревога, как и во все прошлые их совместные ночи. Она чувствовала, что вот-вот утратит остаток душевного равновесия, если уступит этому мужчине, но поделать ничего в данный момент не могла. Альсина вовсе не гордилась тем, что будучи замужем за сыном, была женой только отцу. Но ежедневно выписывавшиеся векселя на огромные суммы, что упраздняли все её разросшиеся аппетиты, жгли ей карман. А помочь ей с этим мог вовсе не муж, а хозяин семьи.       Поначалу они друг друга ненавидели, стоило Альсине показать весь свой испытывающий на прочность характер. Слово господина Димитреску порой могло быть жестоким и грубым, поэтому он не стеснялся высказываться на её счёт парочкой оскорбительных ругательств.       Однако стоило Альсине войти в семью чуть ли не самого богатого человека столицы, как она поистине познала, что же такое настоящая роскошь. Кабинет Иоанны, что теперь затерялся где-то на задворках памяти, перестал быть для неё образцовым примером мечтаний. Теперь это был особняк в центре города, в котором она желала навсегда запереться и утопать в мехах и алмазах, добытых наследием новоиспеченной семьи.       Поэтому, сменив свой гнев на милость, зараженная новой мечтой, она подалась на алтарь этому мужчине, уязвляя свою гордость. А сам он, как оказалось, вовсе и не был против.       На волнующий вопрос о том, почему же Димитрий сам не взял её в жёны, от отвечал: «Несомненно, что ты так ослепительно красива, и любовь моя к тебе крепка, но я слишком предан своей почившей жене, поэтому пусть мой сын будет твоим мужем», — женщина же лишь каждый раз закатывала глаза от лицемерия, вспоминая эти слова в те моменты, когда они страстно делили ложе.       И пока в возбуждённом порыве, который хозяин особняка, не смел больше сдерживать, стягивал с неё платье, перед женщиной развёртывалась вся её жизнь. Она вновь переживала длительное смятение, затянувшее её в круговорот золота и плотских наслаждений, сперва до колен, затем по пояс, и наконец, по самые губы, теперь же она ощущала, как эти волны бьют её по затылку, захлестывают её, перекатываясь через голову. Как будто отрава разлилась по всему телу ядовитым соком, точно опухоль росла в её сердце эта странная любовь к безобразию аристократии — роскоши, а мозг туманили капризы и животные желания. Этот яд впитала вся её кожа из драгоценной ткани нарядов, из всего шёлка и бархата, среди которых она жила с тех пор, как вышла замуж. И, кажется, отец её мужа, который беспринципно растаптывал её гордость в грязь и выбивал из её груди стоны самыми тёмными ночами, поселил в ней ядовитое семя, которое взошло в её крови и переливалось теперь в её венах.       Не смея сопротивляться горячим жестоким поцелуям, она размышляла о том, какой бы она сделалась, оставшись под крылом Иоанны маленькой шкодливой девчонкой? Что бы с ней стало, если бы её не нашли маленькую беззащитную сиротку в тёмном нищем квартале два злыдня и не отправили в приют? Несомненно, она бы и дальше работала, следуя стопам своей матери, на фабрике, где изготавливали поддельный жемчуг. Возможно, желая получить хоть каких-либо денег ещё, она бы нашла очередного мужчину, ошивавшегося там, искавшего себе женщину. Но сейчас она могла лишь видеть свои обнаженные молочные ноги и бёдра, тонкий бардово-синий шёлк — вот её кожа. Она как кукла — была создана для любви и развлечений, точно её мать. Да, она кукла, из разорванной после замужества груди которой сыплются опилки.       И когда вся жизнь с её гнусностью вновь прошла перед глазами Альсины, в ней заговорила кровь её отца, кровь рома, которая всегда вскипала в минуты кризиса. Ей, дрожавшей в удовольствии от мужских прикосновений, что, однако, казались ей самыми настоящими адскими муками, следовало бы продолжать жить в этом роскошном сумраке дома Демитреску. Но кто же оголил и разорвал её?       Ей, разгорячённой от объятий соития, показалось, что в вышине потолка предстают три образа: Димитрия, Андрея и Иоанны. Димитрий ухмылялся, стоя прямо, и цвет его лица напоминал раскалённое железо, и рот от смеха раздвигался словно клещи. Этот человек был воплощением воли. Он вырастал в её глазах благодаря сверхчеловеческому усилию, чудовищному плутовству, своей навязчивой идее приобрести огромное состояние. А за крепкими, мужественными плечами отца, выглядывала темная головка её мужа — Андрея. Он был настолько незрел и юн, что не мог всколыхнуть в ней хоть какие-либо чувства. Казалось, что однажды, мимоходом, он мог заметить через неплотно закрытую дверь переодевающуюся служанку, и это было единственное волнующее воспоминание от зрелости до самой женитьбы. И с того момента Альсина задыхалась от ярости и раздражения: её муж не понравился ей с самого начала, с самого первого дня женитьбы он испытывал к исполнению супружеских обязанностей что-то наподобие благочестивого отвращения, но когда узнал о связи своей жены и отца, пустил свою жизнь на самотёк. Женщина отчётливо помнила этот момент.       В тот день в особняке был устроен костюмированный бал. Гвоздем вечера было представление: «Любовь прекрасного Орфея и его возлюбленной, нимфы Эвридики», поэмы в четырёх актах за авторством уже престарелого писателя, господина Эмиля Бариэла. Он больше месяца уже, можно сказать, жил в поместье на улице Мануж, где присутствовал на репетициях его произведения в стихах на сцене.       «Как остроумно», — думала Альсина в тот вечер, рассматривая Андрея в облике Орфея, сама же она разоделась Эвридикой, ну а хозяин предпочёл себе роль старого Зевса. И когда пробило половина одиннадцати вечера, громкий гул наполнял гостиную. Ряды кресел перед импровизированной сценой наполнились разного рода людом, представляя собой удивительную сутолоку: маркизы, молочницы, испанки, пастушки, султанши, а рядом с их разодетыми плечами, искрившимися переливами светлых тканей и бриллиантов, тёмными пятнами выделялась толпа мужчин — последние не так охотно примерили на себя костюмы в тот вечер. И пока престарелый Эмиль Бариэла скакал на сцене вместе с дамами, приятельницами Альсины, выряженными в зелёные ситцевые платья с золотыми венками и поясками, вся толпа сидела у сцены, переговариваясь на различные темы, и лишь некоторые прививали свой взгляд к представлению.       Сама же молодая госпожа тихо вздыхала, наблюдая за зрелищем перед собой и пытаясь усыпить в себе свирепое отвращение, от которого у неё сжималось сердце и гудело в висках. Всё это было не прекрасным представлением, ожиданием которого её сердце пленилось в мечтах и во снах: освященные лучами электрического света, искусно направленными на сцену их гостиной, легкие прозрачные ткани, кружева и газ настолько сливались с плечами и ногами, что вся это белизна, казалось, должна была оживать, и зрители невольно задались бы вопросом: не вышли ли эти дамы обнажёнными на сцену, стараясь создать полные пластичные образы, — это был бы апофеоз. Однако всё оказалось обманом, Димитрий обещал ей, пылко выцеловывая ручки и шейку, что устраивает всю эту затею только для её удовольствия: но если бы он знал, что поистине нравится Альсине, то на сцене сейчас не скакал бы старый дурак, давно вышедший из ума и пропивший весь свой талант за кабацкими кружками, всё еще пользующийся популярностью благодаря своим прошлым заслугам, не было бы этой былой одежды, вызывающе зелёной, такой же старой, как стара задумка, пресыщена и пошла интерпретация древних мифов. Старший господин всё же и понятия не имел, что по душе его невестке, довольствовался лишь пылкой страстью и деньгами.       Но стоило отдать должное её подружке Лисии Борднав, маленькой, ничем непримечательной женщине, лет двадцати пяти, с чересчур длинной шеей, худощавым усталым лицом и толстыми, сочными губами, но такой живой и грациозной, что тогда на сцене она казалась особо привлекательной. Она привезла с собой ещё парочку дам, сходящих на роли нимф, — холодных особ, весьма чванных и надутых, но прелестных, как первые подснежники. И, пожалуй, это было единственным завораживающим делом — рассматривать как зелёные платья колыхаются от юркого танца на их стройных телах, и порой открывают вид на обнаженную кожу.       Альсина бы продолжала кривиться от отвращения и наблюдать за девичьими танцами, если бы как раз не рядом сидящий господин Димитреску: он завёл разговор с каким-то чинушей, приглашённым на маскарад. И женщина навострила уши, пытаясь расслышать, о чём заговорили мужчины сквозь громко играющие мелодии оркестра.       — Всё остаётся по-прежнему, брак состоится, в следующие выходные уже будет подписан контракт!       — Прекрасно, — ответил Димитрий, — Не думаешь ли ты сегодняшним чудным вечером объявить об этом, если не возражаешь… Тем более, твоя дочь сегодня одна из прелестных нимф, чарующих глаз многих со сцены!       В этот момент Альсина почувствовала, как хозяин, не разворачиваясь, кладёт руку на её маленькую, в салатовых перчатках, разглаживая складки дорогого шёлка. Вокруг было слишком темно, и хоть свет со сцены светил ярко, и они сидели в первых рядах, мало, кто мог распознать этот жест. Рядом сидящий муж радостно хлопал в ладоши и ни в коей мере не обращал внимания на свою жену, полностью приковав свой взгляд к девушкам на сцене. Кажется, они были по душе не только Альсине. Она была удивлена и даже ошеломлена до мозга костей такой показной дерзости, но совсем ничего не предпринимала, заняв роль наблюдателя. Молодая женщина всё задавалась вопросом, когда же её дорогой муж заметит внимание своего отца на ней. Но Андрей был слеп, как крот, или же хотел быть слепым… Поэтому не замечал всех этих взглядов старшего господина, обращенных к его жене, и поползновений.       — Да, господин, это я почту за честь воспользоваться вашим предложением. Однако слышали ли ваши друзья печальную историю Балканской средиземноморской компании? Слыхали ли вы, Димитрий?       Димитрий и глазом не моргнул, продолжая дальше разглаживать ручки молоденькой невестки, не встречая какого-либо сопротивления, пока парочка чинуш позади и прочих заинтересованных личностей, услыхав вопрос, заинтересовались судьбой постройки южных портов, чьей организацией занимался Димитреску, и обратили всё своё внимание на облик мужчины, что был увенчан золотым венком, инкрустированным камнями, под стать верховному божеству.       Мужчина ещё долго гладил её, пока представление не закончилось, и не наступил час ужина. Затем начались танцы, там-то Альсине стало получше. Её руки разгорелись, она наконец улыбалась, краткими фразами отвечала на комплименты мужчин и женщин, которые наперебой расхваливали чистоту её поз в живых танцах. С двумя дамами танцевать было нельзя, поэтому все сначала хотели ухватить внимание молодой госпожи: за ней, как и всегда, тянулась вереница поклонников, изумлённых и очарованных ею.       Когда оркестром заиграл вальс, монотонный ритм этой вялой музыки утомил женщину, и она поднялась к себе, в свою маленькую гостиную, совсем не ведая о том, что за ней попятам следует царь маскарада. Здесь, наверху, в её туалетном шатре царил беспорядок, на стульях валялись костюмы и ткани, разорванное трико, измятые кружева, скомканное ажурное бельё — всё то, что бросает наспех женщина, когда наступает час её выхода в свет. Всюду были раскиданы разные диковинные вещицы из слоновой кости, шкатулки, щётки, раскрытые флаконы и склянки, что распространяли в шатре, смешавшись, опьяняющий аромат женского тела. Она поспешила принять ванну с розовой водой, доставленной прямиком из Измира. Альсина уже полностью окуналась в розоватую мраморную ванну, когда послышался гулкий удар и вздох будто от боли.       Она вскрикнула от неожиданности, посмотрев ко входу. Там, Димитрий, наступив на её корсет, запутался в собственных пьяных ногах, и свалился прямо на пол. Он засмеялся, пытаясь подняться на ноги, но у него это плохо выходило. Альсина смотрела на него с жестоким выражением лица, отчего смех мужчины моментально стих, и он пополз к ней, как собачка, на четвереньках.       Внизу он танцевал с ней один раз, на этот раз выказывая сдержанность в своих страстях. Лишь один танец со своей невесткой, со своей дорогой семьёй. Зато он совершенно не был сдержан с другими молодыми девушками, изображающих нимф — совсем под стать своему образу для маскарада. Альсина, замечая это, лишь кривила уста, но это не могло испортить её восторженные от танцев мгновенья, опьяняющие всеобщим вниманием толпы.       Но, видя, как этот мужчина всё равно приполз прямо к ней, бесцеремонно вторгнувшись в её покои, когда большинство гостей ещё отплясывало в большом зале, её пробила странная дрожь, и она спросила у него:       — Значит, натанцевался с девицами?       — Ничего подобного, — пробормотал Димитрий, ухая, подбираясь к ванне. — Кто тебе сказал?        — Ах, не лги, всё же было видно невооруженным глазом!        Поддаваясь желанию пьяного протеста, разглядывая нахмуренные острые черта лица своей любовницы, он схватился за бортик купели, приподнялся на коленях, оказываясь на одном уровне с женщиной и проговорил:       — Что ж с того? Разве я не волен делать, чего мне хочется?       — Волен? Это ты-то волен? — Альсина, усмехнулась не по-доброму, слегка наклоняя голову и хватаясь за мужские руки, прикладывая их к своему мокрому телу, давая понять, что хозяин положения сейчас вовсе не он, а она. Искусная демоница, любовница, чьи ласки никак не могли наскучить этому мужчине, он считал её самой прекрасной и неземной.       В её глазах мелькали красные огоньки. Она продолжала гладить себя его руками, чувствуя в них любовную дрожь. Так они и гладили друг друга, пока не возвратились в её гостиную. Альсина накинула на себя халат, нисколько не скрывающий её наготы, Димитрий же присел на самое большое кресло, способное вместить его мужское крепкое тело. Вся эта игра в жену тем вечером её неистово забавляла по неизвестной женщине причине, и лишь Андрей раскрыл ей эту тайну.       Альсина смеялась, притягивая к себе Димитрия за шею, усевшись к нему на коленки, и целовала в губы, пока не послышался шорох, заставивший их обоих обернуться. Андрей стоял на пороге комнаты.       Наступила замогильная тишина. Юная госпожа Димитреску медленно отняла руки от шеи Димитрия, но не отпустила его и смотрела на своего мужа расширенными, становившимися точно у мертвой глазами. Димитрий, несмотря на всё своё опьянение, вмиг сделался ничтожным и в ужасе сначала понурил голову, — но это была секундная слабость перед собственным сыном. Андрей, как громом пораженный, стоял неподвижно, белый, как холст, издали обжигая парочку взглядом. Это страшно неловкое молчание нарушали лишь доносившиеся, словно из-за вакуума, звуки вальса с нижнего этажа, всеобщий смех, крики и галдёж. Андрей двинулся назад, лицо его покрылось алыми пятнами.       — Да что же вы тут.?       Вдруг на лестнице в коридоре послышались голоса, совсем близко и громко, поэтому Димитрий быстро вскочил, придерживая Альсину за голые бёдра, и шёпотом завизжал:       — Закрой дверь, немедленно закрой!       Андрей повиновался приказу отца, и с грохотом, разразившим весь этаж запер их в женских покоях. Он взглянул на свою жену, Альсина прочитала в его глазах, во всей его напряжённой позе, что мужчина собирался во всём обвинить её, подло взвалить на неё одну совершённый грех, но не мог, ибо с каждым злобным взглядом отца он превращался в трусливого мальчишку. Альсина же сама стояла неподвижно, с немым вызовом.       — Я в общем-то хотел сказать, что тебе, отец, нужно попрощаться с Марушами, они уже отбывают к себе, звали тебя.       Мужчина отнялся от невестки, чмокнул её куда-то в лоб, и вышел прочь из комнаты, поправляя свою зеленоватую тунику — маскарадный костюм. Альсина осталась одна посреди комнаты, а напротив неё настоящий провал. Андрей тогда сказал лишь одно: «Я всегда догадывался, что есть в тебе эта мания — прикасаться к порочному. Теперь исполняешь что-то новенькое: любишься с человеком, одна мысль о котором была бы греховной».        С того момента он перестал ночевать дома, являлся под утро с игривым выражением в глазах, с толстой сигарой во рту, рассказывая об очередной лошади, на которую поставил в ближайшем гандикапе. Андрей не стеснялся заигрывать с другими женщинами, когда рядом с ним сидела его жёнушка, которая вовсе не ревновала, а лишь бесилась от вопиющего поведения, позорившего её на всё общество. Таким образом сын мстил отцу, насмехаясь над ним, считая мещанством его желание нажить как можно больше денег, поэтому-то он тратил их с беспощадным расточительством: спускал их на свои любимые гандикапы, на Лизу, Анну, Александру, Ирину, — одним словом, шлюх, чьи цифры в графах векселей преодолевали пять порядков.       И над Андреем, и над Димитрием — над ними обоими тяжелой горой вырастала Иоанна, вспоминать которую Альсине без отвращения и бывших отголосков злости было тяжеловато. Она, конечно же, поязвила и поглумилась над черноволосой воспитанницей напоследок, перед тем, как отдать девчонку в семью Димитреску. Слова о каком-то позоре и благочестии она уже и не силилась вспомнить, зато хорошо запомнила, как Иоанна с облегчением говорила о том, что угроза греховного совращения её воспитанниц наконец миновала, и как алчно горели её глаза, разглядывая насчитанное количество денег, которые она получила, устроив этот брак.       Теперь Альсина знала, что именно они — эти люди, оголили и разорвали её. Иоанна расстегнула корсаж, Андрей стянул лиф, а Димитрий сбросил юбки. Последний же полностью сорвал с неё и сорочку, и на ней ничего не осталось, кроме золотых обручей, как у рабыни, в которые она сама себя заковала добровольно. И пора было уже освобождаться, сломать их зубами Димитрия, что были словно цепкие клещи, снять их с себя беспринципным поведением Андрея, разорвать со злостью, которая принадлежит Иоанне. Пора ей самой снимать с себя сорочки, самой оголять себя, восторженно любуясь своей атласной кожей и гибкой линией стана, ведь в ней достаточно самовлюблённости, она делала молодую женщину серьёзной, внимательной и сосредоточенной.       Димитрий остался с ней до утра: он любил подолгу обнимать её тело, чувствуя нежные женские изгибы.       — Я отбуду после завтрака, нужно собрать подати городского заёма и поговорить насчет продажи с замка с теми, кого вчера не было на ужине, — его голос, защекотавший её чёрные локоны на затылке, был хриплым и сонным, однако Димитрий уже сгорал от нетерпения, его уже охватывало безумное желание ринуться в самое пекло и лихорадочными руками разминать золотые монеты, как мягкий воск. Он вдыхал запах волос Альсины, но теперь чуял вовсе не возбуждающие нотки корицы, — охота на женщину уже случилась, настала новая — охота за авантюрами, на миллионы. Хозяин вдыхал неясные веяния столицы, где уже носились запахи финансовых сделок, жаркое дыхание их наслаждений.       Альсина не двигаясь, разнеженная жарой, не желающей уходить вот уже продолжительное время, ответила не сразу, будто бы ей пришлось приложить массу усилий, чтобы понять, о чем шла речь.       — Да, конечно, а что за замок всё-таки?       — Альсина, дорогая, ну где же ты вчера была? Разве не слушала? — Димитрий прижал её к себе ещё ближе, а она же разомлев ещё больше, вытянула ноги, выставив их носочки из-под одеяла. Она до сих пор чувствовала на губах вкус каких-то ядовитых листьев, ей казалось, будто жаркие уста мужчины касались её губ, чтобы вдохнуть в неё всепожирающую страсть, которую она не могла остановить, отчего её нервоз усиливался с каждым днём.       — Прости меня, вчера я была слишком рада вернуться сюда, что мало придавала значения светским беседам и сделкам… Ты не возьмёшь нас с Андреем с собой?       Димитрий всегда хотел, чтобы Альсина хорошо одевалась, и вскоре она убедилась, что отец её мужа был создан для того, чтобы извлекать деньги буквально из всего. Он хотел, чтобы невестка пользовалась шумным успехом, кружила голову всему обществу Бухареста. Это увеличивало его престиж, удваивало цифру его состояния. На всех вечерах, обедах ужинах, встречах молодая женщина была его незримым компаньоном, его сообщницей, сама того не подозревая. Новый выезд, новый туалет, стоивший не одну тысячу лей.       — Нет, ты ещё не оправилась после болезни, приезд дался тебе слишком тяжело, поэтому отдохни сегодня, побудь в поместье, — Альсина улыбнулась, сдерживая очередной скрежет зубов. Проводив «мужа» из своих комнат, сбросив милую улыбку с лица, она натянула лиловую сорочку, которая почему-то напоминала своим оттенком пятна какой-то грязи. Желая проветрить помещение, избавить его стены от ядовитой удушливости прошедшей ночи, она открыла настежь все окна и присела на пуф возле трельяжа, ожидая прихода своего истинного мужа.       Он всегда приходил к ней по утрам, чтобы сопроводить на завтрак, как истинный джентльмен. Андрей знал, когда обычно из её покоев уходит отец, чтобы не наткнуться на неприятное для него зрелище и не испортить себе настроение. Только вот в это утро его ждал весьма серьёзный разговор.       Альсина встретила его подавленной; она смотрела прямо перед собой, когда он вошёл в её бархатные комнаты. Её тело посинело от мартовского холода, ворвавшегося из окон, она казалась ещё более трагичной в беспорядочно обвисших на ней кружевах.       — Боже мой, Альсина, ты же едва выздоровела, помилуй моего отца! — Андрей, даже проявляя заботу, не мог не съязвить парочкой слов, отчего кровь черноволосой мигом взбурлила в её теле, отгоняя тоску и подавленность.       — Знаешь, я тебе скажу, кто ты.! — женщина резко поднялась, подходя к мужу и хватая того за грудки. — Ты безвольная последняя скотина, игрушка в руках своего отца! Думаешь, он сильно злится, замечая, как ты делаешь его кошель всё уже и уже? Да нисколько! Да он только рад, что ты не дома и ушёл с глаз его долой!       Андрей, не ожидавший такой внезапной прыти от своей жены, заохал и заахал, словно рыба, выброшенная на берег, его руки поднялись вверх в примирительно жесте, однако Альсину было не остановить. Её глаза налились пеленой жестокого безумия, лицо осунулось, показывая и выпрямляя всего его острые углы, искусанные в страстном порыве губы посинели и потеряли свою соблазнительную красоту, а на оголённой шее в свете утренних серых лучей расцветали лиловые брызги синяков. Заметив их, Андрей поспешил отцепить от себя обезумевшую женщину, поправляя лацканы своего костюма.       — Да ты просто сошла с ума, приди в себя! — он вдруг сжал тонкие кисти женских рук. — Эта болезнь точно поселила в тебе какую-то истерику.       — Это не болезнь, а твой отец. Избавься уже от него наконец, чего же ты ждёшь?       — Так вот в чём вся проблема! — Андрей злобно захихикал, и вместе с этой лукавой улыбкой он решил ускорить развязку их начавшейся ссоры, а возможно — сразу её и закончить. Он чувствовал, что его жена задрожала, вся инертная, кроткая, безвольная. — Проблема в моём отце — он перестал давать тебе денег? Или, не дай боже, удовлетворять тебя в этом вашем страшном грешке? О Альсина, дорогая моя жена, я хоть и недолюбливаю своего отца, но никогда и ни за что не пойду против него. Даже не смей при мне произносить эти слова!       — А ты что вдруг — решил сыграть наконец роль моего мужа? — руки Альсины вновь налились тяжестью, безволие пропало, а гнев захлестнул её с новой силой. — На то ты и слабак! Я всегда это знала… Твой отец намного лучше с этим справляется!       Этим утром они ещё долго ругались, пока Альсиной не овладел новый приступ отчаяния, и она обратно легла в постель, сославшись на внезапно покосившую её усталость. До сего утра у неё была маленькая надежда на то, что её муж всё-таки не окажется трусом и сможет встать на её сторону. С чего бы это ему делать, конечно же? Черноволосая слишком размечталась.       Немного похандрив, отказываясь от плотного завтрака, она сама отправилась в город. Кажется, Альсина, дошла до конечной точки. Дошла до крайности. Устремляя пристальный взгляд на круглую спину водителя авто, сидевшего за рулём, она, вероятно, думала о минувших радостях, о прошлом веселье, которого больше не хотела; перед ней проходила ее прошлая жизнь, немедленное исполнение всех её желаний в особняке Димитреску, любовь к роскоши, подавляющее однообразие одних и тех же привязанностей, одних и тех же измен. И вдруг смутное желание пробуждало надежду на то, «другое», чего не могла подсказать ей напряженная мысль. Здесь её грезы начинали расплываться. Она делала усилие, но нужное слово ускользало в надвигавшейся темноте, терялось в неумолчном грохоте колес. Мягкое укачивание салона усиливало нерешительность, мешавшую ей точно выразить свое желание. Огромное искушение исходило от расплывчатых очертаний улиц, дремавших по краям дороги, от стука колес, от упругих колыханий автомобиля.       И когда за окошком улицы начали постепенно превращаться из парадных в обыденные, а из тех — в нищенские, обиженные жизнью, когда город начал сереть, прямо-таки умирать перед глазами, Альсину охватило сладкое оцепенение, тысячи лёгких веяний пробегали по ее телу: прерванные грезы, запретные наслаждения, смутные желания — все то изысканное и чудовищное, что пробуждается в усталом сердце женщины, возвращающейся из прекрасного позолоченного особняка в свой родной нищий квартал.       «Убить», — теперь в голове била набатом лишь одна мысль.

***

      Весна. 1958 год.       — И что же с ними стало? Как вы их убили? Что потом случилось? — Адела разразилась в вопросах, насупившись от резкого молчания, которое воцарилось в покоях. Кажется, леди закончился весь свой рассказ, но у Аделы возникло ещё больше вопросов, чем прежде. Они всё так же сидели в алькове, укрытые от света свечей, высокими тканями алого балдахина. Под конец рассказа Альсины, свечи как будто стали давать меньше света, мрачная тень окутывала кресла. От леди повеяло величавой холодностью.       — По поводу этого по столице носились разные слухи… Жандармерия проводила расследования, после которого старую фабрику поддельного жемчуга распустили, а тамошних владельцев арестовали. Был вынесен приговор об убийстве и продаже опасного вещества — «очага заразы», — женщина вдруг засмеялась с толикой злости, вертя и надавливая на бусины в своих руках.       Она взяла их во всю ладонь и дала Аделе, та с настороженным видом переняла бусы и принялась аккуратно щупать, испытывая в сердце страх, но на задворках разума — любопытство, а Альсина продолжила:       — «Очагом заразы» называли поддельные бусины, что уже были похожи на жемчуг, только вот концентрация всех ингредиентов была ещё столь велика, что была смертельно опасна. Многие неосторожные рабочие погибали прямо в погребах, не надев на руки перчатки. Сейчас они уже не опасны, время неумолимо даже к их смертоносности, — леди кивнула в сторону бусин, которые Адела вертела уже без опаски, болтая ногами в воздухе. В покоях снова воцарилось молчание. Альсине было больше нечего поведать, а Адела переваривала у себя в мыслях услышанное.       Рыжеволосая представляла продолжение истории, завороженно разглядывая серые, суховатые жемчужины. Выходя из автомобиля, леди, наверное, приказала водителю вернуться к ней поздно вечером, но не слишком, чтобы полные сумерки не успели опуститься на город. Ей не шибко хотелось находиться в нищих кварталах ночью. Оглядываясь по сторонам, Альсина заметила бы привычный вид, мигом воскрешённый памятью для сравнения: молочно-белая маска извести укрывает многоцветные раны страждущего квартала; быстро громоздятся далекие серые небеса, на которых еще вырисовываются ажурные сушильни кожевников и мастеров замши. Здесь навсегда расстанутся поклонники интимности с вечно чарующей прогулкой по долине, которую неутомимо бороздит деятельная, убогая Дымбовица.       Но Альсина оказалась здесь не для прогулки. Дождавшись, когда автомобиль Диметреску скроется за очередными уличными поворотами, она уверенным шагом отправилась бы прямиком в самую глубь квартала, в его отвратную гущу, в которую всё-таки осмелилась вновь окунуться, которую страшилась с самого детства. План юная госпожа, однако, придумала, несомненно, очень быстро. Не прошло и целого дня. Поэтому стараясь аккуратно перешагивать через лужи, полные помоев, она направлялась к старой фабрике поддельного жемчуга за «очагом заразы».       Адела строила у себя фантазии полного наслаждения лица своей госпожи, когда та оказалась единственной держательницей всего огромного состояния семьи Димитреску, когда та впервые совершила самый смертоносный грех — пошла на убийство. Девчонка представляла лукавую ухмылку, скрытую за платком, укрывающим лицо своей хозяйки, что тридцать с лишним лет назад стояла в морге и выслушивала подробный отчет могильщика о произошедшем отравлении. Её фигура искажалась в скорби от вида зеленющих тел троих мертвецов, покрытых какими-то синими болезненными пятнами.       Выслушав сводку, леди посетила встречу по случаю отмены продажи северного замка, а затем она отправилась бы в ресторан к своим приятельницам, что проливали слёзы, вычитывая утренний некролог из газет: кто-то из них был искренен, кто-то нет. И поправляя свои ситцевые ажурные перчатки и чёрную шляпку, пышущая молодостью и здоровьем госпожа Димитреску отвечала на вопрос назойливых, как осы, подруг, о том, что же теперь красавица-мадам намерена делать:       «Знаете, мне всегда хотелось стать певицей».