Нас спас дождь

— Антон? — Медленно зовёт Дима друга, не отрываясь от потресканного экрана телефона уже несколько часов, сидя при этом на паласе возле деревянного шкафа, в котором, кстати, роется Шастун. — Чё? — Чуть приглушённо спрашивает тот, копаясь в своей одежде в поиске весенней куртки и наконец, после десяти минут активного выбрасывания всех вещей с полок, Шаст, развязывая белый пакет с надписью «Пятерочка», достает из него бутылочно-зеленую укороченную курточку, демонстрируя её Диме. Совершив ещё пару махинаций в своём гаджете, а именно, позакрывав все недавние вкладки в Гугле, парень, отложив телефон в сторону и взглянув на обычную в своём понимании куртку, показал большой палец вверх. — Цвет приятный. — Коротко изрек он, все же приглядевшись. Но Антон, похоже, и так удовлетворившись его ранней оценкой, встал на ноги и бросив вещь на заправленную кровать, осторожно потер колени, которые от достаточного пребывания на не особо мягком ковре покраснели. — Шаст, а ты, случайно, не помнишь адрес того клуба? — Подбирая с пола телефон и тоже поднимаясь, вдруг задал вопрос Дима, из-за которого, собственно, и окликнул парня. — Какого клуба? — Отрываясь от созерцания своей куртки, Антон почему-то хмурится, а его голос на долю секунды звучит настороженно. — Из которого мы забирали твой, вроде как, потерянно-найденный браслет. Ну помнишь, забытый богом район, изрисованные граффити стены, средний интерьерчик и очень увлекательный разговор с тем мужиком. — С Виктором? — Округляя глаза, уточняет он, неосознанно затрагивая пальцами плетеный кожаный браслет на запястье, тот самый, за которым они тогда и протаскались километров двенадцать. — Да хоть с Акакием, Шаст. — Улыбаясь уголками рта, хмыкает Дима. — Так ты помнишь или нет? — Повторяет он вопрос и, судя по изменившемуся лицу Антона с тревожного на более нейтральное или даже притворно-безразличное, Позов понимает, что помнит. — Ты на мою любимую футболку наступил. — После недолгого молчания, с ноткой упрёка говорит парень, указывая пальцем на черную, теперь ещё больше помятую ткань под ногами Поза. И наклонившись, одним рывком выдергивает её из-под вовремя приподнятой стопы, закидывая футболку себе на плечо. — Извини. — Сиюсекундно отступая подальше от остальной одежды, Позов, убирая руки в карманы толстовки, все также смотрит на друга, терпеливо ожидая нормального ответа. — Нет. — Возвращаясь к валяющимся вещам и начиная их собирать, вместе с этим утрамбовывая одежду в большой разноцветный комок, Шастун протестует. Пытаясь теперь запихать этот ком обратно в шкаф, что на удивление получается, хоть и с огромным трудом, ну и полуоткрытой дверкой, откуда теперь отчётливо виднеются рукава фиолетовой толстовки, жёлто-черной рубашки и падающий белый носок. — Что нет? Ты не помнишь? Или что? — Помню. — Проводя пальцем по переносице, как-то обречённо вздыхает тот, вынудив насторожиться теперь Диму. — Ты же не для освежения памяти это спрашиваешь. — Упираясь руками в бока, неясно к чему тянет резину Шаст, все же продолжая. — Это не лучшее место, где ты можешь работать. — Я ничего не говорил про работу там… — Сдвигая брови, возражает парень. — Но и не для хорошего времяпрепровождения ты о нем спросил. — Обрывая димины отговорки, пожимает плечами Антон. И махая ему в сторону двери, открывает ее, попадая сначала в зал, а потом поворачивая в сторону кухни. — Там ужасный коллектив, Поз. График отвратительный. Я уже молчу про самих его посетителей, а в частности, про тридцатипятилетних пьяных в хлам мужиков, которые вешаются на тебя будто ты ходячая вешалка и не дают спокойно работать. Я в буквальном смысле не видел маму почти месяц, потому что когда она уходила на работу, я только приходил, а когда уходил я, возвращалась она. Но мы не заставали этого промежуточного момента, когда мы могли увидеться. Да, платили мне там неплохо, но, Дим, поверь, это того не стоит. — Останавливаясь возле столешницы и поворачиваясь к парню лицом, Шастун на эмоциях или для большей убедительности категорично размахивает руками, казалось бы, разом отвечая на все последующие вопросы. — Неплохо — это сколько? — Сев на ближайший стул и положив ногу на ногу, Дима, не отрывая взгляда, таращился на явно выпавшего в осадок Шаста. Потому что тот глядел на него с невероятным потрясением, словно все его минутой назад сказанные слова ничего для Димы не значили.— Мне деньги нужны. — Сдавленным вдруг голосом поясняет парень, упираясь глазами в пол. И Антон замолкает, кладя левую руку себе на правое плечо и виновато складывая губы в ровную полосу.       Дима знает, что Шаст понимает, о чем он говорит. В конце концов, весь вечер пятницы был посвящён истории о том, что случилось с его матерью, как она оказалась в больнице и чем, оказывается, болела на протяжении нескольких месяцев. Они говорили тихо. Сидели на паласе возле кровати почти в темноте, но после двухчасового разговора оба почувствовали себя лучше. Антон — потому что наконец узнал, что творилось в жизни его лучшего друга, за которого он не переставал волноваться на протяжении четырёх дней, а Дима — потому что открылся ему, пускай и рассказал общую картину, умолчав про сумму лекарств, отца и поцелуя с Арсением. Хотя про последнее он все же хотел рассказать, но вспомнив, как в прошлый раз Антон своим ором перекричал шум взрывающихся фейерверков, передумал, оставив эту новость до лучших времён. — У меня мать в больнице, Шаст. Я все выходные пролазил по сайтам в поиске адекватной работы, на которую смогли бы взять несовершеннолетнего. И после того, как я выполню то, что мне скажут, мне бы отдали честно заработанные деньги, а не послали бы на три буквы, потому что в большинстве случаев так и происходит, блять! У меня нет больше времени ждать… Володя уехал в Москву и вернётся, в лучшем случае, через неделю. Мне плевать на все те причины, что ты перечислил. Да, мне жаль, что ты долго не виделся со своей матерью и пьяные мужики не давали тебе спокойно работать. Но если это поможет мне быстро заработать бабки и купить лекарства хотя бы ещё на одну неделю, то мне все равно, Антон. — В порыве эмоций парень не заметил, как соскочил со стула, уронив его, и почти впритык подошёл к Шастуну. Его губы едва заметно дрожали, дыхание стало затрудненным, словно на грудь положили килограммовую гирю, а карие глаза цеплялись за Антона, словно за последнюю надежду. Хотя, по сути, так и было. — Дим… — Шаст. Просто назови мне адрес. — Я не могу. — Топчась на одном месте, склонив голову, буркает тот, не видя, как сильно стискивает челюсть Позов, задерживая дыхание.        В груди клокочет раздражение вперемешку с озадаченностью и Дима, совершенно не понимая парня, отступает. Причем в прямом смысле этого слова. Он делает шаг назад, продолжая пялиться на что-то бубнящего Антона, а через мгновение уже оказывается в коридоре, сначала запихивая ноги в ботинки, а затем недовольно фыркая, при понимании того, что носок съехал до середины пятки, но времени, чтобы поправить его, пропросту нет. — Ты куда? — Антон образовывается в поле зрения секунд через десять, хлопая глазами. — За учебниками пойду прогуляюсь. — Ровным голосом сообщает он, слишком резко дергая железный бегунок, из-за чего тот зажевывает грубую ткань куртки, не проехав и половины пути. — Домой? Подожди, я с тобой. — Хватая лежащую на холодном полу куртку, наверное, нечаянно сброшенную Позом, Антон, как можно скорее вытаскивая из рукава шапку с маленьким помпончиком и тонкий шарф, также быстро останавливается, когда Дима, хлопнув входной дверью, дает понять, что мыслит Шастун определенно неправильно.       Окончательно застегивает куртку Позов только на улице, шагая размашистым шагом прочь от многоэтажки. Спустя минуту свежий воздух успокаивает его, побуждая выдохнуть из груди заполонившую злость, оставляя в легких лишь неясность, из-за чего Дима останавливается, совершенно ничего не понимая из этой ситуации.       Почему Антон сказал, что не может дать ему адрес, хоть и помнит его. Неужели работа и впрямь была настолько ужасной, что он не хочет пускать туда Диму, даже при таких безвыходных обстоятельствах? Ладно, Позов примерно мог представить, насколько неуютно чувствовал себя Шаст, проходя мимо неадекватных посетителей, которые ещё так беспечно нарушали его личные границы, а также, возможно, сучный коллектив и постоянную потребность во сне. Как-никак, приходилось стоять на ногах всю ночь. Но были ли это единственные причины?       Разумные вопросы, которые стоило бы задать и разобрать для понятности, почему-то посещают голову только сейчас, но парень, выдыхая облако белого пара и кая себя за вспыльчивость, почему-то думает, что Антон бы ему на них все равно не ответил. И когда самый, казалось бы, открытый и лучезарный человек в его жизни, лишь одним своим присутствием приносящий с собой уют и тепло, порос тайнами и загадками, отгораживаясь от Димы? Как давно это произошло? Или так было всегда, но парень, утопая в своих проблемах, просто напросто не замечал их у других? Эта мысль делает больно, и школьник, желая вернуться обратно в квартиру, дабы удостовериться, что единственное, о чем действительно переживает Шаст — это экзамены и его нестабильный друг, а не душевные терзания, о которых Дима даже и не подозревал, так и остаётся стоять на месте.       На улице медленно темнеет, и теплом, несмотря на приближающуюся весну, в Питере не пахнет, поэтому, накинув на голову башлык, Позов, еще с минуту мечась между двумя вариантами, все же выбирает второй, возобновляя путь дальше. Ему в любом случае нужно забрать учебники и взять что-нибудь из личных вещей по типу боксеров и тех же самых носков, хотя бы потому, что делить один учебник по каждому предмету на двоих не очень удобно, да и клянчить трусы Антона, как-то, тоже. А с Шастом он поговорит, когда вернётся, потому что перспектива продолжать гадать о том, могут ли у этого Одуванчика быть трудности или Диме просто, в который раз, показалось, его не устраивает. Раз уж Позов не может разгрести собственные проблемы, которые с каждым днем утягивают его на дно все быстрее, словно когда-то потонувший в ледяных водах Титаник, то он приложит все усилия для того, чтобы вытащить из этой воды хотя бы Антона.

***

      До своего подъезда Дима добирается примерно за час. И, не заприметив у уличного фонаря машины отца, куда тот обычно её ставил, вздыхает с облегчением, успокаивая себя мыслью, что дома сейчас никого нет. Впрочем, его теорию подтверждает закрытая входная дверь, гробовая тишина, которая редко стояла в любой из их квартир, и полное отсутствие света.       Слепо проведя ладонью по стене в поиске выключателя, в миг обнаружив и нажав на него, Позов запоздало жмурится, накрывая левой рукой лицо. Свет режет по глазам, словно лезвие, заставляя скривиться от трехсекундной боли и на время прислониться спиной к металлической двери. Потихонечку проморгавшись и разувшись, парень, вместе с летающим солнечным зайчиком перед глазами, неторопливо проходит вглубь квартиры. Решив, что одного пляшущего пятна ему вполне хватает, Дима, не повторяя своей ранней ошибки, дает себе немного времени привыкнуть к яркому свету, после чего включает его уже в своей комнате.       Маленькая коробка, одиноко лежащая на полу рядом с кроватью, первым делом привлекает внимание парня, и школьник, подойдя ближе, поднимает её, накрывая сверху железной проваленной крышкой. Он смотрит на коробку пару секунд, а затем бросает на постель, теряя к ней всякий интерес. Стоять замурованным в двадцати шести градусной жаре, если не в пекле, удовольствия не приносит, поэтому, расстегивая куртку и снимая с головы капюшон, Позов, озираясь по сторонам в поиске своего школьного рюкзака, мечтает поскорее собрать вещи и просто свалить отсюда. По причине, что находиться в этом доме, пусть и в пустом, ему не по силам. Точно так же, как не по силам заставить себя навестить в больнице мать, найти недостающую сумму денег на полный курс её лечения и продолжать дышать воздухом этого дома, потому что запах едва уловимого отцовского одеколона Дима чувствует даже сейчас.       Этот факт внезапно заставляет напрячь каждую мышцу на теле. Медленно вдыхая носом воздух, словно пытаясь отфильтровать один запах от другого, Позов и вовсе хмурится, останавливаясь на догадке, что отец, похоже, незадолго до Диминого прихода ошивался в его спальне.       Но для какой цели? Ничего ценного у него здесь нет, телефон вместе с последними деньгами он забрал с собой, одежда самая обычная, да и явно не за книжками он сюда заглядывал. Тем не менее, обводя сосредоточенным взглядом наличие всех предметов в комнате, ничего нового или пропавшего Позов вроде бы не находит, зато отыскивает рюкзак, который тут же оказывается в его руках. Забрасывая в него бежевую футболку, несколько пар носков и боксеры, парень, ретируясь от шкафа к столу, приступает к собиранию школьных вещей, стараясь, чтобы все уместилось, пока дело не доходит до тетрадок. Или точнее определённой раскрытой тетради, что все это время лежала прямо перед ним. Первоначально намереваясь её закрыть и запихнуть к остальным, Дима неосознанно медлит, наскоро пробегаясь глазами не по-своему, но по чьему-то смутно знакомому почерку… Почерку отца.

Деньги под матрасом в нашей с матерью спальне, заплати с них за лечение. Папка от вас уехал. Можешь начинать радоваться, сынок

      Лицо обдает нехорошим жаром, лоб морщится, прокладывая на коже мелкие морщинки, а тишина вдруг исчезает, меняясь на громкий стук собственного сердца в ушах. Он перечитывает эту короткую записку с десяток раз, долгое время не соображая, правильно ли он вообще понимает суть накорябканых синими чернилами слов. Слов, которые окончательно разбивают его. Не семнадцатилетнего подростка, а того маленького мальчика, который в детстве так упорно, до последнего, надеялся, что на этот раз все будет по-другому. Что на этот раз он заметит отца в толпе других родителей. Он увидит на его лице хоть какое-то подобие улыбки. И в который раз безупречно выполненный из картона подарок, так крепко прижатый к крохотной груди, сегодня в очередной раз не полетит в мусорку, а в конце концов будет подарен ему…       Едкие слова отца медленно душат, словно яд. И Позов, сжимая в руках тетрадь, бросает ее в стену, чувствуя, как горло сдавливает от возникшего спазма. В глазах противно щиплет, но Дима, стараясь лишний раз не моргать, ураганом несётся в родительскую комнату, щёлкает выключатель и, доходя до их кровати, застывает, кажется, на долгих полчаса. На самом же деле проходит всего минута. Грудь готова разорваться от подавляемых эмоций, когда парень, все же отмерев, бросается на идеально застеленную постель, будто на врага, стаскивая на пол одеяло, выбрасывая в стороны подушки, срывая простынь и в конечном итоге путаясь во всем этом хаосе.       Он бессильно рухает на пол у изголовья кровати, когда, подняв матрас, находит пачку красных, как огонь, купюр, лежащую на деревянной ламели. Слезы начинают бесконтрольно течь, когда Дима, зажимая её в руке, пролистывает купюры большим пальцем, будто книжку, после чего бросает обратно, утыкаясь лицом в раскрытые ладоши. На этот раз отец его удивляет — Боже, он вообще имеет право называться отцом после всего этого? — поправочка, человек, чью фамилию и отчество Дима носит, хотя бы потому, что оставляет им деньги, компенсируя этим свой уход или отмываясь деньгами от собственной совести, неважно. Важно то, что на две проблемы становится меньше. И Дима, по сути, должен радоваться, потому что его несбыточная мечта, чтобы отца упекли в психушку, переселили на Марс или, хотя бы, любыми способами убрали из его жизни — сбылась. Но по итогу он не может прекратить этот ручей слез, потому что его организм в шоке от всех этих событий. Потому что его отец — долбаный мудак, который просто кинул их. Кинул, блять. Тотально забив даже на то, что его жена находится в больнице. И ладно, в любой другой момент Позов был бы несказанно рад этой новости, даже отметил бы сегодняшний день красным цветом в своём календаре, если бы отец свалил от них до болезни матери или после, но не во время неё.       Он сидит так несколько минут, продолжая упираться уже высохшим красным лицом в ладони, а потом, окидывая взглядом весь этот кавардак, неожиданно для самого же себя — грустно смеётся. Встаёт, хватает деньги и выметается из комнаты, также быстро, как ранее ворвался в неё. Захотел по-тихому сбежать? Свалить, словно крыса с тонущего корабля, вот так, одной бумажкой, перечеркнув половину своей жизни? Ладно… Скатертью дорога. Он же им только одолжение этим сделал. Диме – так точно.       Вернувшись обратно в свою комнату, парень, кладя деньги на стол, садится на край кровати и вытащив из кармана телефон, не раздумывая, заходит в вк, открывая переписку с Антоном. Глаза тут же пробегаются по надписи «был в сети два часа назад» и, мешкая, безотчетно переводят секундный опасливый взгляд на лежащую в двух метрах пачку. Голова гудит от распирающих ее мыслей, но парень лишь устало трет лицо руками, приводя себя в порядок и возвращает сосредоточенность на гаджет в своих руках. Как правильно написать, он не знает. Вот так вываливать на Шастуна информацию о последнем часе Диме не особо хочется. Время на дисплее показывает ровно восемь, отчего Позов в смятении поднимается, шагает к окну и, немного отодвинув синюю шторку в сторону, с досадой глядит в сплошную тьму за стеклом. Встречаться с ней один на один Диме не хочется, а потому желание незамедлительно отсюда убраться откладывается как минимум до завтрашнего утра. Но написать в любом случае стоит. Потому что, зная Антона и его способность раздувать из мухи слона, тот уже достаточно накрутил себя, как мог, неясно, что надумав. Потому, кратко описав сложившуюся ситуацию, Дима, не дожидаясь ответа, ставит мобильный на зарядку, так как оставшейся трех процентной батареи вряд ли хватит для того, чтобы дождаться ответа. Да и без уточняющих вопросов Шаст никогда бы его не оставил.       Журчащий живот внезапно нарушает план разложить по местам вещи из рюкзака и собрать его уже на завтра в школу, из-за чего Дима, бросая это дело, отправляется на кухню. Настроения, чтобы приготовить себе чего-нибудь съестного, нет, и потому выбор падает на что-то очень быстрое, немного острое, но тоже вкусное, пусть и вредное — китайскую лапшу. Достав из шкафчика глубокую тарелку, положив в нее сухую лапшу и приправив сверху специями и остреньким соусом, школьник, наполнив водой чайник, ставит его греться.       Забравшись с ногами на стул, обняв себя за колени и безучастно поводив уставшим взглядом по линолеуму, Позов прикрыл глаза. Мысль о том, что отец вот так просто, одной запиской вычеркнул их из своей жизни, до сих пор крутилась в голове и ни под каким влиянием не хотела оттуда выбираться. Но если сначала парень чувствовал, как затаившаяся в груди обида зажгла ему легкие, вынуждая глотать непрошенные слезы и не понимать, как он мог так с ними поступить. То сейчас Дима чувствовал, как сердце под рёбрами стучит с ликованием лишь от осознания того, что человека, который не раз причинял ему невообразимую боль, рядом нет и больше, Позов надеется, никогда не будет.

***

      Приветливо кивая коллегам по работе и редким ученикам, пришедшим в школу за целый час до начала занятий, Арсений заходит в учительскую, отправляясь к вешалке за стендом. Настроение довольно сносное то ли от наконец-то прошедшего кашля, то ли от возвращения в родные стены школы, которая является неотъемлемой частью жизни Попова. И как невыносимо иной раз ему здесь не бывало, хоть сейчас — в роли учителя, хоть десять лет назад — в роли ученика, свою работу Арсений любил. Заканчивая со снятием верхней одежды, мужчина, поправляя в зеркале челку и квадратные очки с чёрной оправой, выходит в коридор, стремясь побыстрее добраться до своего кабинета.       Не проверенных работ за время его отсутствия накопилось, кхм, много, поэтому без раннего подъёма, крепкого кофе с утра, злого взгляда Оксаны и её сопения по дороге в школу, не обошлось. Жизнь продолжала также быстро пробегать мимо, не желая притормаживать даже на минуту, невзирая на проблемы, страхи и все невзгоды людей. Арсений понял это давно, но по-настоящему ощутил совсем недавно. Например, когда за целую неделю телефон так и не зазвонил такой родной мелодией, которая стояла лишь на звонке с бабушкой. Когда он не услышал тёплого голоса, способного согреть весь этот свет и не усмехнулся на её причитания о том, что Арсению нужно срочно приехать в гости, потому что на новых фотографиях, что Попов ей отправил, он явно схуднул.       Сознание понимало, что больше всего этого оно не услышит, но сам Арсений еще пока находился на стадии принятия и… скорби? Он определённо скорбил, хоть никак этого и не показывал. Прекрасно видел участливые взгляды сестры, направленные на него все выходные, но почти на них не реагировал. Сидя за ужином или рассказывая какую-нибудь заурядную шутку, мужчина старался улыбаться ей, но, наверняка, выходило не очень, потому что, всякий раз после его улыбки, девушка, и так обеспокоеная состоянием брата, приунывала ещё больше, раз за разом напоминая, что если Арсению нужно будет выговориться — она всегда рядом. Мужчина в ответ лишь кивал ей, но так ничего и не говорил, самостоятельно переваривая эту горечь. И Оксана не имела права упрекать его в этом, в конце концов, все по-разному справляются со своими эмоциями.       На ходу вынимая из кармана ключ, Попов, замечая за несколько метров низенький силуэт, тянет брови вверх, разглядывая стоящего возле закрытой двери Серёжу. Навалившись на стену всем телом, тот, спрятав сонное лицо от любопытных зевак под капюшоном толстовки, то и дело фыркает на здоровавшихся с ним школьников, которые, по всей видимости, даже не подозревая, прерывают его утреннюю дремоту. — Доброе утро? — Негромко проговаривает историк, на мгновение одаривая химика недоверчивым взглядом, который, похоже, не сразу распознав тихий голос Арсения, поднимает на Попова буквально уничтожающий взгляд, тотчас меняя его на какой-то облегчённый. — Тебя с квартиры выперли или ты к стене тут прирос? Чего так рано? — Все же открывая дверь, слегка озабоченным голосом спрашивает Арс, пропуская внутрь сперва Сережу, а потом заходя следом, прикрывает её за собой. Мужчина на его слова только фыркает, доходит до первого ряда парт, а потом, будто передумав, огибает учительский стол, обосновываясь на мягком кресле Попова. — Мы в молчанку играем? — Поднимаясь на небольшой выступ возле своего стола, Арсений, положив на гладкую поверхность портфель с ноутбуком, всем телом разворачивается к другу, но тот продолжает отмалчиваться, играясь с газлифтом под сидушкой черного кресла, как пятилетний ребёнок. — Серёж? Случилось что? — Случилось. — Наконец подаёт голос Матвиенко, скрещивая руки на груди. — У меня друг пропал. Трубки не берет, на сообщения не отвечает, не видел его случайно? — Ерничает он, изгибая густые брови в полувопросе. — Вот оно что. — Арсений облегчённо распрямляет до этого сморщенный лоб и пропускает легкую усмешку, облокачиваясь на стол, но приметив негодующее лицо Сережи, вздыхает. — Я в Омск ездил. Оксана тебе не говорила? Мне там не до телефонов было, уж извини. А потом я… — В Омск? — Карие глаза напротив смотрят с замешательством, а сам химик, поднимаясь с кресла, тут же сбрасывает на пол маску сердитой физиономии. — К бабушке? — Уточняет он, разглядывая отчего-то поменявшееся выражение лица напротив и расценивая свое суждение как неверное, с огромной долей сомнения предполагает другое. — К родителям? Почему-то в это Сереже верится с трудом.       Он отчетливо помнит, как в один из студенческих осенних вечеров на первом курсе, придя со свидания, обнаружил своего соседа по комнате курящим на подоконнике в открытое окно. Тот был пьян в хламину и на ругательства Серёжи по поводу устроенного бардака и невыносимого перегара лишь улыбался, как дурак, и ни в какую не хотел слезать, прижавшись к потрескавшейся раме. Тогда-то он и поведал будущему химику о своих шикарных, в кавычках, отношениях с родителями. В прямом смысле, клятвенно пообещав, что ближе, чем на сотню километров, к ним не подойдёт.       Забавно было наблюдать за Арсением утром, когда проснувшись и, видимо, мало что запомнив, он глядел на метавшегося вокруг него Матвиенко, словно на пришельца. Не понимая, с чего вдруг до этого неразговорчивый и, казалось бы, хмурый сосед, вручает ему таблетку аспирина с холодной водой, ободряюще улыбаясь, дак ещё и подгоняя на первую пару. — Что-то серьёзное? — Выпутываясь из воспоминаний, послуживших началом крепкой дружбы, осторожно спрашивает мужчина, итак осознавая, что без веского повода Арс вряд ли бы куда-то сорвался посреди учебного года, а в гости к родителям – и подавно. — Я надеюсь, никто не умер? — Конечная фраза, брошенная больше в шуточной манере, чем серьёзно, задевает Попова за живое, заставляя его выдавить совсем не веселую полуулыбку.       Стоит Арсению перенаправить голубые глаза на Серёжу, как тот, понимая его без лишних слов, смачно ругается себе под нос, сдергивая с головы капюшон, про который он уже успел забыть. — Кто? — Бабушка.       Отводя глаза в сторону на пару секунд, будто для осмысления полученного ответа, Сережа, в конечном счёте, просто сгребает Арсения в объятия, обхватывая его за пояс вместе с руками. — Ты хоть как? — Не отпуская, химик приподнимает голову кверху, на что мужчина никак не реагирует, рассматривая поверхность рабочего стола. Два таких знакомых слова крутятся на языке, норовя в любой момент сорваться с приоткрытых, будто наготове, губ, и Арсений про себя хмыкает, вспоминая Диму с его вечным «все в порядке». — Ну, если ты и дальше продолжишь меня так сжимать, то мне уже будет… — Арс. Как? — Серёжа явно не собирался отступать, не получив желаемого ответа. И как будто бы стиснув уже больше в своеобразной ловушке, чем в объятиях, Арсения сильнее, упрямо не отводил выжидающего взгляда. — Лучше. — Едва уловимо покачав головой, историк слабо улыбнулся и мужчина, кивнув ему, отпрянул.       Класс неторопливо заполнялся утренними лучами солнца, которые уже помаленьку начинали греть и Попов, недолго подумав, раздвинул шторы пошире, довольствуясь яркими жёлтыми полосами, что теперь падали на стену и подсвечивали химику глаза. — Кофе будешь? — Щурясь от солнечного света и, в конце концов, прикрывая один глаз, Матвиенко, шагая спиной к выходу, широко зевнул в кулак. — Организуешь? — Вытаскивая и включая ноутбук, поразмыслив, спросил мужчина, бросая тяжелый взгляд на шесть стопок тетрадей, которые до конца дня желательно было бы проверить. — Могу даже принести. — Только не сильно крепкий. — Сахара две ложки?       Угукнув, историк, открыв на рабочем столе папку с презентациями для одиннадцатого класса, сел в кресло, вдруг мгновенно равняясь лицом с поверхностью стола. И цокнув на уже ушедшего друга, поднял сидушку кресла на нужный ему уровень, пролистывая в самый конец папки. Найдя необходимую презентацию и удостоверившись в её целостности, мужчина, мельком глянув на часы, задумчиво прикусил губу. Быстро щёлкнув мышкой по значку Яндекса, Арсений, забив в поисковой строке адрес больницы, в которой проходила лечение мать Димы, вышел на их официальный сайт, попутно отрывая жёлтый стикер и записывая на него номер телефона главврача.       Дверь вдруг немного приоткрылась, и в неё, спустя мгновение, чуть боком вошёл Серёжа с двумя белыми кружками дымящегося кофе, притворно любезно улыбаясь кому-то в коридоре. — Извините, что так получилось. И мне очень жаль… Спасибо, Екатерина Александровна… Вам тоже хорошего дня. — Выждав, пока дверь перед ним закроет коллега и натянутый в фальши рот издаст полный облегчения выдох, мужчина, развернувшись на пятках, двинулся к столу, опуская на него обе кружки. Закрыв крышку ноутбука и убрав бумажку с номером телефона к себе в карман, Попов, принимая одну из кружек, делает осторожный глоток сладко-горячей жидкости. — Спасибо. — Довольно кивая, благодарит Арсений, пододвигая к себе первую стопку тетрадей и снимая с красной ручки колпачок. — Можешь уже начинать рассказывать. — Что тебе рассказывать? — Например, за что тебе там жаль перед Екатериной Александровной. — Хмыкая, растолковывает Арс, неторопливо перелистывая страницы. Но Матвиенко лишь сжимает ручку кружки посильнее и, приподнимая, отодвигается вместе с ней на самый конец стола подальше от ослепляющих лучей. Попов лишь закатывает глаза и, не поднимая головы, снисходительно прокашливается, как бы намекая на то, что он все ещё ждёт. — Я её в пятницу на свидание позвал… — Нависая над кружкой кофе и вглядываясь в темно- коричневый напиток, что сразу же обдает лицо небольшим жаром, Серёжа, засунув руки в карманы толстовки, выдерживает паузу. — И она? — Она согласилась, но…       Пытаясь разобрать едва ли человеческий почерк пятиклассника, который точно мог бы посоревноваться с врачебным, ибо написанные слова были растянуты так, словно каждая строчка строго-настрого предназначалась для одного единственного слова, Попов, сняв с носа очки и положив их на один из учебников, с нескрываемой мольбой в светлых глазах, глянул на друга. — Но, что? Хватит выдерживать такие паузы, мы с тобой в школе, а не в драмтеатре. — Я не пришёл. — Пропуская мимо ушей замечание друга, наконец-то ответил Сережа. — Почему? — Приподнимая брови в замешательстве, удивился Арсений, не услышав в словах друга даже доли огорчения. — Да не знаю. Передумал? Не захотелось? — Делая глоток кофе, как-то наплевательски перечислил ответы химик, словно это не он почти пять месяцев «бегал» за Варнавой, ежедневно принося ей порцию лестных, а иногда и двусмысленных комплиментов. — Неудобно перед ней теперь, правда. — Тем не менее, с лёгким стыдом отметил он.       Не веря в то, что Серёжа, которого Арсений знает вот уже семь лет, мог так легко отказаться от свидания с девушкой, которая ему как минимум симпатизирует, Попов, подозрительно прищурившись, как раз-таки для выражения своего недоверия, рефлекторно перевел глаза с Сережи на внезапно ворвавшегося в класс высокого парня, который, завидев в момент уставившихся на него учителей, уставился на них сам. — Здрасьте. — Немного заторможено поздоровался школьник, вытаскивая из ушей наушники, а после стараясь как можно скорее выключить отчетливо слышимую в наступившей тишине иностранную песню, что играла из его динамиков.       С накинутым на голову капюшоном серой толстовки и с такой же полусонной мордашкой парень походил на Сережу, когда тот около пятнадцати минут назад подпирал спиной стену. Словно услышав данное сравнение, Шастун вдруг стянул капюшон, открывая вид на свои аккуратные кудряшки. И, услышав стандартное приветствие от мужчин, прошёл к своей парте, роняя на нее тёмный рюкзак. — Ты сидишь за первой партой? — Поднимая одну бровь, почти что поражённо констатирует химик, направляя все внимание на Шастуна. — Только на уроках Арсения Сергеевича или на всех, кроме моего? — Хитро ухмыльнувшись, интересуется мужчина, бестактно разглядывая похоже смущенного парнишку. Старательно делая вид, что он что-то, да делает, Антон, роясь в рюкзаке, по всей видимости, проклинает лыбящегося в нескольких метрах от него химика. Потому что по-другому его косой взгляд на Сережу Арсений расценить никак не может. — Только на уроках Арсения Сергеевича. — Прочищая горло, в конечном счёте обычным голосом выдает тот, и Попов, про себя хмыкая, ставит парню твёрдую четвёрку за выдержку Серегиного взгляда. — Почему? — Дима. — Как что-то самое разъясняющееся, не задумываясь, кидает парень, ненароком задерживаясь взглядом на историке, который, в свою очередь уже уткнувшись в ярко-жёлтую тетрадь и что-то там чиркая, мельком следил за чужим разговором. — Надо вас тоже поближе пересадить. — На какое-то время задумавшись из-за последнего ответа Шастуна, Сережа, как бы невзначай, вслух озвучивает совсем другие мысли, отпивая из кружки. — А то уселись в конце класса. — Да нам и в конце нормально сидится. — Как-то вяло для возражения протестует Антон, бегая зелёными глазами от белой кружки в руке химика до его непонятно от чего рассеянного взгляда. — Тоже кофе хочешь? — Вдруг примечая на себе созерцание Шастуна, который до этого разглядывал сначала стену, потом историка, а затем свои руки, Матвиенко, облизывая губы, наконец выбирается из паутины мыслей, оставляя несмелые догадки на потом. — А можно? — Теперь и вовсе напрямую смотря в глаза, воровато спрашивает парень, поправляя пальцем чёлку. — Тебе, одуванчик, все можно. — Напрочь забывая про существование Попова в этом классе, Сережа невольно улыбается и, забирая с собой почти пустую кружку, идет к двери, одной рукой маня парня за собой и совершенно не замечая на себе внимательного взгляда Арсения. — Только пошли быстрее, пока в учительской ещё никого нет. — На выходе из кабинета, произносит он нерешительно шагающему за ним одиннадцатикласснику. — Антон, постой. — Выловив момент, когда Серёжа полностью выйдет из кабинета и уж точно не услышит их, Попов, быстренько надев очки, глянул на застывшего посреди класса парня. — А где Дима? — Наверное, дома ещё. — С паузами неуверенно озвучивает тот, подходя ближе. — Наверное? — Мужчина хмурится. — Что значит — наверное? Он же у тебя был на выходных. — Ну он… — Шастун осекается, нетвердо смотря в округлившиеся в ожидании глаза учителя. — Что он? Что у вас опять случилось? — Да ничего особо. Просто Димка за вещами домой в воскресенье ходил. Его отец уехал куда-то, поэтому Поз там остался. Ну, чтобы лишний раз не таскаться туда сюда. — Пожимая плечами, только и отвечает парень, пока Арсений с облегчением оседает обратно в кресло, беря в руки свой телефон. — Что ни день — то праздник. — Открывая контакты и нажимая на нужный номер, тихо произносит Попов, тяжко вздыхая. Шастун продолжает мяться на месте, нерешительно посматривая на дверь и историк, слегка улыбнувшись, качает головой. — Да беги ты уже, беги, а то Сергей Борисович, поди, заждался. — Поднося к уху телефон, слушая гудки да наблюдая за тем, как Антон, смущённо что-то буркнув в ответ, летит к выходу, плотно захлопывая за собой дверь, мужчина, поворачиваясь на кресле всем корпусом к окну, прикрывает глаза, наконец слыша негромкое «алло» из динамика своего айфона. — Привет, чудовище. На той стороне телефона голос затихает на какое-то время. Отчётливо слышится подъезжающий автобус, закрытие двери, копошение, и мужчина, сосредоточившись на посторонних звуках, чуть не вздрагивает, когда до его уха вновь доносится негромкий голос парня. — Мне нужно сейчас назвать вас красавицей? Арсений с закрытыми веками должен видеть лишь ярко-жёлтое пятно перед глазами, но он словно наяву видит улыбающегося Диму и ничего не может поделать со своей улыбкой. — Желательно красавцем, конечно, но ладно, так тоже сойдёт. — Дима громко цокает, но точно продолжает улыбаться. Арсений уже слишком хорошо его знает. — Вы там как? — Тихий хриплый голос в мгновение ока становится тёплым и тревожным. Мальчишка за него волнуется и не пытается скрыть этого. — В порядке. — Опуская уголки губ до нежной улыбки, которую Дима, к сожалению, не видит, Арсений все же открывает глаза, поворачиваясь к столу и принимая прежнее положение. — Оксана в пятницу сменила твой пост доктора, так что… — Извините, что вот так ушёл, даже не предупредив. — Вдруг выпаливает Дима, заставляя Арсения прерваться на полуслове и вновь откинуться на спинку чёрного кресла. — Ты предупредил. — На следующий день. — Пренебрежительно фыркает Позов, пока мужчина, уставившись в потресканный потолок, выдает спокойное: — Лучше поздно, чем никогда.       В трубке опять наступает затишье, не считая прочих шорохов и голоса автоинформатора, объявляющего следующие остановки. Дима снова молчит, но на этот раз не из-за прихода автобуса, в который нужно пробраться сквозь толпу зевак, отхватывая себе место, а просто молчит, и Попов даже понятия не имеет, о чем тот задумался. — Антон сказал, ты ночевал сегодня дома. — Желая заполнить долгую тишину, Арсений моментально морщится, поздно понимая, что он только что произнес. — Не злись на него, я сам его спросил. — Да я не злюсь. — С тяжёлой заминкой искренне выдает Дима. — Просто мы вчера с ним… повздорили немного. Так что непонятно, кто ещё на кого злится. — Людям свойственно ссориться, и это нормально, Дим. — Барабаня пальцами левой руки по поверхности стола, словно по клавишам пианино, Арсений вспоминает мелкие ссоры с Сережей, которые были и, не исключено, что могут быть в будущем.       Дверь, в который раз за эти короткие полчаса, открывают и в класс заходят четыре одиннадцатиклассника, что-то бурно обсуждая. Заметив учителя, они хором здороваются и проходят на свои места, продолжая свою дискуссию. — Тебе ещё долго ехать? К началу урока успеешь? — Поднимаясь с места и немного разминая шею, мужчина бросает взгляд на наручные часы. — Ещё минут пятнадцать, должен успеть. А вы, случайно, не знаете какой у меня первый урок? — История. — Опуская выдвижную интерактивную доску, которая останавливается ровно на половине пути и не хочет ни подниматься обратно вверх, ни опускаться, Попов хмурится. — Давай аккуратнее там. — Бросает он и, дождавшись ответа парня, отключается.

***

      Утренняя пробка рушит все подсчёты парня, и Дима, выскакивая на две остановки раньше, сначала ускоряет шаг, а через пять минут и вовсе несётся к нужному зданию. Опаздывает он всего на минуту. Быстро здоровается с учителем и плюхается за парту к Антону, молчаливо кивая ему.       Поговорить после первых трех уроков так и не удаётся. То Шастун куда-то пропадает; то учителя, отнимая законные десять минут перемены, начинают урок раньше времени, ссылаясь на очень важную тему; то Оксана, выловив Диму, заводит разговор на отвлечённую от школы тему, чему парень и не против.       На четвертый урок Позов все же не выдерживает. Тянет Шаста за рукав его огромной толстовки и, заполучив всецелое внимание зелёных глаз, набирает в легкие побольше воздуха, вдруг тут же туша весь свой боевой настрой. Воля, стоя у окна с одной из книг Ремарка, смотрит на парней исподлобья и его взгляд ничего хорошего не предвещает. Поэтому, замявшись, Позов возвращается к своей тетради, в которой, по идее, за эти двадцать минут урока должно быть написано хоть что-то. — Поговорим на перемене? — Не поднимая головы, да и вообще, казалось бы, не шевелясь, просит Антон, на что Дима лишь облегченно кивает.       Они устраиваются за пустым последним столиком, опуская на него стаканы с горячим чаем и булочки, завёрнутые в пищевую плёнку. За соседним столом ученики, кажется, десятого класса громко смеются с полными ртами еды, в унисон пялясь в один телефон. И Дима, поневоле завидев такую сцену, морщится, когда один из них с силой начинает кашлять, не пытаясь при этом прикрыться. — Вы с Ирой больше не встречаетесь? — Этот вопрос возникает из-за случайно мелькнувших светлых волн Кузнецовой, которая, смеясь над чем-то с Катей, сидела почти в другом конце столовой.       Антон, проследив за взглядом Поза, как-то лениво пожимает плечами и, освободив булочку от плёнки, откусывает сладкое тесто. — Уже месяца два как. — Отстранённо произносит Шаст, медленно жуя. И Дима, сконфуженно поджав губы, делает глоток чёрного чая. — Ты хочешь о нас с Ирой поговорить? — Негодуя, спрашивает Антон. — Я извиниться хочу. — Извиниться? За что? — Приподнимая брови, удивляется Шастун, даже откладывая на тарелку полусъеденную булочку. — За вчерашнее. — Шутишь? Я думал, ты меня как минимум пошлешь после вчерашнего. — Приуныв, откровенно шепчет Шастун, но подметив растерянность на лице друга, грустно улыбается ему. — Что? Не смотри так. У тебя мама в больнице, лекарство заканчивается, а денег нет, как и работы. Да и я ещё с этим клубом… На меня бы накатило. — Честно признается Антон и тоже делает пару глотков чая. — Знаю, о чем ты хочешь поговорить. — Прокручия на указанном пальце серебряное кольцо, видно, от нервов, парень непроизвольно вздыхает. — Но раз у тебя теперь есть деньги, может не будем вспоминать об этом клубе? Желательно больше никогда. — Значит, ты тоже со своими скелетами. — Вдумчиво разглядывая напряженное лицо Антона, Дима, в конце концов, понимающе склоняет голову, подразумевая этим закрытие данной темы, и от его внимания не ускользает облегченая улыбка Шастуна и едва слышное «спасибо» в посторонней болтовне. — Получается, проехали? — Получается. — Так ты не знаешь, куда мог уехать твой отец? — Пододвигаясь ближе, спрашивает Антон, но Димка, задумчиво поправляя на носу очки, лишь отрицательно мотает головой. — Нет, как и то, откуда он мог взять деньги. — И что теперь будешь делать? — Для начала, пойду расскажу обо всем Арсению. — Поднимаясь с места, Позов, подхватывая стакан с недопитым чаем, в три больших глотка выпивает всю оставшуюся жидкость. И накинув рюкзак на плечо, с неким любопытством следит за взглядом Шаста, брошенном куда-то на вход в столовую. — Стой. С каких пор ты называешь историка «Арсением»? — Запоздало понимая слова друга, Антон, возвращаясь к Позову, подозрительно хмурится. — А с каких пор у тебя глаза блестят, как у наркомана, когда ты химика видишь? — Насмешливо выгибая правую бровь, Дима, кивая в сторону только что зашедшего в столовую учителя, в долгу не остаётся. — Помни, теория о том, что этот хвостатый тебе нравится, все ещё сидит у меня в голове. — Наклоняясь ближе к Антону, для того, чтобы их никто не услышал, тихо выдает Позов, но застав на себе испуганный взгляд, не выдержав — смеётся, все же отстраняясь. — Я шучу, успокойся.       Переложив свою булочку со стола в руку все еще обескураженного Шаста, Дима, стряхнув невидимые крошки с джоггеров, хлопает парня по плечу. — Съешь. А то ветер подует – переломишься скоро. И пока Антон, застряв в непонятной прострации, не начал ему отвечать, Позов, быстренько посчитав, сколько осталось до начала урока, обегая других школьников, помчался к Арсению.       Шастун же, нахохлившись ещё больше, сначала запихивает в рот свою недоеденную булочку, а после распаковывает булочку Поза. И понемногу откусывая, начинает бродить взглядом по сторонам, пока снова не зацепляется им за химика. Мужчина, уже сидя за обеденным столом, безучастно водит вилкой по макаронам, определенно нехотя ведя разговор с коллегами.       И Антон, теряя нить действительности и напрочь забывая про все нормы и приличия, задумывается, при этом во все глаза таращась на мужчину. Его взгляд неспешно огибает чужие руки, кропотливо переползая на широкие плечи, а с них на видневшуюся ключицу из-под растегнутых трех пуговиц белой рубашки. Но, как только дело доходит до глаз, Серёжа, будто бы почуяв, что за ним кто-то наблюдает, поднимает проницательный взгляд прямиком на Шастуна, в прямом смысле заставая парня с поличным.       Тут же перестав жевать, Антон зависает, желая в эту же секунду провалиться сквозь землю, чтобы не видеть этих горящих карих глаз. Потому что Серёжа, вдруг ухмыльнувшись, кажется, принимает правила этой ненормальной игры. И второй раз за день, без стеснения блуждая по парню ответным взглядом, лишь невозмутимо приподнимает бровь в вопросе. Сглотнув вязкую слюну, Шастун, совершенно не понимая, что делать, неуверенно улыбается, чем меняет настроение мужчины. Потому что лукавство в карих глазах пропадает, а Серёжа, украдкой покачав головой, тоже улыбается, даже с каким-то теплом во взгляде и подмигнув, наконец принимается за еду, решив дальше не смущать парня.       В два счета доев булочку с кокосом, Шастун, поставив стакан к остальной грязной посуде, не смотря по сторонам, выскакивает в коридор. Уши ужасно горят, будто его за них только что оттаскали, ладони с двойной силой потеют, а чёртово сердце, похоже, намеревается выскочить из груди, потому что так быстро, Антон уверен, оно ещё никогда не билось.       Зайдя в абсолютно пустой класс, Шастун, прислушиваясь к явно сошедшему с ума организму, падает за последнюю парту. И кладя руки перед собой, утыкается в них румяным лицом, проиграно выдыхая.       Знал бы только Дима, как его шутка на самом деле близка к реальности.