Сказки зимние, сказки магические

      Смерть была для Локи верной подругой. Не сестрой, не матерью, не любимой женой — подругой. Кем-то близким, но от кого можно было отмахнуться, и показать язык на прощание, чтобы вновь пересечься через много лет, и снова радоваться, что смог избежать ее прикосновений.       Для смертных смерть была чем-то важным, заложенной в их природе ошибкой, которую бог коварства им прощал — над смертью приятно смеяться, когда она тебе не грозит, а лишь мягко журит за неосторожность. Когда проходит мимо, слегка потрепав по голове — еще не время, мальчик, еще не время.       Но когда старая подруга — нет, Локи было трудно представить ее старухой с косой — крепко вцепляется ему в горло, с любовью нашептывая струю, полузабытую колыбельную — Локи больше не может отмахиваться от нее. Ни тогда, когда тьма бездны застилает глаза, ни тогда, когда что-то пробивает его поломанное тело насквозь — ни тогда, когда сердце рвется в самой глубине ночи, откуда не выбраться.       Но он выбрался, ведь в этом он был хорош: в изворотливости. Смог выкарабкаться, благодаря какой-то непонятной удаче и природному упрямству, что, кажется, родилось задолго до него самого. Возможно тогда, единственный раз в жизни, он искренне благодарил своих кровных родителей за то проклятье, каким его одарили — пронзительный холод бездны не кусал, но обжигал, твердил в унисон ломоте костей: «ты еще жив»       Жив, жив, жив, жив, жи…       Он думал, что новая, обретшая второе дыхание, жизнь заиграет новыми красками, когда он наконец-то сядет на трон Асгарда. Не самого трона ради, а потому что смог. Мысль, что асгардцы теперь поклоняются ему, пусть и под личиной Одина, греет сознание и душу — я буду лучше их, я буду лучше Одина и Тора, они еще увидят.       Мара появляется сама собой, словно кошка, которая завела себя сама, пригрелась в золотом чертоге, и будет мозолить ему глаза до тех пор, пока не захочет уйти. Волшебница — он чувствует ее магию, принюхивается, как дикий зверь, изголодавшийся по равному себе — слишком много знает, слишком много пространства занимает, слишком много чувствует, что Локи хочется ее распотрошить на месте и посмотреть, а точно ли она человек.       Она кажется ему ведением. Духом хаоса, что не остановят никакие стены, и никакие иллюзии — она разрушит каждую из них играючи, потому что ставить Локи в тупик интересно. Потому что злить Локи интересно. Потому что она находит его интересным, а Землю — скучной.       Потому что его острая линия плеч завораживает, потому что его тонкие, побелевшие от гнева пальцы будоражат воображение, потому что его голос, переходящий в предостерегающий шёпот, сводит с ума. Потому что его заклинания интересно взламывать, и Мара, разгоряченная после очередной ловушки на входе в его покои, признается, что никогда не знала мужчины интереснее.       Локи ненавидит ее. За ее озорство и маленькую, чисто женскую хитрость, за то, что заставляет его чувствовать ответный интерес, за то, что будоражит воображение своей гривой невозможно-мягких волос. За то, что ее пальцы, играючи оглаживающие его подбородок, не оставляют его мыслей, даже когда их хозяйка исчезает из его мира, оставив напоследок только тонкий, горьковатый флер из духов.       Мара ненавидит его. За изящество, с каким он ставит новые ловушки, потому что он все же джентльмен, и даже пытаясь ее убить, он делает это с грацией и неизменной гордостью, какую в земных мужчинах найти трудно, за то, что остается в ее голове, даже когда его кислая, терпкая магия оседает на ее волосах, за то, что он не покидает ее фантазий даже в порыве неудержимой ненависти — острие его кинжала как наяву чертит дорожку вдоль спины, царапая ткань и какие-то, до селе невидимые грани ее души.       Локи думает, что влюбится в такую женщину — пусть и смертную — правильно. Потому что где еще он найдет ту, что будет стоять с ним на равных, и стоически терпеть его издевательства, уничижительные комментарии и презрение. Где ему найти ту, что будет отвечать ему взаимностью, что будет шептать, как сильно она ненавидит его аристократические замашки и изящные манеры, что будет связывать ему руки магией и смеяться над минутной беспомощностью.       Где найти ту, что будет с остервенением вытаскивать, выскабливать его йотунское нутро на свет божий, а потом шептать, что прекраснее мужчины она вовсе в жизни не видела? Кто будет ломать ему нутро одним прикосновением, полным жестокости и невесомой, едва уловимой заботы. Кто станет оттягивать ему волосы, и приставлять кинжал к горлу, заставляя неистово, почти дико целовать себя в ответ.       А главное, Мару хотелось ненавидеть. Потому что только искренне ненавидев можно так же искренне любить.       Когда он был в плену у ванов, всего два дня, но сил хватало только на то, чтобы поддерживать иллюзию Одина, пришла она. Ужасная и прекрасная, как рассвет, как обжигающие лучи солнца. Как сама смерть, явившаяся за ним, уставшая играть в его игры, и решившая предложить свою, последнюю. Если бы ваны узнали, что он не Один, его бы убили тут же, но Фрейя хотела заглянуть в глаза тому, что отверг ее когда-то, а потом безжалостно отравить ему сердце и сжать его в своих ладонях, чтобы отныне, оно принадлежало только ей. Вот только богиня любви не успела. Это промедление, это малодушное желание отомстить убило сотни ее людей.       Мара проходила сквозь ванов, как хорошо наточенный нож сквозь мясо, выжигая каждым своим шагом их земли и их людей — вонь горелой плоти Локи вдыхал, как сладкий, упоительный нектар, зная, что ненавистные ваны — свара лицемерных подстилок Фрейи — гибнут и гибнуть от рук женщины, что разделяла его ненависть, как свою собственную.       Когда дверь в его камеры слетела с петель, ее глаза обожгли его нутро, как дикий огонь, так Мара полыхала изнутри в своем гневе. Если бы он мог, нарек бы ее богиней Смерти, ужасной и прекрасной, как рассвет. Мара легко, с остервенением испаряла те нити, какими был зашит его рот, легким поцелуем исцелила раны, и Локи знал, без единого слова, что отомщен. Что кровь ванов навсегда впиталась в ее прохладную, белую кожу, и волосы, и в глаза, разрывающиеся от дикой магии.       Ты мой, говорили ее руки. Ты принадлежишь мне, говорили ее глаза. Ты умрешь только от моей руки, говорили ее поцелуи.       Я твой, говорили его поцелуи в ответ.       Потому что он будет единственным, кому она отдаст себя всю, позволив задушить в себе жизнь, позволит присвоить ее себе, словно она была его изначально. Потому что как Локи отдал себя ей, так и Мара отдала себя ему.       Локи не мог больше бояться смерти, но и смеяться ей в лицо он тоже не мог — сложно это делать, когда ее прохладные поцелуи вытягивают из тебя жизнь.