Глава 1.
20 июня 2021 г., 21:10
Глава 1.
За окном сияло яркое солнце. Оно не просто светило — оно врывалось в комнату дерзким, по-утреннему настойчивым светом, бросая тёплые золотистые блики на пол, на стены, на белый пододеяльник. Агата лежала на кровати, укрытая лёгким покрывалом, и тихо бурчала себе под нос, пытаясь докопаться до глубин собственной лени. Она знала: надо вставать. Надо. Но тело отказывалось, словно кто-то налил в него свинец. «Нужно вставать, иначе опоздаю на самолёт», — подумала она в сотый раз, проклиная себя за то, что вчера снова легла за полночь. Телефон безжалостно показывал время. Ещё полчаса — и такси у подъезда. С трудом открыв глаза, Агата потянулась — долго, сладко, с хрустом в спине — и наконец поднялась с постели. Ноги казались ватными, голова чуть кружилась. Она побрела в ванную, шлёпая босыми ступнями по тёплому паркету. Ванная комната встретила её привычным уютом. Светлые, пастельные тона — кремовый, нежно-голубой, бледно-розовый — создавали ощущение спокойствия. На стенах висели растения в кашпо: плющ тянул свои усики к зеркалу, а маленький фикус будто дремал на полке. На стеклянной поверхности весело теснились разноцветные баночки: шампуни, гели, скрабы — всё то, что когда-то выбирала она вместе с отцом, потому что он любил, чтобы в доме было «как в салоне красоты». Агата невольно улыбнулась. Солнечный свет играл на плитке, переливался на хромированных кранах, и на мгновение ей показалось, что ванная стала ещё красивее, чем раньше. Она взглянула в зеркало и увидела своё растрёпанное отражение. Волосы торчали в разные стороны — вчера она забыла заплести косу, и теперь они напоминали гнездо маленького, бунтующего зверька. Глаза покраснели от недосыпа, под ними залегли тени. Слабая улыбка появилась на её губах: сейчас она выглядела как персонаж из сказки, только не Спящая красавица, а злая королева, задумавшая отравить Белоснежку. «Королева-бомжиха», — хмыкнула она про себя. Агата открыла кран, набрала в ладони прохладную воду и умылась. Холод обжёг лицо, разогнал остатки сна. Она повторила раз, другой — и почувствовала, как бодрость возвращается, разливаясь по телу лёгкими мурашками. Этот утренний ритуал — вода, несколько секунд тишины, глубокий вдох — всегда помогал ей настроиться на день. Она закрыла глаза и вдохнула воздух, наполненный свежестью и солнечным светом, таким ярким, что казалось, его можно попробовать на вкус. И в этот миг воспоминания нахлынули — не в виде смутных образов, а как живая, осязаемая волна. Она даже не поняла, как погрузилась в них с головой. «…Вот та же ванная комната, но несколько лет назад. И вместо уставшей, потухшей девушки у зеркала стоит другая Агата — юная, почти прозрачная от счастья. Её светлые, почти белые волосы распущены и падают на плечи мягкими волнами. Глаза сияют, будто внутри зажгли лампочку. На губах — яркая, беззаботная улыбка, которая освещает всё вокруг, как утреннее солнце. Она смотрит на себя и смеётся: только что придумала отличную шутку. Внезапно, словно вихрь, Агата выбегает из ванной, мокрая и счастливая, проносится по коридору и — прыгает! — на спину мужчине, сидящему в кресле гостиной. Он даже не вздрагивает, только подхватывает её автоматически, привычно. Огромные, тёплые ладони держат за колени. - Пап, я хочу оладьи! — звенит её голос на всю квартиру. Мужчина — высокий, крепкий, с сеткой морщинок у глаз и мягкой улыбкой — обнимает её в ответ, легко, как пушинку, пересаживает на диван. - Мой ангел, тебе не пять лет! Хватит носиться по дому, — говорит он строгим голосом, но глаза выдают. Они полны любви, нежности, того самого «я-всё-для-тебя-сделаю», что она с детства умела читать. — А на оладьи у нас времени нет, нужно было раньше вставать. Она знала, конечно, что он всё равно приготовит. И он знал, что она знает. Он просто хотел немного подразнить любимую дочь. Его улыбка была лучезарной — такой обещающей, что у Агаты сладко замирало сердце.» Агата вздохнула и зажмурилась. Тёплое воспоминание обожгло изнутри, но следом, как это всегда бывало в последнее время, пришло другое. Самое ужасное. То, которое она пыталась забыть, похоронить, стереть из памяти, но оно возвращалось снова и снова — живучее, как сорняк. «…Дождь лил без остановки. Серый, унылый, бесконечный. Он хлестал по подоконнику, по крышам, по дорогам, и казалось, что сама природа оплакивает этот мир. Или разделяет печаль Агаты. Три дня она не вставала с постели. Три дня — после того, как в дом пришла полиция. Они были вежливы. Собранны. Сказали что-то про несчастный случай, про инфаркт, про то, что он умер мгновенно и не мучился. Агата тогда не плакала. Просто смотрела в одну точку и кивала. Сегодня — впервые за эти дни — она решила, что должна собраться. Должна. Не ради себя — ради него. Она надела нежный, пастельный макияж — впервые в жизни. Тени оказались удивительно ей к лицу, создавая иллюзию лёгкости, спокойствия, даже какой-то странной безмятежности. Агата надела самое красивое чёрное платье — то самое, которое так нравилось отцу. Он всегда говорил: «В этом платье ты похожа на принцессу, только грустную». Сегодня она действительно была грустной принцессой. Взглянув на небо, она подумала, что дождь не случайно льёт без перерыва. Он плачет вместе с ней. Ей даже стало легче от мысли, что мир тоже горюет. - Через час начнутся похороны отца, — прошептала она, и голос дрогнул. Она стояла у входа, едва держась на ногах, и встречала гостей. Люди приходили, пожимали руку, говорили какие-то правильные, пустые слова. Она улыбалась. Улыбка была натянутой, как струна, чужой на её лице. А глаза — полны горя. Такого глубокого, что казалось, из них можно утонуть. В глубине души она тогда надеялась: когда-нибудь этот кошмар закончится. Когда-нибудь она сможет вернуться к той счастливой жизни, где есть папа, оладьи и утренний смех.» Агата открыла глаза. Перед ней снова была ванная, солнечные блики, растения на полках. Нос защипало, но она сдержала слёзы. Вытерла лицо полотенцем и медленно вернулась в комнату. Она присела на край кровати и обвела взглядом стены, шкаф, окно. Всё было собрано: старый рюкзак у двери, маленькая сумка через плечо, документы на тумбочке. Оставалось только одеться и вызвать такси. «И всё, прощай, милый дом, — подумала Агата. — Здравствуй, свобода?» Она горько усмехнулась. Какая свобода? Её ждала унылая, серая, одинаковая жизнь. Без шума. Без вечно входящих друзей, без папиного смеха на кухне, без привычного «дочь, ты где?». Жизнь, в которой она так отчаянно нуждалась последние месяцы — жизнь без людей, напоминающих об отце. Только пустота. Пустота, в которой можно утонуть, если не умеешь держаться на плаву. Но что-то внутри подсказывало ей: именно в этой пустоте иногда зарождается нечто новое. Как семечко в голой земле. Агата встала, подошла к окну и в последний раз посмотрела на улицу, где солнце продолжало светить так же ярко, не зная и не желая знать её печали. — Пора, — сказала она вслух. И взяла сумку. Агата проверила ещё раз — всё на месте. Паспорт, посадочный талон в телефоне и распечатанный на всякий случай, кошелёк с картами. Всё лежало в рюкзаке, который она взяла ручной кладью. Потом переоделась: вместо домашних леггинсов — тёмные джинсы, простой свитер цвета верблюжьей шерсти и удобные кроссовки. В зеркале в прихожей мелькнуло её лицо — ещё бледное, но уже не опухшее. Чуть тронула скулы бронзером и решила: хватит. Она закинула последние вещи, которые хотела забрать: фотографию отца в простой деревянной рамке (та, где он смеётся, запрокинув голову, с кружкой чая в руке), старые часы Виктора — они давно не ходили, но носить их в сумке стало привычкой, — и мамину брошь с маленьким аметистом, это была единственная вещь которую она правда хранила и брала всегда с собой. Молния закрылась. Всё. Агата взяла телефон и открыла чат с мистером Томпсоном — другом отца, который согласился приглядеть за квартирой и теми вещами, что она оставляла здесь. В этой, как она про себя называла, «прошлой жизни». Сообщение вышло коротким и сухим, но другого она сейчас не могла: «Мистер Томпсон, я уехала. Ключи под цветочным горшком, как и договаривались. Спасибо за всё. Агата» Отправила, убрала телефон в карман джинсов. Оглядела свою комнату в последний раз. Блеклые обои с цветочным принтом, трещина на оконной раме, полка с книжками, которые она читала когда-то. На подоконнике засохла герань — они с отцом всегда забывали её поливать. В наступившей тишине Агате показалось, что она тяжело выдохнула, как уставший зверь. Она беззвучно кивнула стенам и направилась вниз по лестнице, стараясь не греметь ступеньками. На улице солнце уже поднялось выше, но светило как-то равнодушно. У подъезда её ждал чёрный кэб — не настоящий лондонский, конечно, обычный Uber, но водитель оказался пожилым джентльменом с седыми усами и клетчатой кепкой. Он выглянул в окно, молча кивнул и отвернулся. — Доброе утро, — сказала Агата, открывая заднюю дверь и закидывая рюкзак на соседнее сиденье. — Доброе утро, мисс, — ответил водитель и плавно тронулся. Аэропорт Хитроу, терминал 2. В это время без пробок — минут сорок. Меньше, если повезёт. Агата вставила наушники, включила плейлист. Не грустный, а какой-то зыбкий, инструментальный. Звуки города сразу отдалились. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Прощай, Ричмонд. Здравствуй… что там дальше? Машина мягко катила по набережной Темзы. Агата смотрела на знакомые дома, пабы с вывесками, парк, где они с отцом кормили лебедей. Через несколько дней здесь ничего не изменится. А её жизнь — уже да. Она не заметила, как одно воспоминание всплыло само. Не горькое. Простое. «…Ей было тринадцать. В машине — старом «Форде», который отец называл «наша консервная банка», хотя она была раритетом и стоила целое состояние. Шёл дождь, но Виктор всё равно вёз её в Виндзор, потому что она очень хотела посмотреть на смену караула. Ей тогда казалось, что это ужасно важно. — Пап, а королева там правда живёт? — спросила Агата, прижимаясь носом к мокрому стеклу. — Не всегда, глупышка. Но иногда бывает. Если повезёт, может заметим кого-нибудь — увидишь её, помашешь рукой, — он улыбнулся и включил радио. Оттуда поплыло что-то старое, но знакомое: «Hey Jude» — The Beatles. Она засмеялась: — Твоя любимая. — Моя любимая — это ты, — ответил отец, не поворачивая головы, но Агата заметила, как дрогнули уголки его губ. Они так и ехали под дождём, и он подпевал Полу Маккартни слегка фальшиво, а она молчала и думала, что этот момент никогда не кончится.» В наушниках как раз заиграло что-то похожее по настроению — «Let It Be». Агата вздрогнула. Совпадение, конечно. Но на душе вдруг стало тихо и почти спокойно. — Как долго еще ехать? — переспросила она у водителя, вынув один наушник. — Двадцать минут. Может быть, меньше, мисс. — Хорошо, спасибо. Она снова закрыла глаза. Не плакать. Только не сейчас. Город медленно отступал. Дома становились ниже, деревья — выше. Мелькали указатели на M4. Аэропорт. Она выключила музыку, когда увидела первые шеренги самолётов за ограждением. — Какой терминал? — спросил водитель, замедляясь перед ответвлением. — Второй, пожалуйста. Она выпрямилась, поправила воротник свитера и посмотрела в окно. Серые здания аэропорта, толпы людей с чемоданами, надписи на двух языках. — Вот мы и приехали, — сказала она еле слышно, но твёрдо. Машина остановилась у тротуара. Агата расплатилась картой, взяла рюкзак. — Спасибо. Хорошего дня, — бросила она на ходу. — Вам тоже. Берегите себя. И она шагнула в стеклянные двери, оставляя прошлую жизнь там, снаружи — под неласковым британским солнцем. Агата прошла через стеклянные двери Хитроу, показала паспорт на контроле, сдала единственную сумку в багаж — ту, что побольше, — и направилась к выходу на посадку. В наушниках всё так же играл спокойный эмбиент, и это помогало не думать. Просто идти. Просто делать следующий шаг. Она купила билет в бизнес-класс. Её бюджет это легко мог позволить. Когда отец умер, выяснилось, что он оставил ей куда больше, чем она предполагала. Виктор был профессором истории в Кембридже, но написал несколько книг, которые неожиданно разошлись тиражами сначала в Британии, а потом и за её пределами. Кроме того, у него была доля в небольшой, но очень успешной технологической компании, основанной его старым другом Мэтью Дюбуа — французским предпринимателем с жилкой к риску. Наследство оказалось не просто «каплей в море». Это было море. Агата могла бы без труда нанять частный самолёт — достаточно было одного звонка знакомым отца, и они бы всё организовали. Но она не хотела. Не сейчас. Она хотела забыть старую жизнь. Начать всё с чистого листа. Не быть «дочерью профессора Виктора», не входить в круг тех, кто знает Мэтью Дюбуа, не носить на себе ярлык элиты. Агата мечтала стать обычной девушкой — такой, которую не так просто заметить в толпе. Ту, что сидит у окна в бизнес-классе, потому что ей нужно пространство для своих мыслей, а не потому, что она хочет показать статус. Ту, что путешествует одна, без свиты, без помощников, без лишних глаз. Зайдя в салон, она быстро нашла своё кресло — у окна, с видом на серое крыло самолёта. Убрала рюкзак в отсек над головой, села и поправила ремень. Вокруг уже устраивались другие пассажиры: мужчина в дорогом костюме, женщина с планшетом, молодая пара, счастливая и немного нервная. Никто не смотрел на неё. Никто не знал, кто она. И это было прекрасно. Агата снова надела наушники — на этот раз включила не эмбиент, а что-то старое, почти забытое: джаз. Отец любил джаз. По утрам на кухне у них всегда играл либо Chet Baker, либо Nina Simone. Она закрыла глаза, и воспоминание пришло само — не то тяжёлое, с дождём, а совсем другое. «…Летний вечер. На заднем дворе их маленького дома в Кембридже. Виктор жарил барбекю, в руке у него была бутылка эля. Он рассказывал Агате какую-то историю про своего друга Мэтью — как они в двадцать лет пытались открыть книжный магазин в Париже и прогорели через три месяца. «Зато мы выучили французский», — смеялся отец, нарезая дымящееся мясо. Агата сидела на старой деревянной скамейке, болтая ногами, и слушала. Ей было тогда шестнадцать. Она ещё не знала, что через несколько лет всё изменится. Но в тот вечер она чувствовала себя защищённой, нужной, любимой. Отец подошёл, потрепал её по макушке и сказал: «Знаешь, Агата, я всегда гордился тобой. Не потому, что ты умная или красивая — хотя это тоже, — а потому, что ты никогда не пыталась казаться тем, кем не являешься. Не теряй это». Тогда она лишь улыбнулась в ответ. А сейчас, в самолёте, эти слова ударили её под дых.» Она открыла глаза и поняла, что щиплет в носу. Снова. Глубоко вдохнула. Выдохнула. Слёзы не придут — она научилась их сдерживать. Но комок в горле остался. В динамиках объявили: «Стюардессы, приготовиться к взлёту». Агата пристегнулась потуже и посмотрела в иллюминатор. Дождь моросил по стеклу, но где-то далеко, над горизонтом, пробивался луч солнца. Самолёт медленно вырулил на взлётную полосу. Двигатели загудели громче, и вот уже земля ушла из-под ног. Она оставляла позади не просто Ричмонд, не просто Лондон, не просто Великобританию. Она оставляла ту себя, которую знали все: послушную дочь, отличницу, наследницу, девочку, которая всегда улыбалась на похоронах. В новом городе — она ещё не решила, где приземлится окончательно, билет был открытый — она станет другой. Или хотя бы попытается. Самолёт набрал высоту. Крыло разрезало облака, и Агата вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто она не просто летит — а убегает. От прошлого. От чужой жалости. От воспоминаний, которые душили её каждую ночь. — Чай, кофе, что-нибудь покрепче? — спросила стюардесса с профессиональной улыбкой. — Белый чай, пожалуйста, — ответила Агата и выключила наушники. Она взяла чашку, отпила глоток и снова посмотрела в окно. Внизу простирались плотные облака — такие большие и белые, что они казались материком. А где-то там, внизу, остался дом. И могила отца. И все эти люди, которые говорили правильные, пустые слова. Агата откинула спинку кресла и закрыла глаза. Полет длился почти три часа — столько, сколько нужно, чтобы долететь до того места, где она решила начать новую жизнь. Там, куда она направлялась, не было ни одного человека, знавшего её отца. Ни одного, кто сказал бы: «О, ты дочь профессора Виктора? Соболезную». — В пустоте рождается новое, — прошептала она почти неслышно. Самолёт мягко покачнулся, попал в яму турбулентности, и Агата улыбнулась впервые за долгое время. Не натянутой улыбкой для гостей, а настоящей, тихой, почти детской. Она готова.
