Странная. Особенный.

Чашечка кофе, заказанная для виду, остается не тронутой. Сакура водит пальцем по керамической кромке, замирая на совсем уж неожиданных моментах. Саске все ещё рассказывает о программе, исследованиях и перспективах новой методики, способной вытащить даже смертников, а в ушах звенит пугающее до жути «ты скорее всего забудешь все: свою прошлую жизнь, близких людей, саму себя. Методика построена на полном клеточном обновлении. Твой мозг будет похож на мозг младенца». Не сказать, что в ее прошлом были особенные моменты, с которыми она ни за что на свете не хотела бы расстаться. Последние годы жизни — боль, страх, ожидание смерти. Забыть такое и жить дальше, не задумываясь о здоровье, не ожидая неминуемого приступа, — отличная перспектива. Недавнее выяснение отношений с родителями, узнавшими о «безответственном и неблагодарном» поступке дочери, забыть хочется еще больше остального. Наверное, даже не столько злые, обидные слова отца, сколько слезы матери и разочарование в ее покрасневших после бессонной ночи поисков непутевой дочери глазах. — Что же ты наделала?.. — за весь вечер постаревшая раньше своих лет Мебуки сказала только это. — Я наделала? Это я виновата значит? Ах, какая непослушная! Бессовестная! Взяла и сделала что-то сама в своей жизни! Своей!!! Вот негодяйка! Выбрала смерть вместо жизни с тем, кто мне противен до тошноты? Не дала продать себя как вещь! Чтобы этот старый похотливый ублюдок делал со мной все, что в его мерзкую голову взбредет? Так может, выгоните меня из дома теперь! Хотя, не надо! Я сама уйду! Это было последнее, что выслушивавшая весь день упреки Сакура сказала своим родителям, перед тем как хлопнуть дверью и уйти в никуда, не взяв с собой ничего. Даже пузырек с лекарствами остался на прикроватной тумбочке. Хорошо, что с утра успела принять дозу, иначе… страшно подумать, что было бы с ней на улице, когда не сдерживаемый лекарствами приступ обрушился бы со всей силой на беззащитный организм. Наблюдая в окно за стынущими на ветру голыми ветвями приготовившихся к зиме деревьев, глянцевыми от бесконечного дождя и такими отчетливо-темными на фоне пасмурного неба и мокро-грязных стен, Сакура с особенной ясностью понимает, что глупо было надеяться на другую реакцию родителей. С чего вдруг она решила, что ее поступок воспримут как-то иначе? Она уже давным-давно перестала быть их гордостью, умницей, надеждой. Последние годы только и разговоров, что о непомерных счетах за лечение, поисках лучших врачей, больниц, схем химиотерапии. Больше никаких разговоров о будущем — эти темы почти сразу попали под нож цензуры. Что-то безвозвратно сломалось в их отношениях уже очень давно. И за все это Сакура винила только себя. Саске продолжает говорить, показывает листы с какими-то цифрами, испещренные терминами и схемами они выглядят совершенно скучно. Поэтому Сакура изо всех сил пытается вникнуть, вылавливая из слишком заумной речи бывшего одноклассника нечто на понятном языке. — Какие у меня перспективы? Давай без конкретики, в общем. — Ты можешь умереть. Строго говоря, ты в любом случае скоро умрешь. А значит цена вопроса — время. Полгода-год мучений или, возможно, сорок-пятьдесят лет без каких-либо ограничений. Саске нашел ее сам. Заявился в гости к Ино, куда продрогшая и растерянная Сакура пришла без особой надежды, схватил ее за руку и предложил решение проблемы. После той встречи в ресторане казалось, она вообще больше никогда его не увидит, поэтому удивление от позднего визита было неимоверным. Может, именно по той же причине она долго не понимала, что именно предлагает молодой ученый, с горящими глазами рассказывающий о своем великом учителе и его программе исцеления больных раком, на которую наконец-то нашлись деньги! — Господин Шимура сегодня утром был невероятно зол. У нас до сих пор пол-офиса в руинах. Правда, что ты все-таки нашла способ отказать ему?  — Мерзкий старикашка! Так ему и надо! — торжество Сакуры обрывается еще одним, привычно бестактным вопросом Саске: — Тебя выгнали из дома или ты сама ушла? — он смотрит пристально, словно обладает встроенным полиграфом, Сакура безмолвно тыкает указательным пальцем себе в грудь — «сама». Саске замирает, старательно сдерживая явное облегчение. — Думаю, эта программа — твой единственный шанс сейчас. Не сомневаюсь, что жить у родителей, если они примут тебя обратно, будет невыносимо. Подумай. У нас свободно одно место — учитель господина Орочимару отказался участвовать, слишком плох сейчас, у него просто нет трех месяцев. Я предлагаю тебе. Будешь жить в отдельном здании, питание, анализы, процедуры — все за счет компании. А главный бонус — хорошие шансы окончательного и стопроцентного исцеления. — Но я могу все… — хочется кричать о страхе потерять саму себя, забыть все, что ей нравится: книги, еда, музыка, друзья… и Какаши. Предательское сердце бесчестно подсовывает серые глаза, приоткрытые губы, ощущение горячих рук на коже, боль и удовольствие… все то, что забывать совершенно не хочется. — Да. Вероятность утратить память высока: около семидесяти процентов. Если честно, я более чем уверен, что все участники программы забудут свою прежнюю жизнь. Честно. Никакой лжи во спасение. Только правда. Горчащая на языке вкусом раздавленных иллюзий. Сакура кивает, принимая его слова. У нее мало вариантов. А если быть честной, то и вовсе нет. Кроме этого, что предлагает Саске. Обдумав все как следует, она подписала согласие на участие в эсперименте и прямо из кафе отправилась в пригород, где расположилось основное здание научно-исследовательского центра. С того дня она не покидала это место. Проводила дни в бесконечных анализах, изучении реакций организма на различные манипуляции, а еще… Еще она должна была по часу в день тратить на запись видео, где рассказывала о себе. На всякий случай. Если и правда все забудет. За прошедшие с того дня полтора месяца устали все: и ученые, и пациенты. Банкет в честь участников программы был намечен на вечер перед началом лечения. Процесс подготовки остался позади и пора было приступать к основному действу. Безумный профессор, как его называли между собой все пациенты, с приближением дня Икс становился требовательнее, раздражительнее и нарезал круги по корпусам с завидной скоростью. От надвигающейся нервозности страдали в равной степени и ученые из лаборатории, и пациенты, потихоньку отсиживающиеся в своих комнатах. — Только никакого алкоголя! Я прошу вас! Пожалуйста, не рискуйте своей жизнью! Обещаю каждому ящик любимого пойла по окончании эксперимента! В противном случае, выгоню из программы! Каждый слышал эти уговоры, угрозы, подкуп и шантаж за последние дни раз по сто. Господин Орочимару заставил всех сдать кровь перед банкетом, намереваясь сделать то же самое и после. В такие моменты бесконечного напряжения, усталости и тянущегося из самой глубины души страха, перспектива лишиться памяти казалась не наказанием, а наградой. Единственное, что не хотелось утратить, потерять, забыть, что с недавних пор лежало на самом верху сознания, укрывая от накатывающих невзгод и спасая от бесконтрольных страхов, было воспоминание о той ночи. О том, как практически незнакомый мужчина заставил ее вспомнить, что значит — чувствовать себя живым человеком. Впервые в жизни ощутить, как переполняет душу желание раствориться в ком-то. Сакура думала о Какаши постоянно. Крутила в памяти каждое его слово, движение, взгляд. Представляла, как могло все повернуться, если бы она осталась. Воображала только хорошие варианты, доходя в самых смелых фантазиях до свадьбы, детей и внуков, которые бегали голышом по их дому недалеко от моря. Ее рука в его руке, теплый отпечаток губ на щеке, овеянной соленым бризом. Жаркие ночи вместе. Его голос, запах, ощущение его тела рядом… Под такие мечты было особенно сладко плакать, засыпая после отбоя. Несбыточные. Нереальные. Вряд ли ей еще хоть раз выпадет шанс увидеть этого мужчину. Возвращаясь в реальность, Сакура понимала, что даже если они снова встретятся, она почти наверняка все забудет. Пройдет мимо, словно и не было ничего между ними. Если, конечно, он сам не выкинул из головы странную девчонку, согласившуюся провести с ним ночь. Эта мысль сжимала внутренности. Желанию жить и бороться было почти не за что уцепиться. Иногда накатывало невыносимое отчаяние, опустошающее, разрушительное. В такие дни Сакура держалась лишь благодаря заботе Саске, чутко улавливавшего смену ее настроения и помогавшего развеяться. Книги, контрабандный ноут, чтобы смотреть фильмы, вкусняшки — все запрещенное доставалось, стоило только заикнуться об этом. Накануне начала эксперимента, встав перед неотвратимой перспективой утратить свои воспоминания, Сакура как-то вдруг призналась себе, что не может подавить внутренний протест. Не хочет становится чистым листом. Забывать. И поэтому ей совершенно не улыбалось тратить последний вечер впустую. Поэтому она категорически не хотела идти на банкет. Сидеть среди таких же испуганно-протестующих людей, натянув любезную маску на застывшее в безмолвном крике ужаса лицо. Потому что терять себя страшно. Каждому. Несмотря ни на что. Саске уговаривал, обещая вкусняшки и любимых музыкантов. Господин Орочимару прочитал лекцию и сделал недовольно-обиженное лицо. Темно-синее платье с разрезом по правой ноге укоряюще поглядывало с узкой больничной койки. Даже соседка по комнате, вечно хмурая и резкая Гурен, предложила уложить волосы, чтобы поразить всех мужчин в зале. Уговоры, шантаж, подкуп. В конце концов, Сакура сдалась. Снежная пыль в воздухе, блестящие бока представительских машин спонсора, легкое облачко пара, сопровождающее каждого в такой мороз. Поездка на банкет промелькнула вереницей смягченных тонированными стеклами ярких фонарей. Теплый коридор, увешанный информационными стендами и рекламой, молочный мрамор пола, в котором можно было поймать свое отражение, высокие потолки. Но над всем этим — голос. Усиленный динамиками, с металлическим дребезжанием и хорошо различимым шумом дыхания. Сакура была уверена, что воображение играет с ней злую шутку, пока не вошла в зал, где было организовано мероприятие. — Какаши? — произнесенное полушепотом имя тонет в свистящем звуке затихшего микрофона. Взгляд серых глаз направлен прямо на нее, он смотрит, но отчего-то делает вид, что не узнает, переключая внимание на главу научного отдела, вызывая госоподина Орочимару под шквал апплодисментов на сцену. Саске толкает под локоть, ведет к столику, усаживает на мягкий стул. Кажется, она забыла, как правильно дышать. Тягуче приторный голос добрых десять минут рассказывает о важности эксперимента, о перспективах, пугает мрачными исходами, много философствует о смерти и ее значении. Все, как всегда. Сакура пропускает мимо ушей набившие оскомину высокопарные фразы. Да-да, она кладет свою жизнь на алтарь науки. Во имя будущих поколений. Именно так. Минуты утекают в ожидании: тянет снова увидеть или хотя бы услышать Его. Усиленное случайной встречей желание пробивает воздвигнутые стены обреченного безразличия: «Не хочу тебя забывать… не хочу…» — в груди огнем молитва напополам с обидой. Несправедливо. Как же несправедливо! Ведь она почти смирилась, успокоилась, приняла свою судьбу, одиночество, ненужность, чтобы в последнюю минуту вот так… Мысли пугливо разбегаются, сердце выбивает на ребрах просьбу о помощи, в мякоти ладоней продавленные почти до крови отпечатки ногтей. Только бы увидеть его сейчас. Здесь. Смотреть, не отводя взгляд. Впитывать малейшие детали, заполняться ими. Запоминать. Сакура ждет. Терпит. Пытается сидеть спокойно, пока на сцене выступают «не те» люди. Старается не выдать, как ей страшно, что Он больше не появится. Тянется горячей рукой за бокалом с лимонадом — в горле сухо, голова кругом, тело пылает. Золотистая жидкость ровным пятном растекается рядом с тарелкой Саске — дрогнувшая рука опрокидывает тяжелый бокал, потому что усиленный многократно, Какаши вновь выходит к публике. Его голос до мурашек. Он что-то говорит, глядя вглубь зала, улыбается, делает короткие взмахи рукой. Сакура видит, как замирает каждый от его вопроса, как переглядываются сидящие рядом люди, хмурят брови, легко покачивают головами — и понимает, что не слушает, точнее: не слышит. Смысл брошенных в толпу фраз пролетает мимо. Его голос внутри нее, вокруг нее, в каждой дерганной мысли с самого момента прихода. Только это и важно. Его речь заканчивается бурными аплодисментами. Восторженными лицами переполнен зал. Все синхронно вскакивают со своих мест и что-то громко, одобрительно кричат, надрывая слабые ладони усиленными хлопками. Сакура не успевает. Она теряет из виду Какаши, отвлекаясь на резкую реакцию присутствующих. А когда вновь смотрит на сцену, видит, как выходящие музыканты оглядываются в сторону кулис и машут кому-то. Тому, кто, похоже, теперь уже не вернется. — Мне нужно в туалет, — Сакура растерянно оглядывается по сторонам, но седой шевелюры нигде нет. Саске указывает на выход почти у самой сцены. «По коридору направо, светло-серая дверь. А нет, подожди, там же сейчас все закрыто на ремонт. Попробуй на третий этаж подняться, около приемной, кажется, есть еще один». Лестница между этажами устлана мягким ковром. Даже жалко идти в обуви по такой пушистой красоте. Сцепленные за спиной руки скользят при каждом шаге по тонкому шелку платья, греются разгоревшейся внутри обидой на нелепый страх, дурацкую болезнь и глупые случайности. Для чего судьбе захотелось устроить эту встречу накануне испытаний? Подразнить? Расстроить? Дать шанс? Сакура грустно улыбается. Скорее всего первое. Или второе. В любом случае это звучит правдоподобнее последнего. В длинном коридоре третьего этажа прохладно, темно и пусто. Два настенных светильника горят в противоположном конце. Сакура тихонько ступает на вымощенный плиткой пол, с удивлением прислушиваясь к гулкому эху собственных шагов. Придерживается рукой за шероховатую стену. Шум банкета остается за закрытой дверью. Кажется, это идеальное место, чтобы провести тут остаток вечера, по крайней мере, ближайшие пару часов точно. Если вдруг ее кто и хватится искать, всегда можно сказать, что пошла в туалет и заблудилась. Вот бы где-нибудь сесть или прилечь. В неярком свете видны стулья для посетителей у двери в приемную. Придуманные каким-то дизайнером-неумехой металлические загогулины, с которых постоянно соскальзываешь. На полу и то удобнее. Сакура опускается на колени, одной рукой скидывает новые туфли, поправляет длинную юбку и садится, прислонившись открытой спиной к прохладной стене. Хорошо бы сейчас уснуть… — Меня ни для кого нет, Шизуне. Отмени встречи на завтра. Двери приемной открываются и закрываются, поглощая высокого мужчину с блеснувшей в тусклом свете сединой и отрезая доступ невысокой темноволосой женщине, крепко сжимающей папки с документами на груди. Спрятанная темнотой неосвещенного коридора, Сакура остается незамеченной. Затаившись, смотрит, как делает низкий поклон перед закрытой дверью та, кого назвали Шизуне, оглядывается, устало падает на неудобный стул, чуть не уронив свои драгоценные папки. Несколько долгих минут кажется, что эта женщина так и останется сидеть у порога приемной, охраняя своего начальника. Но мелодичный звонок телефона вспарывает тишину, заставляет неловкую помощницу вскочить, подвернув ступню, зашипеть от боли, стукнуть кулаком по стене и выбежать через другую дверь, наверное, чтобы спуститься по другой лестнице для решения очень важных дел. Сакура делает глубокий вдох — легкие горят без кислорода, медленно встает, опираясь на стенку, неуверенно проходит коридор, замирая в пяти шагах от двери. Он там. Тот, кого ей так хочется увидеть и чьей реакции она так боится. Смелость оседает пыльным шлейфом за спиной. Сделать последний рывок оказывается очень сложно. «Пожалуйста, — молитва летит всем существующим богам скопом, — пожалуйста, еще только раз поговорить с ним, прикоснуться к нему. Пожалуйста! Ведь это последняя возможность. Я хочу запомнить. Я хочу помнить, несмотря ни на что. Пожалуйста!» Зажмурившись, шагает вперед, пока не утыкается лбом в гладкое дерево. Дергает на себя ручку — быстро, чтобы не было времени передумать, делает глубокий вдох: — Привет… — смелость заканчивается, паника накатывает внезапно, парализует тело, заставляя остолбенеть прямо в дверном проеме. Грубое, короткое «Что?» в ответ заставляет пожалеть о своей решимости и обозвать себя десятком нехороших слов. В другой ситуации Сакура развернулась и убежала бы. Легко бегать, когда знаешь, что у тебя впереди тысячи дней, в которые ты можешь попытаться еще. И еще. И еще… А если не получится и в сотый раз, просто сменить курс и пойти другим путем. Но когда у тебя остается несколько часов, когда в твоем распоряжении перед окончательным забвением только хрупкая решимость и разрывающая сердце боль утратить что-то безумно дорогое, внутренняя робость ломается в щепки. — Можно войти? — голос звонко от страха, глаза жадно по широкой спине воспоминаниями, бережно хранимыми в тайных уголках памяти. — Входи, — он отвечает не сразу. Тянет время, словно и пускать не хочет. Сакура терпит. Смотрит, как он отворачивается, чтобы налить себе что-то. Слушает, как звенит стекло о стекло в его руках. Как тонкая струйка заполняет пустую емкость. Ни радости, ни злости в его поведении — только усталость и безразличие. Все это такое яркое и сильное, что на какие-то секунды лишает сил — приходится взять себя в руки, чтобы перешагнуть тонкий порожек дверного проема. — Будешь? — янтарная жидкость блестит на дне стакана, протянутого Его рукой. Сакура подается вперед, чтобы взять, но не успевает — Какаши ставит выпивку перед ней на стол, одним махом опрокидывает свой стакан, не жмурясь, дзинькает пустым по светлому мрамору и опирается руками, будто невыносимо устал, будто только и ждет, чтобы она ушла. Смотрит исподлобья, хмуро. Очевидно, что навязчивое чужое присутствие ему неприятно. Но он слишком хорошо воспитан. Сглотнув набегающие слезы, Сакура вызывает в памяти самый любимый момент их прошлой встречи: ту секунду, когда на остановке Какаши притянул ее, дрожащую от холода, промокшую и отчаявшуюся, к себе, обнял, укрыв полами пальто, стремясь защитить от дождя и ветра, согревая своим теплом. Почему-то в тот вечер все было намного проще. В тот вечер он был всего лишь странным мужчиной, предложившим помощь отчаявшейся девушке. Соглашаясь, она радовалась, что смогла выбраться из ловушки господина Шимуры. Разве в тот вечер можно было подумать, что одна-единственная ночь все изменит. Перевернет с ног на голову и оставит в душе неизгладимый след. «Почему мне так страшно? Я же забуду все, даже если он сейчас откажет и отругает меня, выгонит, обзовет, ударит — я не вспомню. Не смогу вспомнить ничего. Уже завтра я забуду его. Все это только здесь и сейчас. Только здесь и сейчас это важно. Если я не спрошу его, я буду жалеть. Буду жалеть, что промолчала. Недолго, но буду…» С каждым словом решимость заполняет, покалывая резкими вдохами грудь. «Раз, два, три!» — Можно тебя обнять? Стакан с алкоголем, категорически запрещенным всем участвующим в эксперименте, слегка дрожит в ее руках. Ожидание его слов не становится мучительным испытанием — Какаши отвечает почти сразу. — Что? Обнять меня? Хочется провалиться под землю от стыда. То, как он спрашивает, это удивление на грани с цинизмом, — больно. Руки слабеют, дыхание сбивается, под коленками горячим разливается предчувствие позора. Самое время уйти, сохранив хотя бы каплю достоинства. Свести все к шутке или просто выбежать, хлопнув дверью — черт, да какая разница как! Выдерживать его пристальный взгляд, эти сведенные к переносице брови, эти прищуренные глаза — тяжело. Блестящая в стакане жидкость притягивает обманчивой легкостью, соблазняет выпить, нарушить правила, обещает недостающую смелость. Сакура легонько крутит в пальцах прохладное стекло, борется с искушением, медлит, не находя сил убежать. Странный блеск его глаз, чуть приподнятая геометрия бровей, опущенные плечи помогают увидеть — это не цинизм в его голосе, вовсе нет. Выдох облегчения опустошает ее грудь. Слабая улыбка дергает уголки губ: — Я недолго. Обещаю.