Перстень и чаша. Том 2

– Всё верно, господин самурай, ровно пятьдесят «ямада хагаки» достоинством по одному моммэ… Печати в полном порядке. Предпочитаете обмен на золото или серебро? Айяко, проскользнув под поднятой циновкой в дверной проем, тихо встала у стены меняльной лавки. С улицы вместе с легким ветерком и запахами свежего тунца, жареных данго, маринованного дайкона – запахами рынка – доносились голоса и смех: пробуждались торговые кварталы. Эта меняльная лавочка работала, как и предписывал закон, лишь два часа по утрам. В остальное время ее владелец занимался мелкой торговлей: продавал масло для светильников, рис, соль – и даже кое-какие женские безделушки. С порога сразу открывался вид на полки с кувшинами, корзинами и мешочками, а у дальней стены красовался ряд обитых железом сундуков и тяжелых мешков. Магазинчик делила на две половины тонкая перегородка с раздвижными дверями, сейчас открытыми: за ними обычно производился обмен. У хозяина, несмотря на ранний час, уже был посетитель: какой-то молодой самурай в довольно поношенной и пыльной одежде. Он сидел напротив менялы на соломенной циновке, то и дело нервно поправляя складки серого кимоно и штанов-хакама. В нем за тё так и чувствовался провинциал. Судя по тому, что услышала синоби, юноша прибыл откуда-то из Ямато – ведь только там имели хождение бумажные деньги. Здесь, в Сакаи, на них, увы, ничего было не купить. Только менять на валюту сёгуната. Но при путешествии вещь удобная. Или ты тащишь с собой объемные тяжеленные связки монет – или везешь за пазухой неприметную бумажную пачку… А в крупном городе меняешь ее. Недаром многие феодалы начали перенимать опыт синтоистских священников из Ямато – и с одобрения сёгуната печатать для своих владений бумажные деньги. Юноша нервно откашлялся. – Давайте… два золотых итибубана, а остальное серебром. На низенький столик были водружены весы, Айяко услышала звук выдвигаемых ящичков – и звон монет. – Вот, господин самурай, извольте убедиться. Ровно двести пятьдесят фун . Ваши двадцать пять моммэ. И два итибукина. Наверное, вы проделали долгий путь? – словно невзначай вдруг спросил меняла. – Двадцать девять ри , – коротко ответил молодой человек. – Как я и думал, как я и думал, – вздохнул торговец. – Вы из Исэ, не так ли? Не подумайте ничего такого, я просто сужу по вашим «ямада хагаки»… Надеюсь, ваше путешествие было приятным. Самурай откашлялся – и ничего не ответил. Айяко едва заметно улыбнулась. Хотя она видела юношу лишь со спины, но вполне могла представить, каким взглядом тот одарил менялу. Гордый и небогатый. Бедняга. Торговец опустил голову, словно раскаиваясь в своих необдуманных речах, но синоби знала совершенно точно: Ичиро-сама тоже скрывал улыбку. Очень удобное прикрытие для оммицу – тайных агентов сёгуната – личина менялы и мелкого торговца. К нему шли люди, прибывающие в Сакаи из всех провинций – менять деньги. И точно так же забегали местные жители и крестьяне из окрестных деревушек: приобрести что по мелочи. С каждым поговоришь – и ты в курсе всех новостей. И издалека – и из округи… – Мне пора, – отрубил юноша, забирая деньги и ссыпая их в свой пояс. Торговец поднялся за своим посетителем и, согнувшись в поклоне, засеменил следом, провожая к дверям. – Всего вам хорошего, господин самурай. Всегда рад видеть вас снова. Айяко посторонилась, пропуская молодого воина, и, когда тот спустился по ступеням лавки, Ичиро-сама, выпрямившись, повернулся к ней. Она встретила внимательный, пронзительный взгляд его умных и цепких глаз. – А что привело сюда столь прекрасный цветок? – не выходя из роли, поинтересовался тюнин. – Могу я предложить госпоже взглянуть на свой товар? – Благодарю, – склонила Айяко голову и последовала вслед за владельцем в лавку. Девушка сегодня оделась в неброское темно-зеленое кимоно, как обычная горожанка, что вполне могла заглянуть к торговцу женскими безделушками. Ичиро провел свою посетительницу к полкам с разложенными шпильками, лентами и колечками и, склонившись над ними, словно расхваливая, внимательно посмотрел на своего агента. – Слушаю, – коротко обронил он. – Мой объект просит дать ему выход на дзёнин клана, – столь же коротко ответила гэнин. Ичиро-сама резко выпрямился. – Я хочу предложить вам особый товар, госпожа, – громко произнес он, подходя к выходу и опуская циновку – а затем и запирая двери. – Идем, – бросил он, хмуря брови. В меняльной половине лавки тюнин отодвинул стол в сторону и, откинув лежавший под ним коврик, поднял крышку спрятанного люка. Взял небольшой заженный светильник, стоявший на столе, что обычно отмерял время для услуг менялы , – и спустился в люк: короткая лесенка вела на деревянную, огороженную легкими перильцами площадку. Дождался Айяко – девушка опустила за собой крышку – и начал крутить деревянную рукоятку. Площадка, на которой они стояли, рывками поползла вниз. Язычок светильника затрепетал. Внизу импровизированный «лифт» замер, и Айяко ступила следом за своим начальником на утоптанный глинобитный пол подземной комнатушки. В сполохах мятущегося огонька можно было разглядеть тянувшиеся вдоль стен стеллажи с полками, на которых темнели разные свертки, но что они хранили, оставалось лишь догадываться. Посередине помещения стоял низенький стол с парой приборов для письма и несколькими свертками тонкой бумаги. Здесь Ичиро-сама уже совсем вышел из образа торговца. Он даже стал как будто выше и шире в плечах, когда, выпрямившись в полный рост, строго посмотрел на Айяко. – Я жду объяснений, – скрестив руки на груди, холодно бросил глава оммицу Сакаи. – Почему именно к тебе он пришел с такой просьбой? Айяко чуть заметно усмехнулась, не проявив даже тени смущения, и неспешно прошла в глубь комнатушки, к столу. – А по-вашему, Ичиро-сама, он должен был обратиться к Хокидо-сану? Вы же читали наши отчеты. Мы играем на контрасте: он – плохой шпион, я – хороший. А то, что приставленные слуги – шпионы бакуфу, известно каждому прибывающему сюда европейцу. Мы с самого первого разговора заподозрили неладное, и Хокидо-сан попросил меня втереться к нашему объекту в доверие. – Хокидо-сан также писал мне в последнем отчете о своих опасениях, что ты попала под влияние объекта. Напарник усомнился в твоей надежности. – Позвольте расценить это как похвалу моему мастерству и гейши, и оммицу, – склонила голову девушка. Ичиро искоса, с легкой иронией посмотрел на нее. – Ты хочешь сказать, что наконец-то мы вплотную приблизились к тому, чтобы вывести твой объект на чистую воду? Еще немного, пара доказательств – и его можно будет сдать чиновникам бакуфу. Инсценировать встречу… дзёнин могу сыграть я сам. – Вы правы, – поклонилась Айяко. – Но, честно говоря, мне действительно интересно, что такого наш объект хочет предложить дзёнин. Возможно, с его сдачей правительству не стоит торопиться? Клану Ига не помешают дополнительные деньги. – Мы можем взять их и сдать объект властям. – Или взять… и продолжать брать на продолжении долгого… очень долгого времени. В конце концов, решение ведь зависит от того, о чем объект попросит наш клан. И принимать это решение должен дзёнин, а не вы, при всем уважении к вам, Ичиро-сама. Оммицу задумался и долго молчал, потирая подбородок. – А насчет потайного хода в его доме… пока никаких результатов? – Пока нет. Он и его секретарь стали чрезвычайно осторожны. – Подозрительные документы, шифры? – Не видела ни одного, – с невинными глазами ответила девушка. – Объект хотя бы намекал тебе, о чем он собирается говорить с дзёнин? – Увы. Ичиро с досадой покачал головой. – Результат есть – и в то же время его нет. Не знаю… Я подумаю, гэнин, и дам тебе знать. Пока продолжайте наблюдение. И пусть Хокидо не делает резких движений. Они вернулись наверх, Ичиро выпустил Айяко из лавки, но, стоило девушке выйти за двери, как тюнин притянул к себе бумагу и кисть – и принялся что-то быстро писать… Примечания: 1 тё равен 109,1 м 1 моммэ был равен 3,75 гр, то есть 25 моммэ весили 93,75 граммов. Итибукин – то же что и итибубан: золотая монета стоимостью в ¼ рё. В отличие от серебряных денег, ценность которых определялась их весом, золотые монеты в Японии не взвешивались, а оценивались по номиналу. 1 японский ри равняется 3,927 км. То есть 29 ри примерно равны 114 км. В эпоху Эдо меняльным лавкам разрешалось работать только по утрам и всего два часа: как раз время горения светильника. По его горению время работы и отмеряли.