Вечное "люблю"-2

Минут через пятнадцать мы все же перебрались в комнату для родственников. Она представляла собой довольно небольшое помещение, в котором помещались куллер с водой, несколько диванчиков вдоль стен и столики перед ними, на каждом из которых лежало по стопке журналов. Это было сделано для того, чтобы родственники больных не скучали. На мой взгляд, глупо. Ведь сюда приходили лишь те, кому были по-настоящему дороги пациенты этой больницы. Какая же мать согласится читать дурацкий журнал, пока ее ребенка оперируют? Какая же сестра будет перелистывать глянцевые страницы, пока врачи борются за жизнь ее брата? Конечно, никто из нас к этим журналам даже не прикоснулся. Да и просто разговаривать настроения не было ни у кого. Мы все расселись по диванам и уставились в пустоту. Я опустилась рядом с Федерико и взяла его за руку. Тот переплел свои пальцы с моими, но, казалось, с трудом отдавал отчет в своих действиях. Другую его ладонь сжала Аврелия. Сама женщина была бледной, как смерть, и тупо смотрела перед собой. Впрочем, так выглядело большинство из нас. Бабушка Далва Хорхе (отец Эрнесто), Юми Хельга и Глория. Даже я сама, наверное, со стороны выглядела так же. — Ничего, ничего, — заявил вдруг Федерико через час напряженного молчания, — Мы еще поборемся! Эрнесто не привык просто так даваться! Не такой он человек! Все присутствующие, успевшие уйти в себя, разом подпрыгнули от неожиданности. Я тоже исключением не стала, но возлюбленный ласково погладил меня по руке, молчаливо извиняясь за то, что напугал. — Да, ты прав, — согласилась Хельга. — Мы не должны раскисать. Он будет жив и здоров. Я в этом уверена. — В конце концов, — вмешался Хорхе. — Небеса говорят мне, что его время еще не пришло. Тело моего сына однажды уже пыталось умереть. Пыталось на протяжении двух лет. Но Господь не пропустит тех, чей час еще не пробил. Он мудр. И все видит. — А я думала, учение Тибетских монахов гласит, что смерть — это еще не конец, — заметила Юми. — Вроде оно пропагандирует реинкарнацию, или что-то в этом роде. — Реинкарнация — это всего лишь научный термин, — отмахнулся Хорхе. — У нас подобное явление называется несколько по-другому. Но не буду углубляться в подробности. В общем, мы верим, что после смерти тела душа человека не умирает. Она переходит в тело какого-либо животного. Как правило, того, которое соответствует мечте человека при жизни. То есть, если усопший всегда мечтал быстро бегать, он станет гепардом. Если мечтал стать свободным, он станет птицей. Люди с наиболее мелкими мечтами — стать богачом, политиком, архитектором, например, — после смерти обращаются в насекомых. — И вы можете общаться с теми людьми, которые давно мертвы? — поинтересовалась Хельга. — Да, в некотором роде, — согласился Хорхе. — Тогда почему Вы так беспокоитесь за жизнь Эрнесто? — поинтересовалась Юми. — ведь Вам удастся с ним поговорить, даже в том случае, если он… — Помолчи! — отрезал Федерико. — Даже думать не смей об этом! Все будет хорошо! — Конечно, будет, — кивнул Хорхе. — И все же я отвечу на вопрос девочки. Во-первых, Эрнесто все-таки — мой сын. Ни один отец не захочет видеть мертвым свою плоть и кровь. А во-вторых, Вы, юная леди, должны понимать, что даже Тибетские монахи не могут говорить с животными, в которых, согласно нашей философии, обращаются после смерти люди. — А я думала, они круче, — разочарованно вздохнула Юми. — Ну, там, магические ритуалы, общение с загробным миром… — Не путай монахов с шаманами, Юми, — ответил Федерико. — У Хорхе и его товарищей своя философия. Но никаких сверхъестественных способностей у них нет. — Ну, я сильно сомневаюсь, что они есть даже у шаманов, — нервно хихикнула Хельга. — Просто те создают видимость наличия такого рода способностей. А Тибетские монахи вполне честны с нами. — На самом деле, не вполне, — заметил Хорхе. — Ну да ладно. Давайте обсудим подробности наших учений потом. После того, как операция закончится. Все снова погрузились в тягостное молчание. В воздухе, словно назойливый запах, расползалось всеобщее напряжение. И страх. Мы все нервничали и боялись. Хорхе — за единственного сына. И не имело значения, что он не общался с Эрнесто до шестнадцати лет. Ведь это было не по его вине. Бабушка Далва переживала за внука, которого буквально вырастила. Аврелия беспокоилась о мальчике, которого любила, как родного сына. Она давно заменила Эрнесто мать и сделала для него в разы больше, чем та женщина, что фактически произвела на свет. Именно поэтому ни Веронике (как выяснилось, именно так звали родную мать нашего друга), ни Юзуру (его отчиму, если кто-то забыл)никто так и не сказал об операции. Сам Федерико, который всегда порицал скверное отношение приятеля к родной матери, вынужден был признать очевидное: эта женщина никогда не сможет помочь сыну так, как могла это сделать Аврелия. Притом, что последней даже не приходилось ничего делать. Она просто любила Эрнесто, переживала и боялась его потерять. А Веронике для того, чтобы создать хотя бы видимость такой же любви к сыну, придется задействовать всю актерскую игру, на которую она только была способна. Итак, Юми беспокоилась за брата, который значил для нее очень много. Ведь они с Федерико ее буквально воспитали. Однажды девочка уже потеряла Эрнесто и знала, как это больно. Поэтому теперь она ни за что не допустит, чтобы ее брат снова исчез, теперь уже навсегда. Хельга тревожилась за друга, к которому была привязана, пусть и не так сильно, как к своему непосредственному спасителю. Глория боялась потерять свою единственную любовь. И это было нормально. Я даже думать не могла о том, как бы чувствовала себя на ее месте. Впрочем, и сейчас мне было не намного легче. Я видела, как тяжело приходилось Федерико. Видела, но, увы, ничем не могла ему помочь. Ведь он был на нервах — испуган и встревожен. И ничто не могло отвлечь его от мыслей о своем друге, которому вскрывали череп…