Песнь Белого Тигра

На улице светало, и даже покои короля без окон постепенно становились светлее. Сокджин не спал, хоть и чувствовал, как слипаются глаза, но не мог отвести взгляда от неподвижного лица Мина. Даже во сне оно оставалось напряжённым, и тёмные брови грозно склонялись к переносице. Наложник осторожно улыбался, счастливый от одной возможности безнаказанно созерцать лицо того, кого любил всем преданным сердцем.  Неровные тонкие пальцы оторвались от подушки и приблизились к мягкой линии челюсти. Сокджин желал коснуться бледной кожи и оставить на ней целомудренный поцелуй, вложив в него всю не принятую королём нежность, но Юнги распахнул глаза, когда рука Кима находилась в полусантиметре от его лица. — Не трогай, — холодно отрезал он. Наложник покорно кивнул и опустил руку, отвернувшись. Другой реакции было бы глупо ожидать. Сокджин уже не маленький, чтобы обижаться. По общему мнению Ким является главным фаворитом короля, самым частым гостем в его постели и, возможно, единственным, к кому Мин неравнодушен. На предположения о последнем Сокджин всегда невесело усмехается. Он отдал бы всё, чтобы это было правдой и сердце короля в самом деле принадлежало лишь ему одному. Сердце самого Сокджина принадлежит Юнги с той самой секунды, когда Ким впервые увидел его. Щуплый мальчишка небольшого роста, бледный, как лунный свет, в одежде, которую бы постеснялась бы носить и последняя нищенка, испачканный в грязи и собственной крови, вытекающей из раны в груди и на лице — таким впервые увидел Мина юный дворянин. Мальчишки, равные Сокджину по статусу и звавшиеся его друзьями, смеялись, проклинали «демона» и «кровопийцу», а кто-то решил проверить остроту своей катаны, подаренной родителями, прибив беспризорника лезвием к деревянной стене дома. Ошарашенный Ким смотрел на несчастного мальчика, на своих друзей, на соседних детей более низких сословий и их родителей, пришедших посмотреть и высказать своё презрительное слово маленькому кровопийце, убивающему скот.  Прибитый к стене, как бабочка, ребёнок поднял глаза. Сокджин замер на месте, ужаснувшийся, очарованный и впервые в жизни почувствовавший, как что-то бьётся в груди сошедшей с ума птицей. В чужих глазах спокойного кровавого цвета он увидел столько ненависти, боли и отчаяния, зарытых под слоями ледяного равнодушия, что стало страшно. Последним, что увидел юный дворянин, была королева, уносящая тяжело раненого ребёнка, улыбающаяся с материнской заботой и сочувствием. Женщина с мальчиком скрылись в паланкине. Тогда Сокджин не мог представить, что презираемый всеми нищенка, убийца скота через одиннадцать лет будет коронован и станет новым правителем Чосона после скоропостижной смерти предыдущего короля.  Семнадцатилетний Ким, лишь на год младше нового монарха, присутствовал на коронации вместе с родителями и не мог ни на мгновение отвести взгляда от новоиспечённого короля, источающего непоколебимую уверенность и абсолютный холод души. По окончании церемонии Сокджин сумел благодаря родительским связям получить пару минут внимания от Мина под предлогом поздравления и пожелания хорошего правления. Как только их взгляды встретились, Ким вновь ощутил спустя много лет ту опьяняющую щекотку в животе, которую впервые почувствовал, когда соприкоснулся взглядами с беспризорным мальчишкой много лет назад. Он почтительно поклонился и хотел представиться, когда с чужих уст сорвалось полувопросительное: — Ким Сокджин? Сокджин никогда не думал, что его имя может звучать настолько красиво. В ту ночь молодой дворянин впервые провёл ночь в компании другого мужчины, впервые позволил испить своей крови и понял, что больше его жизнь не станет прежней. Родители, узнав о чувствах и желании сына, отказались признавать его своим ребёнком и вычеркнули из собственной жизни. Сокджин такого ожидал и был готов. Он стал первым любовником короля и его фаворитом. После появился Чимин, впервые разделивший ложе с королём в возрасте тринадцати лет, в этом же возрасте ставший вторым наложником. За десять лет гарем разросся до двух сотен юношей и девушек, но неизменными оставались два спутника короля: Ким Сокджин — проводник на всех мероприятиях, советник, доверенное лицо, и Пак Чимин — жемчужина королевского гарема, умелый любовник, ангел из глубин преисподней. И всё было так, пока не появился словно из ниоткуда простой миловидный ремесленник Чон Чонгук. Очень немногие попадали к королю в постель сразу же после прибытия во дворец, и ещё меньше из них выходили из покоев живыми. Кого-то тащили к королю против воли, под отчаянные крики, кто-то сам рвался разделить с правителем ложе — к таким Сокджин никогда не ревновал, мысленно опуская в ранг похотливых животных, — кто-то принимал всё спокойно и в скором времени либо становился новым неприметным лицом в гареме, либо занимал своё время на кладбище. Никого из них Ким не воспринимал всерьёз и забывал лица потенциальных «одноразовых» наложников уже через минуту. Однако внутреннее чутьё Сокджина никогда не обманывало, и оно кричало о том, что Чон Чонгук — опасен. Чон Чонгук — конкурент. Наложник пытался находить опровержения своим предположениям, но голос в голове всё не стихал и не стихал, заставляя следить за молодым ремесленником каждый раз, когда тот попадал в зону видимости. Даже Чимин заметил, каким Сокджин стал беспокойным и раздражительным, но лишних вопросов не задавал, быстро догадавшись о том, что не даёт покоя Киму. — Он просто милый ребёнок, — пожимал Пак плечами, глядя издалека на Чона, весело говорящего с принцем. — Пару раз потрахается с Мином и отойдёт на второй план. Но «пара раз» быстро превратилась в пять за неделю, что Сокджина не на шутку выводило из себя. Пару раз он заставал Чонгука в разговоре с Мином, и хоть тот оставался достаточно сдержан, как и всегда, наложник вёл себя значительно смелее, чем когда впервые оказался во дворце. Он приживался и осваивался, уже вовсю крутя дружбу с принцем так, будто они знакомы с детства. Могло показаться, что Сокджин ревновал и, да, боже, он просто горел изнутри адским пламенем и совершенно этого не скрывал. Мало того, что за все года практически совместной жизни с королём Ким не увидел ни одной его улыбки, адресованной ему, так ещё и с принцем, при всём его добродушии и приветливости, отношения не складывались. Вероятно, виной тому всё же служил характер Сокджина. Советник, любовник, наложник, фаворит — кто угодно, но не возлюбленный. Сокджин знает это и подсознательно, вероятно, уже с этим смирился, потому и испытывает такую неприязнь к объекту внимания короля, на самом деле безобидному. Ким вздохнул и Чимин по привычке положил голову на его плечо.  — Так не любишь этого малька? — с тенью улыбки спросил Пак. Сокджин фыркнул. — Мне плевать на него. Пусть только не крутится рядом с Юнги, — раздражённо фыркнул наложник. Чимин игриво хихикнул. — Юнги? У вас уже настолько близкие отношения? По имени его зовёшь? — Ага, конечно, — закатил глаза Ким. — Он мне язык оторвёт. Кому угодно оторвёт, кроме Тэхёна. — Что правда, то правда, — пожал плечами Пак и отвёл взгляд в сторону, случайно зацепившись им за юного Чона, как всегда разделяющего досуг с принцем. Его Высочество не очень умело, но очень забавно учил Чонгука, впервые за всю жизнь касающегося музыкального инструмента, играть на комунго*. Глаза Чимина искусительно сощурились, острый язычок прошёлся по растянутым в хитрой улыбке губам. — Хочу его, — сладко прошептал наложник, откинувшись на резную стенку беседки. Сокджин состроил кислое выражение лица и взглянул туда, где остановился взгляд Пака. — Чона? Издеваешься? — рыкнул Ким. Чимин будто бы его не слышал, погрузившись с головой в фантазии самого постыдного характера, какими и была забита голова наложника абсолютную часть времени. Сокджин, узнавая пошлый и мечтательный блеск чужих глаз, бросил презрительный взгляд на Пака и вышел из беседки. Чимин же остался на месте, следя за неуверенными касаниями чоновыми пальцами шёлковых струн, как ястреб следит за ничего не подозревающим кроликом. Он готовился к нападению.

🌑

— Представление? То есть? — удивился Чонгук. Тэхён, активно пережёвывающий жареную курицу, кивнул. — Чимин будет танцевать, — с набитым ртом пояснил принц. — У него очень… грязные танцы. Я очень их не люблю. Но завтра он вновь будет давать представление для хёна и всяких чиновников. — О, Тэхён, а ты… навещал Чимина, когда он пригласил тебя составить ему компанию? — вспомнил и поинтересовался Чон. Принц опустил отрешённый взгляд и покраснел до ушей. Чонгук рассмеялся, без слов понимая, каким является ответ на его вопрос. — Я… кхм, — кашлянул Ким, отведя глаза в сторону. — Да. Давай не будем об этом. — Как хочешь, — улыбнулся юноша и поднял чашку, сделав глоток. Главный повар, проходящий рядом с кастрюлей, едва не упал, запнувшись о наложника. Чонгук ойкнул и поднялся с пола, чтобы помочь молодому мужчине донести блюдо. Тот, на удивление, ничуть не разозлился, но взглянул на наложника и принца с жалостью. — Ваше Высочество, пожалуйста, не сидите на полу. Сядьте хотя бы за стол здесь, если вы не хотите сидеть в столовой. — Намджу-у-ун, — протянул Ким со шкодничьей улыбкой, которой никто не имел сил противостоять. — Нам с Гуки здесь нравится, мы не будем тебе мешать. Посидим и тихонько поболтаем. Повар побеждённо понурил плечи и кивнул, вздохнув. — Хорошо. Только под ногами не болтайтесь. Нам этого не нужно. Мужчина торопливо зашагал дальше, но почти сразу же был громко окликнут Его Высочеством: — Джун-а-а! А как у тебя дела с Чимином? Главный повар остановился и густо покраснел. Все слуги на кухне услышали и поняли вопрос принца, но не подали виду. Намджун поставил кастрюлю на стол и, подозрительно оглядываясь, чтобы не было свидетелей (хотя кухня была полна прислуги), подошёл к Киму и Чону, присев на корточки рядом. — Он сказал, — прошептал мужчина, будто делился секретом, — что я ему неинтересен и что он будет со мной, только если у меня будут средства его содержать, — повар горько вздохнул, и Чонгук отлично понял, в чём тут подвох, искренне сочувствуя безнадёжно влюблённому Киму. — Это довольно дорого, верно? — догадался юноша. Мужчина печально кивнул. — Безумно, — сказал он и поднялся на ноги. — Хорошо, я пойду. Не задерживайтесь здесь, Ваше Высочество, у вас ещё занятия с учителями. — Ох, конечно. Извиняюсь, вынужден вас оставить, господин Чон — театрально поклонился принц так, что кат** съехал ему на лоб. Чонгук рассмеялся и поклонился в ответ — он, как наложник, головного убора не носил, и в основном его чуть отросшие волосы были распущены. — Извиняю вас, Ваше Высочество. Учёба — важнейшее занятие, я не смею мешать вам познавать всю глубину человеческих знаний. Тэхён улыбается совершенно очаровательно и убегает вслед за одним из слуг, оставляя Чонгука наедине с шумом королевской кухни. Наложник убирает использованный ими фарфоровый сервиз и даже, пока никто не видит, моет его, хотя делать этого не должен, но он привык к самостоятельности. И прежде чем Чон покидает кухню, на его плечо ложится ладонь, а до уха доносится томный вздох. Отчего-то юноша даже не вздрагивает, имея лишь одно предположение о том, кто мог потревожить его подобным образом. — Ты ведь придёшь на моё представление, Чонгук-а? Чимин звучит наигранно жалостливо, но его голос пробирает до самых костей. Чонгук не знает Пака достаточно хорошо, но абсолютно уверен, что наложник страшный человек, способный на многое, чтобы достичь своей цели. Хуже всего то, что на пути Чимина к цели Чонгук чувствует себя значимым препятствием. — Я… не знаю, меня никто не приглашал… — Чон озвучил первое, что пришло в голову, и в ответ получил хрипловатый смех, не сильно убедительный в своей искренности. — Я приглашаю. Тебе понравится, обещаю. Всем всегда нравится. Будет и король. Он всегда особенный гость на моих выступлениях. Чонгук не сомневался. Он кивнул, натянуто улыбнувшись и убрав со своего плеча руку. Чимин улыбнулся тоже, льдисто и предвкушающе, и покинул наложника так же быстро и незаметно, как и появился. 

🌒

На дворец опустилась ночь, потому, идя за королём, Чонгук постоянно оглядывался вокруг. Он вздрагивал от каждого шороха, трясся и чуть не взимался в спину Его Величества. — Ты боишься темноты? — холодно спросил Мин, оглянувшись через плечо на наложника, подобравшего полы одежды и торопливо следующего за ним. Чон выглядел загнанно, а яркий красный макияж на лице делал его только более похожим на красивую редкую птицу, скрывающуюся от охотника. Юнги усмехнулся собственным мыслям. — Боюсь, — нервно улыбнулся наложник. — Когда я ложусь спать в своей комнате, всегда оставляю зажженной одну свечу. — Понятно, — кивнул король и спустя короткое время негромко добавил. — Пока я рядом, можешь ничего не бояться. Самое страшное чудовище тебя не тронет. По спине Чонгука пробежали мурашки. Он ничего не ответил, но немного сбавил шаг. Расстояние между ним и Мином слегка увеличилось. Юноша сглотнул перед тем как спросить: — Почему вы взяли меня, а не Сокджина? Это откровенно глупый вопрос, на который Чонгук и сам знает ответ, но бессмысленный разговор лучше, чем осмысленное молчание. Понемногу они подходили к городу. Немногочисленные огни в домах и многочисленные на улицах говорили о том, что в поселении всё ещё кипит жизнь. Без сопровождения и в обыкновенной одежде — на Мине был обыкновенный чёрный ханбок и кат, никак не выдающие в нём короля, а в лицо монарха знали очень немногие — они могли спокойно слиться с толпой и пройти к пабу, где и должно проходить выступление Чимина. Чонгук походил на юношу-кисэн*** ещё больше, чем обычно, хотя таковым он, по сути, и являлся. Огромное количество людей вокруг, казалось, совершенно не смущало короля, однако Чонгук чувствовал себя до ужаса некомфортно. На него откровенно пялились, показывали пальцем; женщины и мужчины смотрели с интересом совершенно не дружеского характера, ожидаемо предполагая, что юноша подобной наружности доступен для каждого так же, как вода из лесного ручья. Возможно, кто-то мог наслаждаться таким вниманием, но Чон ощущал себя нелепым разноцветным попугаем ара, запертым в одной клетке с огромной стаей диких оголодавших воробьёв, на которого готовы были наброситься и растерзать. Чья-то жёсткая рука легла на его ягодицу и нагло, почти болезненно пощупала сквозь слои одежды. Чонгук резко развернулся, распахнувший глаза и открывший рот от возмущения, и наткнулся взглядом на низкого толстого мужичка лет сорока, в простой крестьянской одежде, с противной улыбкой и раскрасневшимися от алкоголя щеками. — Сколько стоишь, парнишка? — хрипло спросил мужчина, протянув руку к талии Чона. Тот отшатнулся, врезавшись в какую-то женщину с корзиной в руках, и почувствовал, как к горлу неумолимо подкатывает тошнота. Он прикрыл рот ладонью, отвернувшись, и согнулся вдвое, ощущая, как от отвращения скручивает живот. До него донёсся леденяще устрашающий, совершенно бесчувственный голос: — Тебе оторвать руку? Мин навис над извращенцем, как волк над цыплёнком, угрожающе оскалив крупные острые клыки. Мужчина, побледнев, весь сжался, став ещё меньше, чем был, и, развернувшись, бросился прочь, неуклюже пошатываясь. Юнги расслабил лицо, презрительно плюнув в сторону убежавшего, и повернулся к Чонгуку. — Эй, — он положил руку на плечо наложника. Чон судорожно содрогнулся, слегка приподнявшись, и резко развернулся. Хлёсткий шлепок заставил все звуки вокруг замолкнуть в один миг. Чонгук замер в ступоре. Розовый след от ладони на бледной щеке исчез почти мгновенно, но наложник глядел на безупречную кожу так, будто бы оставил на ней глубокую кровавую рану. Мин зажмурил глаза и гулко выдохнул через нос, сжав челюсти. Его взгляд упёрся в землю, затем медленно перешёл на Чонгука, на удивление спокойный, без капли злости. Чон успел тысячу раз попрощаться с жизнью, но в секунду почувствовал себя приговорённым к смертной казни, которого помиловал суд. — Идём, — король взял его за запястье и торопливо повёл прочь с людной улицы. Наложник шёл сзади, совершенно обескураженный, неспособный поверить в то, что произошло.

🌓

Снаружи по ничем не примечательному заведению, куда ходили выпить как крестьяне, так и люди более высоких сословий, нельзя было сказать, что сам король посещает это место, чтобы развлечься. Чонгук удивился, когда Мин обошёл главный вход и последовал за здание, но безропотно пошёл за ним. С обратной стороны располагался вход в подвальное помещение, ничем не обозначенный и совершенно неприметный. Юнги уверенно спустился вниз и за ним, стараясь не отставать, спустился Чонгук. Воздух в подвале был влажным и душным, и, спустившись ниже, Чон понял, почему. В большом зале, спрятанном под землёй, весь пол был усеян сидящими на нём людьми, большинство из которых составляли чиновники с прислугой, преимущественно мужчины, однако в углу Чонгук разглядел целую группу молодых девушек, нетерпеливо переговаривающихся друг с другом. Все они чего-то ожидали, глядя на большую невысокую сцену, занимающую почти треть помещения. Узнающие короля чиновники низко кланялись и перешёптывались между собой, но Мин привычно это игнорировал. В самом первом ряду, в паре метров от сцены располагались две плоские подушки из красного шёлка. Чонгук предположил, что это места для короля и его спутника, и оказался прав. Они сели впереди всех и стали ждать начала представления. Постепенно гомон в зале улёгся, свечи погасли, и на сцене в полутьме появился знакомый изящный силуэт, едва прикрывающий обнажённое тело нежной полупрозрачной тканью. Зазвучала музыка и Чимин предвкушающе ухмыльнулся.