Багровый парус

      Окутывающий тело шёлк был мягок и прохладен. Его текущие, плавные, как бриз на морской глади, струящиеся складки едва ощутимо трогал непонятно откуда взявшийся свежий ветер. Се Лянь глубоко вдохнул, до конца не понимая, где он: пахнет морским ветром, сладостью, отдалённо — знакомым и уютным запахом живого существа, а ощущения такие, будто он уснул на предрассветном мелководье, и лежит так на белоснежном мягком песке, пока оставшийся с ночи ветерок да мелкие волночки скользящими касаниями гуляют по коже. Ему, наверное, снилось что-то подобное... Ощущения покоя, мягкости и уютного комфорта, почему-то мигом схлынули куда-то на второй план, стоило зашевелиться в попытке поднять голову. С такой силой, как в то утро она не кружилась наверное никогда. При попытке встать Се Лянь едва не завалился на бок: ко всему оказалось, что его ведёт и тошнит при каждом выдохе, однако, стоило разлепить сонные глаза, как стало немного легче, хоть туман в голове никуда не исчез. Первое, что он увидел — распахнутое ветру окно, за которым виднелось так и не прояснившееся после ночного дождя бледно-сизое небо. Сегодня было ощутимо холоднее, и море за бортом даже по звуку — беспокойнее. Море приобрело сегодня зеркальный, металлический цвет, отражая серость грузных облаков, вместо рябого штиля поднимались, тяжело хлюпая о доски просоленного борта, гонимые ускорившившимся стылым ветром рокочущие волны. Дышалось определённо легче, и Се Лянь, вскоре переведя дух, смог оглядеться сквозь густой полумрак раннего утра. Почему он один в такое время, да ещё в каюте Сань Лана? Он удобнее уселся на постели, накрыв ладонью горящий лоб. Воспоминания возвращались обособленными обрывистыми фрагментами, но воспалённый разум кое-как составлял их в логическую цепь последовательных событий. Вчера, кажется, было неприятное тревожное волнение, ужин чем-то пряно-сладким, был мягкий смех, люминисцирующее море, и дождевая влага ещё не до конца высохла в волосах. Были твёрдые объятия и заветренные сухие ладони. Вспомнилось, как прежде чем уснуть, он крепко прижимался к чему-то большому, надёжному и мягкому, столь удивительно животворно прохладному... Осознание окатило разум ушатом ледяной воды. А следом за ледяной собственная память выплеснула на него ещё и другую — горячую до булькающего кипения, прямо как масло, в котором люди и демоны обычно жарят рыбу. Что ж, теперь он, кажется, сполна разделял её ощущения: руки со лба сами собой сместились, накрывая зажмуренные глаза. Если он сейчас не сгорит до основания, то определённо покроется хрустящей корочкой. Если раньше Се Лянь не знал, смеяться ему, или плакать, в этот момент определённо стоит трястись от смеха сквозь рыдания. То, что он натворил, больше никогда не даст ему спать спокойно. Оставалось надеяться, что он хотя бы не наговорил лишнего... И он надеется, вскакивая на ноги, но они тут же заплетаются, всё вокруг кружится, а под горлом заново встаёт горячо хмельной ком. К тому адскому питью он больше не притронется. И если ранее летний зной вызывал одну лишь дрёму и усталость, то утренняя дождевая прохлада теперь подстёгивала виноватую тревожность. И пока эти чувства подобно пламенному солнцу не иссушили его изнутри, он спешит поддаться биению единственной в голове мысли. Нужно найти Сань Лана и извиниться.       Когда он выскакивает на палубу, ощущая порыв свежего утренней прохладой морского ветра, небо кажется всё ещё не до конца светлым. Должно быть, он проснулся очень рано. Где-то вдалеке только начинали слышаться отзвуки рутинной возни кого-то из других ранних пташек. Отбивались по полу глухие шаги, долетала отдалённая неразборчивая речь, скребли по дереву грубые канаты и ящики с каким-то снастями. Се Лянь повертел по сторонам мутной головой, но так и не смог приметить в утренней дымке ни отблеска знакомого алого силуэта. Он отбросил за плечо одинокую свалявшуюся прядь, и ладони сами собой плотно закрыли глаза. Что если Сань Лан после вчерашнего вовсе не захочет его видеть? От такой мысли стало почему-то до того тоскливо, что на небеса и волны смотреть вмиг расхотелось. А стоило её отогнать, как послышался мягкий выразительный голос, что окликнул его по имени. Се Лянь, вздрогнув, и исполнившись внутренним холодом, безысходно поднял взгляд из-под напряжённых ладоней. На него смотрели с беспокойством и тёплой искренностью чёрные ясной ночью очи, и всё, о чём он волновался почему-то в один миг становится эфемерным и далёким. — Как Гэгэ себя чувствует? Почему его голос наполнен такой заботой? Небеса, чем он это заслужил? — Всё ещё плохо? И Се Лянь не может выдавить из себя ни оправданий, ни извинений, выходит один лишь виноватый отстранённый для Сань Лана кивок. Демон оглядывает утренние небеса, и зачем-то аккуратно поддерживает его под локоть: сам холодный, неживой, а касание — обжигающе. — Мы с тобой слишком рано проснулись. Гэгэ не против вернуться в каюту? И Всё, что Се Лянь может — молча и до лихорадки смущённо в который раз помотать головой.

***

      Они завтракают окутанные всё той же привычной прохладой, но Се Ляню всё ещё жарко, будто лихорадка и не отступала. Он не был бы удивлён, убедись в том, что до самой шеи залился алой краской. Десятью минутами ранее он бежал просить прощения, а сейчас не может выдавить и слова. Вместе со словами где-то в горле бездвижно замирает ещё и дыхание, стоит прохладной мягкой ладони осторожно лечь на лоб под волосами. — Стоило догадаться, что от вина тебе будет нехорошо. Демон отнимает от его лица руку, и Се Лянь, сам не понимая, почему, неожиданно её перехватывает. — Сань Лан! — Само собой вырывается на выдохе, и в очередном накате стыдной тревоги он его отпускает. — То, что я наговорил вчера... — Гэгэ... — Прости! — Он не может сейчас позволить себя перебивать. Это просто нельзя. Иначе он вообще не сможет говорить. — Прости за всё это, Сань Лан! Прости и не воспринимай всерьёз! Ему кажется на мгновение, что в глазах напротив мелькает разочарование, но это быстро минует. Смотрят на него мягко и по-доброму, держат пальцы в ладонях, а когда наконец отпускают — Его Высочество чувствует — в каюте сгустился утренний сумрак. — Гэгэ не сказал ничего, что могло бы расстроить этого демона. Не стоит за это переживать. Видя чужое напряжение, Чэнчжу спешит повторить свои слова. — Гэгэ правда ничем меня не обидел. И на это русал молчит, склонившись над своей миской с рыбным бульоном. То ли волшебник Сань Лан, всегда неясно, как знающий, что ему нужно, то ли демон, готовивший это незамысловатое "лекарство", но уже вскоре миновали головокружение и тошнота, и в целом стало намного легче.

***

      Когда миновал тяжёлый разговор, и русал смог подавить и загнать поглубже остатки вины и тревоги, а Сань Лан, как неумолимо казалось ему, презрение к его позору, время, невзирая на их перепетии и трудности, размеренно потекло дальше. Теперь снова нужно сосредоточить силы на том, чтобы продолжить думать и искать. И они продолжили. Ближе к серому полудню замаячила на горизонте новая страшная надежда. Кто-то из ответственных за магические сокровища демонов, кого капитан привлёк к поискам, принёс им возможное решение. Среди артефактов "Призрачного дома" оказался "амулет истинной сущности". Что это за вещь, Се Ляню, естественно, неведомо, но перехваченный взгляд Сань Лана исполнен прояснения и сияющей надежды. — Это может помочь. И Дянься молчит, не в праве возразить и слова. Молчит, и осторожно вертит в едва подрагивающих пальцах неприглядный на фоне иных сокровищ серебряный обруч с каким-то прозрачным камнем. То, что это не кусок стекла почему-то ясно с первого взгляда. Полированный осколок то ли алмаза, то ли хрусталя, кристально чист и прозрачен как свежий лёд. Совсем небольшой и каменно холодный. — Нужно надеть на руку. — Разгоняя его смятение, мягко произносит демон, и его ледяную от тревоги кисть осторожно сжимают ощутимо тёплые пальцы. От осознания, что Сань Лан готов тратить силы на это, тратить на него, сердце изнутри выбивает рёбра, и хочется тихонько пронзительно завыть. Се Ляня приглашают сесть, и он подчиняется. — Можно? Он, закусив губу, часто кивает, и металлический холод медленно охватывает руку. Тихо клацает замочек, и демон снова своими невозможно тёплыми пальцами берёт его под ладонь. Он не держит его руку — поддерживает, и Се Лянь, чувствуя, что браслет ему великоват, судорожно сбивает кверху рукав, и подтягивает выше серебряный обруч, чтобы посадить на руке плотнее. Всё ещё холодный камень плотно прижимается к коже. На пару мгновений над ними виснет грузным штормовым облаком напряжённая тишина. Се Лянь дышит рвано и через раз, глазами бессмысленно и тупо глядя, как сквозь кристальный камень в оправе проглядывает его кожа, а мыслями сдерживая дрожь напряжения в руке, за которую бережно поддерживают. Ему почему-то стыдно сейчас, даже сильнее чем по пробуждении, и можно лишь тихо уповать, что Сань Лан не видит на его опущенном лице румянца в цвет своей одежды... — Гэгэ что-нибудь чувствует? Кроме стыда, позора, и того, что сейчас, возможно, задохнётся? Се Лянь прячет за спадающими волосами нервную усмешку, и хочет ответить, что Сань Лану видимо придётся терпеть его под боком и дальше, потому что с его телом происходит целое ничего, но стоит открыть рот, как кто-то, кто явно ненавидит его всей душой, крадёт его голос, чтобы выдать ужасающее в своей правдивости: — Мне страшно. Они снова молчат, и теперь Се Лянь не может вовсе ничего осознавать. Что вообще произошло? Это точно он сейчас сказал? — Что же пугает Гэгэ? В голосе демона столько заботливой тревоги, что Се Ляню сжимает сердце. Ещё пару секунд, и он попросту свалится в обморок. — Расскажи мне. И если парой мгновений ранее Се Лянь ещё в остатках самообладания был уверен, после этих слов все его сомнения и выдержка пошли тотальным крахом. Се Лянь, точно управляемый чем-то, говорит-говорит-говорит, и собственная речь долетает до слуха скудными обрывками, потому что от гула в голове, кажется, закладывает уши. Его голосом говорит будто не-он, словно какая-то злобная мелкая нечисть завладела его телом, добралась до самых потаённых, глубоких помыслов, и теперь насильно выворачивает наизнанку его наполненную позором душу... Перед Сань Ланом. ...Пугает одиночество... ...Пугает возможность больше никогда не увидеть Сань Лана... ...Пугает непонимание самого себя, при том, что я не чувствую желания свободы... ...Чувствую, что ни за что не хочу того дня, когда придётся покинуть твой корабль... Осознав, что способен управлять не голосом, но собственным телом, Се Лянь вырвал ладонь из руки демона, и наскоро зажал себе рот, но избежать смертельного позора это уже не поможет. От стыда хотелось провалиться сквозь дно корабля куда-то в глубину бездонного океана, перед которой он в своей нынешней форме беззащитен. Утонуть сейчас казалось довольно завидной участью. Дянься воззрился с обречённым гневом в отсутствующую глубину ледяного камня, и ватными пальцами кое-как расстегнул замок на оправе. — Гэгэ!!! — Достигло слуха в одночасье со стуком серебра о дощатый пол, когда он не глядя вылетает по ступеням на светлую палубу, благодаря всех существующих богов за то, что кроме них с Сань Ланом в хранилище не было ни одного иного существа.       Он, кажется, встречает редких демонов, от которых всё так же, выученно постыдно прячет лицо. Лишь достигнув укромного, совсем безлюдного места у края палубы, можно поднять стыдливо опущенный взгляд, и потерять его, вместе с беспокойными мыслями, где-то у горизонта гематитовой плоскости моря. Волны перекатываются перед глазами, укрываясь между моментами плеска навершиями белой пены. Се Лянь смотрит, теряется среди них мыслями, и не может понять, вспоминая, как все эти годы выживал в их беспощадной ледяной глубине. Где-то на периферии сознания мелькает колючая стыдом мысль, что больше он там не сможет. Пальцы до шершавой деревянной боли стикивают перила, и Дянься кажется, будто по волнистой морской глади барабанит сизый дождь, делая скулы волн размытыми и неясными, а понимая в одно мгновение, что это его собственные слёзы, ненавидит самого себя с новой силой. Сначала позорно сбежал, а теперь и вовсе... Вот это... — Дянься! — Звучит вдалеке знакомым мягким голосом оклик, а после что-то тёплое и твёрдое крепко притискивает его к себе. Се Лянь старается не дышать пока его обнимают. Кажется, его вот-вот подхватят на весу, да так и вышвырнут за борт, в лоно беспощадной стихии, но этого всё не происходит. Это что-то с запахом соли и неясного древесного масла, у этого мягкая ткань на теле и слова, становясь слышными уху, живо вибрируют в груди и горле. — Прости меня, Гэгэ, — где-то на периферии слышит дитя океана. Он извиняется перед ним... Се Ляню бы сейчас истерически рассмеяться, но для смеха дышать слишком проблематично. Боги, он извиняется перед ним!!! — Тот амулет, оказалось, нужен для вытягивания правды из несговорчивых существ. — Сань Лан обречённо вздыхает, хотя ему и не нужно дышать, — прошу, прости, что его применили на тебе! — Сань Лан... — Тихо выдавливает Се Лянь, пряча алое лицо за деревянной ладонью. Он прячет, и хочет продолжить, но... Сказать ему нечего. Се Лянь и без того достаточно наговорил. — Гэгэ! — Внезапно твёрдо произносят ему на ухо, — У каждого из нас есть свои тайны. То, что мы хотели бы скрыть от других. Этого не нужно стыдиться. Кроме того... — Демон почему-то внезапно замолкает, не смея перебить рокот вечернего моря, — Ни одна душа на этом корабле никогда не посмеет выгнать Дянься отсюда. Се Лянь молчит, стоя у края водной пропасти, и мог бы поблагодарить демона за столь лестные речи, но не в силах произвести и слова. Неудивительно. Всё, что ощущает, как хорошо стоять в здесь и сейчас в тепле чужих объятий. — Гэгэ может оставаться на моём корабле столько, сколько ему хочется. — Тихо шепчут на ухо, перебивая волны. — С проклятием или без него. — И Се Лянь, прижимаясь к нему щекой, молчит, плотнее стискивая руки. Будь за бортом вокруг них смертельные шторм и ветер, будь они оба смертны и беззащитны, он был бы не против вот так умереть. Оба они молчат, стоя в нерушимых обоюдных тисках, пока волны с грохотом разбиваются о дощатый борт. — Этот демон кое-что обещал тебе, — шелестит над ухом мягкий голос, — думаю, сейчас самое время... Сань Лан разворачивается с ним в объятиях, с трудом разлепляя вокруг себя кольцо рук, и Се Ляню давят на плечи, заставляя устремиться взглядом куда-то в глубину морского горизонта. — Смотри! — По-змеиному шепчут на ухо, и Дянься, в пагубном тревожном волнении не смеет его ослушаться. Так и стоит, глядя за иллюзорный горизонт, пока перед самыми глазами не порхает на весу то ли миниатюрная птица, то ли дивное земное насекомое, в полумраке отливающее серебром. — Дянься, взгляни на меня! — Вкрадчиво шепчут на ухо, и пока он на ватных ногах оборачивается, похолодевшие демонические руки судорожно сжимают его плечи.