Гермиона из рода Малфоев

«Здравствуй... Написал и поймал себя на мысли, что не знаю, как тебя назвать, чтобы ты поняла, что я чувствую. Прошло кажется… дня четыре? Я не считал. С тех пор ни разу о тебе не вспомнил. Ни единого раза. Совсем ни разочка. Интересно, сколько получится в сумме? Хочешь знать, от чего ты убежала? Кого ты предала? Что ж… Все на нервах. Никто больше не улыбается, не смеется. Помнишь, как первокурсники веселились, бегая вокруг озера, а самые смелые даже брызгались друг в друга? Так вот, больше никто так не делает. Вчера видел как в коридоре рыдала Лаванда Браун. Можешь поверить? Учителя тоже не лучше, особенно мадам Стэбель — ее вчера на уроке пришлось успокаивать. Макгонагалл… Она безусловно держится бодрячком, но внутри ниточки рвутся по одной, а длина каната — величина неизвестная. Что ж, никто не ожидал, что смерть Дамблдора ТАК скажется на всех. Дни здесь тянутся как патока. Не то что бы я поэт, но знаешь, лучше думать над метафорой, чем над тем, как меня снедает злость. Да, я зол на тебя, Гермиона Малфой. Приобрету тысячу сервизов и буду крушить по три в день. Может это поможет не так сильно тебя ненавидеть? Все больше убеждаюсь в том, что Поттер был прав — надо было сдать тебя сразу, как узнал, что ты Пожирательница Смерти. Не знаю, почему я этого не сделал. Наверное, был дураком. А Поттер ведь узнал-таки, и между прочим отреагировал болезненно. Болезненно для меня! Раньше я не понимал, этой философии семьи Малфой, а la надо быть бесчувственным, холодным куском дерьма и все будет хорошо. Теперь понял. Неравнодушие — это не преимущество. Насколько это странно звучит, когда фактически разговариваешь сам с собой. Ты ведь не увидишь но одного из этих писем. Но я хочу чтобы ты знала — если я встречу тебя на поле боя, моя рука не дрогнет… Д.Грейнджер, 5 апреля 1998г.» «Пару недель назад я случайно зашёл в какой-то маленький магазинчик на окраине Хогсмида. Он был настолько неприметным, что я даже не запомнил его названия. Но на выходе ко мне пристал продавец. «Вечные цветы, — все повторял он. Голос у него был такой низкий, слащавый, волосёнки грязные, а одет в модный пиджак. — возьмите вечные цветы!» Я оглянулся, чтобы что-нибудь съязвить, а потом увидел то, что он предлагал. Там под стеклянными колпаками стояли срезанные лилии и розы. Представь, настоящие цветы, с теми неровностями листьев и лепестков, которые свойственны лишь живому. Все как положено, в общем. «Берите, не пожалеете! — сказал продавец. — Поливать не нужно, ставьте где угодно, хоть в туалете». «Почему они не вянут?» —спросил я. Мужик сказал, что они обработаны газом. «Вечно будут стоять!» «Вечно- это сколько?» -усмехнулся я. «Лет пять», — признался продавец. «Газом обработаны…-повторил.- Получается, они мертвые?» Мужик пожал плечами. Я представил себе мумию цветка, живой труп, который будет стоять на моем письменном столе рядом с фотографией родителей и книгой «1000 и одно смертоносное зелье», законсервированный в стеклянной банке, и лишь через пять лет гниение милосердно съест его давно мертвые лепестки и тычинки. Резко развернулся и пошел прочь под затихающие выкрики продавца: где угодно! вечно! вечно! Вот что ты напоминала мне в ту нашу последнюю встречу. Безжизненную розу, лишь притворяющуюся живой. Ее шипы по-прежнему были колки, но аромат давно исчез, уничтоженный газом, одновременно сохранившим иллюзию вечной жизни. В тебе было что-то невыносимо страшное, то, чему я не мог найти слов, но смутно чувствовал, что ужас этот сродни отвращению при взгляде на мертвые бутоны. Я не знаю, когда это с тобой произошло, и мне тошно от мысли, что я ничего не сделал, чтобы не допустить такого. Более того, я даже не заметил, что что-то не так! Теперь я ясно все вижу. А ведь если бы пару месяцев назад, кто-нибудь сказал мне, что появятся люди, за которых я буду переживать больше, чем за себя, я бы усмехнулся, а потом усмешка переросла бы в дикий хохот. Ну, бред же. Оказывается нет. Д. Грейнджер, 11 апреля 1998г.» « На днях рылся в библиотеке и наткнулся на стих, который неожиданно тронул меня. Кажется, я старею, становлюсь сентиментальным… А может это из-за того, что я с каждым днём все больше теряю тебя? Надеюсь, ты не против, я напишу его здесь: *Меня вчера спросили, ты ее любил? И знаешь, я недолго думал над ответом, Я промолчал, хотя на самом деле говорил, Как говорил, с тобой гуляя до рассвета. Я промолчал и в тишине гремел ответ, Так сильно, что внутри сводило вены. Я промолчал и после слыша твое нет, Я так молчал, что содрогались стены. Я раньше думал, что Джульетта миф, Ромео — плод шекспировских видений. Теперь же, в сердце от осколков рифы Каждый вздох, как тысяча лишений. И если в повести любовь побила зло Навеки смертным подарив свободу, То в жизни друг мой, мне не повезло, Я без нее живьем иду по воду. Хотя бы знаю, что теперь искать. Спасибо и на том, как говорится. Чтоб также громко смог я промолчать, И так по-настоящему влюбиться.* Теперь ты понимаешь, почему мне понравился этот стих? Надеюсь, что никогда не поймёшь. Тогда мне придётся извиняться, а я не хочу говорить с тобой. Д. Грейнджер, 17 апреля 1998 г.» «Всеобщее напряжение начинает одолевать и меня. Странно, как будто что-то назревает. Все перешептываются, смотрят друг на друга подозрительно. Чувствую, что попал в СССР, примерно в годы правления Сталина. Особенно от всего этого страдают слизеринцы. Всегда такие гордые, ловящие на себе завистливые взгляды, теперь стали изгоями. Все считают нас злом в чистом виде. И вот парадокс: слизеринцы ненавидят меня за то, что мои родители магглы, а их все ненавидят за то, что их родители чистокровные. Хотя и среди других факультетов я не пользуюсь добрым расположением — я же слизеринец, пусть и «грязнокровка». Кстати, из ордена феникса меня выгнали. Я же скрыл правду о тебе, помнишь? А они сейчас все просто помешаны на безопасности. А Поттер, кажется, хотел моей смерти, перед тем как уйти в закат. Так что, если вернёшься и найдёшь мою голову в мусорном баке, не думай, что это было самоубийство. Чтоб ему пусто было, чертов выпендрежник. Как их там с друзьями называют? Золотое трио? Скорее три ноги хромой лошади. Не то что бы я не был виноват, но …» — Драко! Огромная клякса, сорвавшаяся с дрогнувшего пера, распустила свой чернильный бутон на полстраницы. В комнату вбежала Мидси, поэтому Грейнджер судорожным движением свалил листы с мусорку рядом со столом и обернулся на девушку. — Ого, кунг-фу панда, — усмехнулась она. Драко поморщился. В последнее время у него и правда были проблемы со сном, из-за чего под глазами красовались синяки. — Ты пришла, чтобы оценить мою неописуемую красоту? — саркастично фыркнул он, поднимаясь со стула.- Спасибо, я и так отгоняю от своей двери толпы поклонниц, так что не стоило. В доказательство своих слов Драко открыл нараспашку дверь и указал рукой на пустой коридор. Мидси усмехнулась. — Ладно. На самом деле, я вот зачем… Поттер в школе. От удивления Драко чуть не поскользнулся на собственной палочке, которая уже пару часов валялась на полу, виновная в том, что Грейнджер не смог трансгрессировать из комнаты в Малфой-мэнор, хотя прекрасно знал, что это невозможно. — То есть как, в школе? — недоверчиво протянул Драко, поправляя волосы.- Он что, рехнулся? — Это вообще-то секрет, но гриффиндорцы не особо умеют хранить тайны.- цокнула языком Мидси, по-хозяйски вальяжно усаживаясь прямо на письменный стол Драко. Грейнджер усмехнулся. Действительно, спущенная шина воздух лучше держит, чем некоторые гриффиндорцы — язык за зубами. И кто им поручил спасение мира? Кучка безголовых идиотов, способных разве что… — Драко, они ищут диадему Кондиды Когтевран…