Интермедия

«И ненависть мучительна, и нежность. И ненависть, и нежность — тот же пыл Слепых, из ничего возникших сил…»

      Вечерами в театре было тихо и пусто, только деревянный пол скрипел под ногами старыми досками. Уже завтра, когда центральные двери откроются для премьеры, по нему снова пройдётся целая толпа обутых в промокшие ботинки ног, но это будет завтра, а сегодня — мягкий полумрак главного зала, запах осевшей на занавес пыли и горечь дешёвого кофе из автомата на первом этаже. До нормальной кофейни было слишком далеко плестись, приходилось довольствоваться тем, что есть.       Сяо Чжань, одетый в свой неизменный пиджак, лежал прямо на сцене. Упирался лопатками в твёрдое дерево покрытия, не боясь испачкаться, и размеренно дышал, чередуя глубокие вдохи с шумными выдохами. Ибо сидел рядом, на коленях, едва касаясь ими его худого бока.       Они молчали, и только дыхание Сяо Чжаня нарушало эту глухую тишину. Сам Ибо будто и не дышал вовсе.       — Почему ты молчишь? — глаза Сяо Чжаня по-прежнему были закрыты. Длинные ресницы трепетали на каждом слове.       — Я… — Ибо кашлянул в кулак, давая себе немного времени для размышлений; какой ответ будет правильным — он не знал. — Я забыл слова.       — Тогда импровизируй. Ты ведь актёр.       Действительно.       Казалось бы — так просто, но вместе с тем не легче, чем слетать на Луну. По крайней мере, для Ибо. Каждая такая репетиция становилась его персональной программой «Аполлон», тернистой и полной испытаний, вот только без долгожданной высадки и оглушающего «Ура».       Слова о любви и страданиях снова крутились в голове бессвязным потоком. Кажется, нужно было говорить что-то о желании покинуть этот бренный мир, который был ему не мил без рук и глаз «уснувшей вечным сном» любимой, но Ибо помнил только скупую жажду поцелуя. Последнего — как полагал не ведавший правды Ромео.       Рука, дрожа, опустилась на чужое колено. Ибо наглел, но Сяо Чжань даже не дёрнулся.       — Пред смертью на иных находит смех, — он начал неуверенно и тихо, хрипя ослабевшим голосом.       Дальше строчки слетали сами по себе, не держались на языке и отскакивали от твёрдого нёба, звуча не то как неудачный некролог, не то как баллада, которую никто и слушать не захочет. Ибо лажал. Он знал это. Он всегда лажал, когда рядом был Сяо Чжань, слишком умело изображающий Джульетту. Или просто пьющий мерзкий на вкус кофе. Или дышащий пыльным воздухом с холодным недовольством во взгляде. Неважно, что он делал, важно было лишь кем он был — человеком, от которого у Ибо спирало дыхание. Ему достаточно было просто стоять к нему спиной, чтобы всё внутри его черепной коробки начало плыть и плавиться, превращаясь в незастывшее желе.       — Любуйтесь ей в последний раз, глаза, — Ибо моргнул, наконец-то подняв взгляд выше, к лицу, на которое до этого смотреть боялся. — В последний раз её обвейте, руки, — пальцы, вмиг ослабевшие и задрожавшие, проползли под пиджаком, приподнимая Сяо Чжаня выше, так, чтобы его можно было прижать к груди. — И губы…       Чёрт.       И губы.       На этой строчке он всегда позорно сыпался. Растворялся, как порошок от кашля в стакане с горячей водой. Или как яд в крови, которым опоил себя Ромео.       Он снова прикипел глазами к лицу.       Густые брови, идеальный нос, россыпь светло-коричневых родинок. И… И губы, да. Пухлые, блестящие от слюны и бальзама с запахом свежесобранной вишни. Красивые, с родинкой внизу — её поцеловать хотелось не меньше. А потом, может быть, спуститься ниже, по подбородку и до линии ключиц, скромно сокрытых тканью застёгнутой на все пуговицы рубашки. Но Ибо знал, как они выглядят. Видел, когда Сяо Чжань, мучаясь от знойной жары, позволял себе невиданное — тянулся пальцами к воротнику и начинал расстёгивать. Одну. Две. Иногда три — но не больше.       О том, что могло бы быть дальше, он и мечтать не смел. Такое ему даже в самых смелых снах не снилось: слишком пылко и вместе с тем слишком невозможно. Сяо Чжань его режиссёр, торчит с ним до полуночи, пытаясь сделать из свалившегося на его голову танцора кого-то эмоциональнее куска фанеры, и думать о нём в своих руках — в своей кровати — было мерзко. Ибо ненавидел сам себя, но остановиться, кажется, уже не мог.       Сердце билось как ненормальное, неугомонно пульсируя то в висках, то на кончиках пальцев.       Сяо Чжань молчал, ожидая, что будет дальше. Ибо не знал, о чём он думал в такие моменты, ведь слова прекращались, его рот закрывался, и в зале снова воцарялось молчание, которого быть и не должно было вовсе, но он догадывался, что Сяо Чжань попросту привык. И что ему самому было интересно.       — И губы… — Ибо выдохнул, опустив его обратно на пол, — прости, не могу.       — Мы топчемся на этой сцене уже вторую неделю, Ибо. Что не так?       Что не так?       Смешно.       Ибо сказал бы ему — если б мог.       Всё не так. Всё, Чжань-гэ, понимаешь? И руки твои, и глаза, и губы. Особенно последние.       Сяо Чжань поднялся и потянулся рукой вправо, туда, где лежали его очки. Без них он мало что видел, но лежать с ними было неудобно, поэтому приходилось снимать.       Он не казался взбешённым или недовольным, он выглядел так, будто действительно не понимал, в чём проблема. Есть сценарий, есть сцена, есть даже «Джульетта», да и талантом Ибо был не обделён, просто привык выражать его танцем, а не словом, но это поправимо, он говорил ему это в самом начале и продолжал говорить до сих пор. Вот только всё это почему-то не работало. Ибо вис, и он не мог понять причину. Не мог, но хотел — это всегда было видно по его лицу.       — Наверное, я просто хреновый актёр.       — Оставь эти глупости. У тебя неплохо получался Шиллер, но с Шекспиром что-то совсем не клеится.       Ибо усмехнулся и опустил голову вниз — не хотел, чтобы Сяо Чжань понял эту усмешку неправильно.       Дело ведь было вовсе не в Шекспире и не в Шиллере, даже не в Мисиме, которого ему настоятельно рекомендовала прочесть Чэн Сяо, дело было в Сяо Чжане — всего лишь в нём. Не написавшем за свою жизнь ни одной пьесы, зато умевшем превосходно ставить чужие.       — Не думаю, что дело в авторе, — Ибо пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — Я пришёл сюда в балет, может, мне стоит там и остаться?       — Ты заменил Чжочэна, и весь зал хлопал стоя. Думаешь, я могу позволить тебе просто так уйти?       — Планируешь держать меня здесь силой?       Сяо Чжань открыл рот и сразу же закрыл его снова. Его лицо, до этого не выражавшее никаких эмоций, начало покрываться красными пятнами. Ибо выпалил это не подумав, но результат ему странным образом нравился — он любил смущать Сяо Чжаня, которого, казалось бы, смутить не могло ничего.       — Если ты против, я не стану заставлять.       — Но ты хочешь, чтобы я остался?       — Пытаешься выманить из меня «да», засранец? — Сяо Чжань улыбнулся и пихнул его локтем под рёбра, не сказать, что сильно, но вполне ощутимо, Ибо даже поморщился немного.       — Как ты догадался? Люблю, когда гэ просит меня остаться.       — А я люблю, когда ты делом занимаешься, но ты всегда только языком чешешь. Иди домой, можешь быть свободен на сегодня.

«Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжётся, как терновник»

      Заниматься в малом зале Ибо не любил. Здесь на него будто всё давило: и полы, и стены, и совсем небольшая сцена, на которой и выступать было в разы сложнее. Людей меньше, зато все они — как на ладони. Ты выходишь и видишь их глаза, цепляешься за жесты и — если очень постараться — можешь даже прочесть по губам слова восторга (или недовольства, здесь уж как повезёт). Отвратительное чувство. Словно ты выходишь голым на растерзание, и все смотрят, норовя забросать тебя камнями и яйцами, может быть, и помидорами — кто чем богат будет.       Ему приходилось здесь выступать лишь однажды, он тогда только прошёл прослушивание в балет, и это был его третий спектакль. Танцевать нужно было немного, всего лишь десять минут от двухчасового выступления, но в тот момент, когда они с Чэн Сяо вышли под яркий свет прожекторов, Ибо захотелось уйти обратно. Спрятаться за кулисами, чтобы его никто не нашёл.       Такое с ним было впервые. Он танцевал с детства, с этого же времени участвовал в соревнованиях и завоевал немало побед, на него всегда смотрели люди, их было то много, то мало, но они никогда его не смущали. Наоборот — это подстёгивало выкладываться ещё сильнее, ведь они пришли сюда не просто так, они здесь, чтобы посмотреть на него, и он не должен их разочаровать. Но тогда всё было иначе. Несколько десятков глаз, узкое помещение, и резко ставший невыносимо тяжёлым воздух. Чэн Сяо тронула его за руку. Музыку уже включили, им пора было начинать, но Ибо всё ещё стоял на месте, даже не думая двигаться.       Этот кошмар длился всего две минуты. Всего две минуты для зрителей и звукорежиссёра, для него же он тянулся целую вечность, которая чудом оказалась не бесконечной. Уйдя со сцены, он закрылся в гримёрной и долго пил холодную воду. Чэн Сяо его не трогала. Только хлопнула рукой по плечу и напомнила, что через двадцать минут им выходить снова, в ответ на что Ибо слабо кивнул. Говорить не хотелось. Но если Чэн Сяо это заботило, то Сяо Чжаня, кажется, ни капли.       — Так часто бывает в первый раз, — он упал рядом на стул и выхватил из его рук почти опустевшую бутылку, — не пей столько холодного, заболеешь.       — У тебя тоже так было?       — Да, — Сяо Чжань допил оставшуюся воду и метко забросил бутылку прямо в мусорную корзину, — когда я только начинал играть, к этому долго пришлось привыкать. Вроде бы людей мало, но они сидят совсем рядом, и ты видишь всё, что происходит в их глазах. Хотя это ещё не так страшно. Однажды мы ставили здесь спектакль, во время которого зрители сидели прямо на сцене, вот это был настоящий ад. Мне казалось, я с ума сойду. Они так смотрели, будто в душу мне заглядывали. Ужасное чувство.       После его слов Ибо дёрнулся и скривился в отвращении. Он представил себе эту картину и его начало тошнить.       — Как ты справлялся?       — Не знаю. Никак, наверное? Просто выходил и старался не думать об этом.       — Получалось?       — Не всегда, — на его губах играла кривая усмешка. — Но мы гастролировали с этой пьесой по всей стране, и ни один спектакль не был завален. Думаю, это можно считать успехом.       На этом их короткий разговор был окончен — их двоих ждала работа. Не сказать, что это помогло избавиться от тревожности и чувства наготы, но стало немного легче. Больше он холодную воду в тот вечер не пил, только чай, купленный Сяо Чжанем для всех в благодарность за хорошее выступление.       Теперь Ибо снова был здесь. Сидел, подогнув под себя колени, и бегал глазами по исписанным жёлтым маркером строчкам, стараясь заставить себя выбросить из головы всё лишнее.       Сяо Чжань по-прежнему изображал уснувшую от крепкого лекарства Джульетту. Лежал, закрыв глаза, и делал неглубокие вдохи. Если бы время от времени он не дёргал пальцами или ступнями, можно было подумать, что он и правда спит, настолько умиротворённым и расслабленным выглядело его лицо. Ибо даже не удивился бы — он снова превратил их репетицию в симбиоз тишины и сумбурных слов, странно, что Сяо Чжань ещё продолжал с ним возиться, а не плюнул на всё это, уйдя домой спать.       — …Запечатлейте долгим поцелуем, — Ибо, глубоко вдохнув, вернулся к оборванной ранее строчке; голос звучал чётче и громче, но на самом деле он всего лишь блефовал, внутри него всё продолжало дрожать лишь при одном взгляде на Сяо Чжаня, — бессрочный договор с небытием.       — Да, — Сяо Чжань улыбнулся, не открывая глаз, — целуй. А потом договаривай до конца и пей яд. Он будет стоять под…       Договорить он не успел. Его бесстыдно оборвали на полуслове поцелуем.       Ибо не сдержался и ненавидел себя за это. Он знал, что это был не призыв к действию, Сяо Чжань всего лишь расписывал всё, что должно будет происходить на сцене дальше (если его, конечно, утвердят на эту роль с таким-то количеством косяков), но, услышав это тихое «целуй», Ибо уже не смог остановиться.       Он коснулся его губ всего лишь на секунду, даже не успел обхватить их своими и насладиться той нежной мягкостью, о которой грезил всё это время, — сразу же отпрянул, испугавшись самого себя. И последствий, которые могли за этим последовать.       Глаза Сяо Чжаня были широко раскрыты. Он тяжело дышал, глядя ему прямо в лицо, и его язык, влажный и розовый, коротким движением прошёлся по верхней губе, как раз там, где Ибо касался его больше всего.       Они молчали.       Секунду. Две. Три. Ибо продолжал склоняться над ним, чувствуя на своей щеке его дыхание, а потом не удержался — подскочил с места и выбежал из зала. Да так быстро, что забыл даже про свой скейтборд, оставленный под одним из кресел первого ряда. Только сумку успел подхватить.       Сяо Чжань так и не пошевелился. Даже не окрикнул его, когда он убегал, но, может быть, это было и к лучшему. Ибо не знал.       Ибо вообще уже ничего не знал.

«Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнём, ведущая к пожару, Столб пламени над морем наших слёз, Раздумье необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья»

      — Ты промок, — в голосе консьержа, коротавшем свою ночную смену за чтением очередного бульварного романа, не было ни капли беспокойства, он всего лишь констатировал факт, решив дать своим глазам немного отдохнуть, — почему не надел капюшон? У тебя ведь он есть.       Ибо остановился у лифта и посмотрел себе за спину. Действительно — капюшон был там, такой же мокрый, как и вся остальная толстовка, но полчаса назад, выбегая из театра прямиком под дождь, он о нём даже не вспомнил. Как не вспомнил бы сейчас ни о чём другом. Даже имя консьержа, знакомое ему вот уже второй год, теперь казалось лишь смутными иероглифами, которые при всём желании у него вряд ли получится произнести. Не в этот раз.       Наверное, нужно было что-то ответить, ему всё же задавали вопрос, но с ответом Ибо не нашёлся. Просто пожал плечами и нажал на кнопку вызова.       Диван в его квартире был жёстким и неудобным, но вставать и плестись в спальню у него не было сил. Тело обмякло, а мысли, одновременно пустые и обезумевшие, снова вертелись вокруг Сяо Чжаня.       Сяо Чжань.       Ибо помнил, как они познакомились впервые.       В тот день, почти год назад, тоже шёл дождь. Чэн Сяо шла впереди него и говорила, что не стоит воротить носом, балет в театре не так уж плох, во всяком случае это лучше, чем сидеть на шее у родителей, пока не подвернётся вакансия хореографа в какой-нибудь местной студии. Ибо к балету в театре относился скептически, всё же у него был совсем другой профиль, но предложение подруги было вполне здравым. Лучше так, чем вообще никак.       На прослушивании он всем понравился. Главный хореограф — Линь Тао — оценил его умения по достоинству и сказал, что со следующей недели он может приступать к репетициям, они как раз готовят новую пьесу и ему не придётся разучивать танец на ходу. Ибо не видел причин отказываться. Платили мало, но для человека, находящегося в поиске работы, этого было достаточно.       С Сяо Чжанем они встретились не сразу, только на первом прогоне, когда репетировавших всё это время отдельно актёров и танцоров наконец-то впустили на одну сцену. Тогда он показался ему слишком скучным и слишком придирчивым: вглядывался в каждую деталь, выискивая недостатки, и постоянно поправлял всем интонацию. О, Сяо Чжань обожал работать с интонацией, он не отставал ни от кого, пока она не становилась идеальной, и Ибо до сих пор считал это странным, хоть теперь и воспринимал этот заскок куда проще.       За первым прогоном последовал второй, потом третий и четвёртый, и так до бесконечности — до самой премьеры.       Перед ней они все пошли на пляж пить пиво, он смеялся над этим, но Чэн Сяо сказала, что это такая традиция. Не выпьешь бутылочку тёмного перед премьерой — обязательно завалишь всё на первом же показе. Ибо в этот бред, конечно же, не верил, но отказываться не стал. Взял из рук выкрашенного в пепельный блонд парня бутылку и упал рядом с ней на песок, не особо вслушиваясь в разговор. Пока тема с грядущего спектакля плавно не перескочила на Сяо Чжаня. И чем дольше они, уже изрядно подвыпившие, разговаривали, тем сильнее кололо у него внутри.       Оказалось, Сяо Чжань в прошлом тоже был актёром. Со многими из них, кто постарше и работал здесь уже давно, он долгие годы играл на одной сцене, играл бы и до сих пор, если бы не авария, случившаяся три года назад. Ему относительно повезло, кости были целы, отделался синяками и ссадинами, но вот голова пострадала — на неё пришёлся самый сильный удар. Как итог — проблемы с речевым аппаратом. Ибо удивился, Сяо Чжань всегда говорил красиво и складно, он и не подумал бы, что что-то может быть не так, но всё оказалось куда сложнее.       — Это не было чем-то серьёзным, — Чэн Сяо сидела рядом с ним в такси и смотрела на вечерний город за окном; спрашивать об этом в большой компании Ибо не хотел, поэтому дождался, когда придёт время уходить, — да, потребовалось немало времени на реабилитацию, но он вылечился. Нужно было видеть его лицо, когда он снова пришёл в театр, — она улыбнулась, было видно, что эти воспоминания грели её теплом, и Ибо, сам того не замечая, улыбнулся в ответ, — он был рад, мы, конечно же, тоже. Всё наладилось, ему снова дали роль, и жизнь будто вернулась в прежнее русло, но ненадолго — увы.       На какое-то время она замолкла. Теперь атмосфера в салоне такси стала тяжёлой и напряжённой, похожей на гром, разразившийся посреди ясного неба.       — Потом была премьера. Никто до сих пор так и не понял, что произошло, но Сяо Чжань слишком переволновался и в итоге начал заикаться и глотать слова прямо на сцене. Ребята выкрутились тогда, обыграли это всё так, будто у персонажа такая особенность, зал даже смеялся, но самому Сяо Чжаню, как ты понимаешь, было не до смеха. С тех пор он на сцену больше не выходил.       — И он совсем не думал попробовать ещё раз?       — Думал, конечно, но начинал волноваться на первой же репетиции, и это происходило снова. Чжочэн говорит, что это психологическое, но точную причину никто не знает. Наверное, даже сам Сяо Чжань.       С тех пор смотреть на него по-прежнему у Ибо не получалось. Нет, он не чувствовал жалость или всепоглощающее сочувствие, ему просто было за него обидно. По-человечески. Потому что кому как не Ибо знать, каково это — не иметь возможности заниматься любимым делом. Он сам через это прошёл, когда попал в больницу с сердцем, но запреты врачей не возымели успеха — он всё равно танцевал. Мама пыталась отговорить, но бросила это гиблое дело спустя несколько неудачных попыток. Папа и вовсе не пытался, знал, что это бесполезно, если он что-то решил, то так тому и быть.       Теперь для него многое стало понятно: и внимание к деталям, и жажда идеальной интонации. Сяо Чжань хотел нести эту идеальность в массы, показывать её, как вершину совершенства, но делать это самостоятельно он больше не мог, поэтому приходилось выражать свои чувства и мысли через других. Не ощущающих потребности в этой идеальности, но умеющих её преподносить. Как дирижёр, который задаёт нужный ему темп.       Ибо начал наблюдать. Тихо и украдкой, когда их снова собирали на совместные репетиции. Сяо Чжань всегда был безупречен: в своей идеально выглаженной рубашке и круглых очках он больше походил на профессора, чем на режиссёра. Разгуливал по театру, сияя своей важностью, которая на самом деле была лишь внешней оболочкой. Внутри Сяо Чжань был мягким, как пластилин, и однажды, ни с того ни с сего, Ибо поймал себя на мысли, что ему хотелось бы до этого пластилина добраться. Вот так вот просто, без душевных терзаний и долгих размышлений перед сном.       Сяо Чжань был красивым и приятным. Даже забавным, когда начинал шутить. И Ибо запал на него, да — чертовски. А кто не запал бы?       До ситуации с Чжочэном они мало общались, Сяо Чжань мог подбодрить его перед выходом, недовольно пробухтеть что-то про «слишком резкие движения» или — как тогда в гримёрной — помочь справиться с волнением, но не более. Грань «режиссёр — танцор балета, который даже не работает с ним напрямую» была между ними слишком толстой, и пробраться через неё, казалось бы, было невозможно. Но Ван Чжочэн очень удачно сломал руку.       До спектакля оставалось три дня, Сяо Чжань готов был убивать и, кажется, вот-вот сорвался бы с места, чтобы поехать и доломать ему ещё и вторую, но Чэн Сяо, хлопнув его по плечу, без лишних слов ткнула пальцем в Ибо. Сяо Чжань опешил. Ибо тоже, такой подставы от неё он точно не ожидал, но она начала говорить что-то про схожесть характеров и театральный кружок, в который Ибо ходил вместе с ней в средней школе, и Сяо Чжань каким-то странным образом повёлся. Поправил сползшие на переносицу очки, посмотрел на него убийственным взглядом и всунул ему в руки толстенный сценарий, сказав одно-единственное «не подведи».       И разве мог Ибо подвести его после такого?       Все были удивлены, никто не ждал от него искусной игры и высокого мастерства, но зал правда аплодировал стоя, и им пришлось два раза подряд выходить на бис, чтобы дать толпе ещё немного.       — Это было неплохо, — после спектакля Сяо Чжань попросил его задержаться; он пил свой отвратительный кофе, морщил лоб от горького вкуса и казался похожим на ребёнка, по ошибке взявшегося за кислую конфету. — Я сказал Линь Тао, что забираю тебя к себе, но ты можешь отказаться, если хочешь продолжить работать с ним.       Это предложение поставило Ибо в тупик. Лицо, раскрасневшееся после выступления, покраснело ещё сильнее, он чувствовал это и хотел прикрыться, но мяться, как младшеклассник, было бы глупо и неуместно. Тем более перед Сяо Чжанем.       — Я могу подумать?       — Конечно, — Сяо Чжань улыбнулся, склонив голову набок. Он выглядел уставшим, хоть и старался держаться прямо, — только не затягивай с ответом.       В тот день, несмотря на поздний вечер, Ибо не стал вызывать такси. Опустил свою доску на едва освещённый фонарями асфальт и уверенно оттолкнулся ногой. Ему нужно было прийти в себя, этот день оказался слишком сумасшедшим.       Нравилось ли ему предложение Сяо Чжаня? Да.       Хотелось ли ему согласиться? Конечно.       Думал ли он, что это хорошая идея? Нет.       Ибо был танцором. Танцевал всю жизнь и планировал танцевать дальше, бросать это дело он был не намерен, даже театр, ставший для него родным за эти месяцы, всё равно продолжал быть лишь «временным пунктом». Об этом знали все, он предупредил их ещё в самом начале, но гнать его в шею с такими заявлениями никто не стал, танцоры часто сменяли один другого, не задерживаясь здесь надолго, поэтому разбрасываться кадрами они не привыкли. Уйдёт — ну и чёрт с ним, скатертью дорожка, все они уходят, убегая к лучшему будущему и большим возможностям. Это было нормально, здесь за такое не винили. Наоборот — желали успеха и просили присылать открытки с заграничных гастролей.       А теперь на него, словно снег на голову, свалился Сяо Чжань. Высокий, красивый, с очаровательной улыбкой и требовательным взглядом, который таял, как шоколад на солнце, стоило ему переступить порог театра и оказаться на улице. И Ибо терялся, не зная, как правильнее будет поступить: выбрать своё эгоистичное желание быть к нему ближе или остаться на своём месте в балете, продолжая любоваться лишь издалека. Сердце, стучавшее слишком быстро, конечно же ратовало за первый вариант, но вот мозги и врождённый скептицизм всё ещё сомневались.       Его дилемму неожиданно решил Линь Тао. Позвал в свой кабинет, налил чашку травяного чая и начал говорить. Много — Ибо никогда от него столько не слышал, он даже не успевал улавливать суть одних слов, как тот принимался за другие. Там было что-то про талант и про развитие, про «не стоять на месте», «двигаться вперёд» и «лишним не будет, танцорам тоже нужен артистизм». Ибо не считал, что ему не хватало артистизма, но в целом с его мыслью он был согласен, поэтому спустя полчаса вышел обратно в коридор и побрёл вылавливать Сяо Чжаня. Тот как всегда нашёлся в главном зале, сидел совсем один, изучая сценарий, и не замечал ничего вокруг, пока не услышал вдруг, как рядом скрипнуло кресло.       — Я согласен. Линь Тао тоже не против меня отпустить.       Сяо Чжань медленно моргнул, повернувшись к нему лицом. Он немного подвис — не ожидал, что его так нагло потревожат.       — Отлично. Тогда жду тебя завтра в восемь. Будем заниматься отдельно от остальных, тебе нужно подтянуть базу и поработать над дикцией.       Они встречались три раза в неделю — вечером, когда все остальные уже уходили домой. Ибо нравилось: театр, обычно шумный и суматошный, наконец-то наполнялся тишиной и становился пустым. Вокруг никого, только он, Сяо Чжань и какая-нибудь пьеса. В основном что-то из современного, но иногда бывала и классика.       И если Шиллера и Мольера он выдержал без особых проблем, то избитый и затёртый до дыр Шекспир стал его погибелью.

«Будь короток, не говори пространно. Дай умереть иль залечи мне рану»

      — Не топчись в дверях, проходи.       Ибо вздрогнул. Его застали врасплох. Как — непонятно, ведь Сяо Чжань продолжал сидеть к нему спиной и даже не поворачивал головы.       Он тяжело сглотнул и несмело переступил порог. Пол, укрытый тонким ковром, продолжал скрипеть под ногами. Ибо шёл медленно, в его висках куда громче положенного стучал пульс, а лёгкие с трудом вдыхали воздух, словно впереди был не первый ряд партера со сгорбившимся Сяо Чжанем, а эшафот и прочная виселица.       — Садись.       Голос Сяо Чжаня был холодным и острым, как лезвие ножа. Он резал слух и неприятно холодил кожу.       Ибо не стал противиться — сделал, что было велено. И только потом, опустив взгляд на пол, увидел, что под креслом Сяо Чжаня, сокрытый худощавыми щиколотками, стоял его скейтборд. Тот самый, который он забыл вчера, спешно выбегая из малого зала. И о котором, как оказалось, даже не вспоминал до этих пор.       Мысль о том, что Сяо Чжань забрал его с собой, слишком отчаянно грела сердце. Так, как не должна была, но он уже давно не был хозяином своей голове.       — Мы остановились на сцене в склепе, — пальцы, едва выглядывающие из натянутых на ладони рукавов свитера, медленно перелистнули страницы сценария, — можем продолжать.       Ибо поджал губы.       Сяо Чжань краснел, но не смотрел на него. Слова были жёсткими, движения — скованными, будто его связали по рукам и ногам толстой верёвкой, и теперь он не мог двигать ими как прежде. Значит, решил сделать вид, что ничего не было.       Что ж, возможно, это было правильным решением.       Однако Ибо был к нему не готов. Он представлял себе этот момент по-разному: и с пустующим залом, куда Сяо Чжань не пришёл вовсе, оскорблённый до глубины души, и с громкими криками, и с жалобами начальству, даже со звонкими пощёчинами, оставляющими красные следы, но никак не со смиренным безразличием. Неужели Сяо Чжаню и впрямь всё равно? Неужели его это ни капли не задело?       — Я не думаю, что смогу сегодня продолжить, Чжань-гэ, — Ибо не смотрел на него, хотя очень хотелось; но вряд ли Сяо Чжань разделял его желания, — прости.       — Тогда зачем ты пришёл сюда?       — Думал, мы поговорим.       — О чём?       Ибо усмехнулся. Эта отрешённость делала ему больно. Уж лучше бы ударил, в самом деле.       — А нам не о чем?       Сяо Чжань не ответил. Шумно выдохнул и отбросил сценарий на соседнее кресло, но посмотреть на него так и не решился. Ибо подумал, что ему, должно быть, попросту было противно.       — Прости, — он прикусил губу и сполз по креслу немного ниже — сил держать позвоночник ровно не осталось, — я не должен был. Если ты не хочешь меня видеть, то я завтра же уволюсь.       Ответом ему по-прежнему служила тишина.       — Наверное, мне стоит объясниться, но я и сам не знаю, с чего начать. Знаю только, что я ужасно в тебя влюблён и…       Теперь настала его очередь закрывать рот на полуслове. Сяо Чжань, громко простонав, поднялся со своего места, чтобы в следующую секунду оказаться у него на коленях.       Ибо опешил. Смотрел прямо ему в глаза, быстро моргая, и, кажется, совсем растерял все свои слова. Он даже не помнил, что хотел сказать до этого. Всё стёрлось и улетучилось, оставляя в его голове только помехи из белого шума.       — Чжань-гэ…       — Заткнись, ладно?       Поцелуй получился влажным и сладким, с привкусом свежесобранной вишни. Бальзам, покрывавший губы Сяо Чжаня, смазался в ту же секунду, и Ибо, будто зверь, сорвавшийся с цепи, жадно слизывал его остатки языком.       — Ты похож на собаку, — Сяо Чжань тихо смеялся прямо ему в губы.       — Мне прекратить?       — Даже не думай.       Его крепко схватили за затылок и притянули обратно, на этот раз целуя очень глубоко, с голодной жадностью. Ибо не удержался — гортанно простонал, неосознанно смяв в руках обтянутые джинсами бёдра. Сяо Чжань не отставал: загнанно дышал и скулил, когда его мокрые от слюны губы спускались вниз, к подбородку и оказавшейся чувствительной до невозможности шее.       — Нас могут увидеть, — Сяо Чжань вплёлся в его волосы ладонью, но, вопреки всем ожиданиям, отстранять от себя не стал. Наоборот — прижал ещё теснее, закатывая глаза в наслаждении.       — Хочешь остановиться?       — Не хочу.       — Тогда перестань думать о всякой ерунде.       — Запомни эту интонацию, пожалуйста, — он жарко выдохнул это прямо ему на ухо. — Она очень властная. Мне нравится.       — Твою мать, Чжань-гэ.       Сяо Чжань смеялся, он был доволен результатом. Но смех этот долго не продлился — Ибо снова втянул его в пылкий поцелуй, совершенно бесстыдно при этом прихватив нижнюю губу зубами.       Это безумие длилось долго. Он целовал его, отрываясь лишь ради поспешных вдохов, гладил ладонями бока и изредка позволял себе скользить ниже, на бёдра, которыми Сяо Чжань, не имея ни стыда ни совести, медленно двигал, опускаясь своей задницей прямо на его член.       Всё это казалось невыносимым. Внутри, пылая и сгорая дотла, разливалось щекочущее возбуждение. Било то в голову, заставляя краснеть пуще прежнего, то в пах, где и без того уже было твёрдо. Настолько, что Сяо Чжань не мог этого не заметить.       — Как ты больше любишь? — он разорвал поцелуй и сполз вниз, прямо на пол, упираясь коленями в деревянные доски.       — О чём ты? — Ибо плыл и мало что понимал. Знал только, что ему нестерпимо хотелось кончить. И целовать Сяо Чжаня.       — Глубоко? Мокро? Может, тебе вообще не нравится минет и лучше будет просто подрочить?       Глаза Ибо широко распахнулись. Происходящее постепенно начинало до него доходить. Сяо Чжань был внизу, стоял перед ним на коленях и спрашивал, какой минет он больше любит. Спрашивал, потому что сам собирался ему отсосать. Прямо здесь, в театре, с открытой нараспашку дверью.       С ума сойти.       — Глубоко, наверное. Но ты делай как хочешь.       Язычок на его молнии тихо проскрипел, оттянутый вниз тонкими пальцами. Сяо Чжань, очевидно, медлить не любил — сразу взялся за дело. Но удивлённо замер на полпути, когда брюки вместе с бельём были спущены к коленям.       Ибо шумно втянул воздух носом. Он думал, что уже давно привык к такому, но лоб и ладони всё равно начали нервно потеть.       — Он больше, чем я думал.       — Это… проблема?       Глупо было спрашивать, потому что да, чёрт возьми, это действительно было проблемой. Ибо не понимал, почему все вокруг так вздыхали по большим размерам, но предполагал, что в основном это делали те, кто за пределами порно ни с чем подобным не сталкивался. В реальной же жизни с этим всегда было слишком много мороки.       — Нет, — Сяо Чжань улыбнулся и подразнил указательным пальцем уретру, — но сразу на всю длину взять не получится.       Ибо снова обдало жаром. Ему и не нужно было, чтобы Сяо Чжань брал на всю длину, ему вообще не нужно было, чтобы он что-то делал, достаточно было просто сидеть здесь и видеть его перед собой, оттаявшего, раскрасневшегося и до одури возбуждённого. Он даже хотел сказать об этом, но не успел — задохнулся собственным стоном, когда Сяо Чжань обхватил горячими губами головку.       Поверить в происходящее было слишком сложно. Ещё час назад Сяо Чжань уверенно держал на своём лице маску ледяного принца, и Ибо думал, что как прежде уже ничего не будет. А теперь с ним происходило вот это. Хотя в какой-то степени он всё же оказался прав, как прежде уже точно ничего не будет — не после спешного минета прямо в главном зале драматического театра.       Работал ртом Сяо Чжань достаточно умело: влажно скользил по стволу, втягивал щёки и пропускал в горло, заглатывая столько, сколько мог. Иногда он пытался двинуться дальше, но сразу же отстранялся — к такому нужно было привыкнуть.       Слюна, мокрая и вязкая, стекала по его подбородку. Ибо собирал её, хоть это и мало помогало — она текла снова и снова, и Сяо Чжаню, кажется, это очень нравилось. Значит, он любит, когда мокро. Что ж, Ибо запомнил.       Кончил он достаточно быстро, едва успев отстранить его за плечо. Сяо Чжань смотрел на него осоловелым взглядом и медленно водил пальцами по своей шее, собирая брызнувшую прямо туда сперму. Ибо было стыдно, он не хотел его испачкать.       — Извини. У меня в рюкзаке есть салфетки.       — Потом, — Сяо Чжань в последний раз огладил его колени, натянул обратно бельё и поднялся на ноги. Его тело потряхивало от возбуждения, и Ибо понял, что запачканное спермой горло волновало его сейчас в последнюю очередь. Ему тоже нужно было кончить, причём чем быстрее, тем лучше.       Наверное, справедливо было бы сделать Сяо Чжаню ответный минет, но у него в этом было слишком мало опыта. Облажаться перед ним в первый раз не хотелось. Лучше позже — у кого-нибудь из них дома, где будет приятная атмосфера, мягкая кровать и оральная смазка.       — Иди сюда, — Ибо снова усадил его на свои колени, только теперь спиной к своей груди, — потерпи немного.       Член Сяо Чжаня оказался ожидаемо меньше, но обхватить его полностью всё равно не получалось. Ибо подумал, что у него, должно быть, идеальный размер — в меру длинный и в меру толстый.       — Оближи, — он поднёс руку к его рту. Мог, конечно, воспользоваться обильно выделяющимся предсеменем или своей собственной слюной, но так было куда горячее. Сяо Чжань послушался — влажно прошёлся языком вдоль ладони.       Когда он кончал, напряжённо извиваясь прямо на его коленях, позади громко хлопнула дверь. Ибо усмехнулся, спрятав лицо в мягкой ткани свитера. Кажется, нужно будет купить уборщице букет цветов.

«Ты любишь ли меня? Я знаю, верю, Что скажешь «да». Но ты не торопись»

      Сяо Чжань попросил дать ему немного времени.       Ибо не противился — он всё понимал. Сложно было заниматься своей личной жизнью, когда каждый день с утра до ночи приходилось торчать на работе. Сяо Чжань уставал, и чем ближе был первый показ Шекспира, тем сильнее была эта усталость. Начальство требовало слишком много, а Сяо Чжань по-прежнему оставался всего лишь человеком, который не может по щелчку пальцев решать все возникшие вопросы. Поэтому Ибо его не трогал. Достаточно было, что Сяо Чжань просто позволял ему быть рядом — несмело улыбался на репетициях, изредка давал вытащить себя на вечернюю прогулку в парк прямо перед театром, где они неспешно пили непривычно нормальный кофе, и даже впускал к себе на ночь. Обычно они просто спали, но иногда, когда время и силы позволяли, Сяо Чжань разрешал ему зайти немного дальше.       Однако у всего был свой конец.       Главный зал постепенно пустел: репетиция подошла к концу — настало время расходиться. Сяо Чжань снова был задумчивым, сидел в своём кресле, неосознанно щёлкая ручкой, и всматривался в пожелтевшие от времени страницы блокнота. Там всегда было много записей и поправок, в которых разобраться мог только он, Ибо как-то пытался, но всё оказалось тщетно. В голове Сяо Чжаня была своя вселенная, и понять её было не каждому под силу.       Сегодня у Ибо был выходной. Для Шекспира он оказался слишком плох, поэтому никакую роль ему так и не дали, чему он был несказанно рад. После занятий с Сяо Чжанем его ещё долго будет от него воротить.       Наверное, разговаривать здесь было плохой идеей. В дальнем углу всё ещё крутились костюмеры и светооператоры, за кулисами наверняка пили чай гримёры, а в коридоре как обычно мыла полы уборщица. Та самая, которая застукала их за не самым приличным занятием. Теперь она всегда косо на него смотрела, но Ибо это мало волновало. Цветы он ей всё равно купил.       Лучше было дождаться ночи, когда Сяо Чжань, закончив со своими делами, сядет к нему на мотоцикл и позволит довезти себя до дома, но Ибо не хотел ждать. Ожидание всегда выедало ему мозги похуже Шекспира.       — Почему ты здесь? — Сяо Чжань оторвался от своих заметок и отложил ручку в сторону. На его губах появилась мягкая улыбка.       — Хотел поговорить.       — Прямо здесь?       — Я не люблю ждать, ты ведь знаешь.       Сяо Чжань усмехнулся и похлопал рукой по соседнему креслу.       — Хорошо. Тогда садись.       Кресло тихо скрипнуло под его весом. Оно было старым, как и весь партер, но на ремонт у театра денег не было. Столько финансов им попросту не выделяли.       Ибо снова не знал, с чего начать. Он не любил говорить и не умел это делать, особенно когда доходило до серьёзных разговоров. Все слова сразу же начинали казаться недостаточно точными и недостаточно подходящими, а новых в его голове попросту не было.       — Мне наконец-то предложили работу, — он решил сказать прямо, так и не придумав ничего получше. — Я ухожу в следующем месяце.       Улыбка с лица Сяо Чжаня сошла слишком быстро, за одно мгновение — её будто и не было там никогда. В глазах отчётливо читалась растерянность, а тонкие пальцы слишком крепко обхватили подлокотники. Сяо Чжань нервничал, и Ибо ненавидел себя за это.       — Я знаю, что ты просил дать тебе время, и моё обещание всё ещё остаётся в силе, — он продолжил, напряжённо дёрнув коленями. — Я буду ждать столько, сколько потребуется, смена рабочего места ни на что не повлияет. Если только ты не захочешь уйти, конечно.       Сяо Чжань молчал, бегая глазами по его лицу. Он о чём-то думал, это было заметно, и Ибо не хотелось отвлекать его от этих мыслей своим присутствием. Наверное, ему стоило побыть одному, чтобы взвесить все «за» и «против» и понять, насколько реальными будут эти отношения за пределами «служебного романа». Поэтому он решил не мешать. Поднялся на ноги, забросил на плечи рюкзак и собрался идти.       — Я пойду, не буду отвлекать. Если захочешь, чтобы я за тобой приехал, просто напиши, ладно?       — Постой.       Сяо Чжань окрикнул его почти у самого выхода. Ибо остановился, повернувшись в его сторону. Костюмеры и светооператоры, стоявшие всё это время возле последнего ряда, тактично ушли за кулисы.       Сяо Чжань поднялся на ноги. Между ними было расстояние в несколько метров, но сокращать его он не торопился.       — Я… Мне…       Сначала он покраснел и будто бы вспотел. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы дрожали, и слова казались совсем странными, глухими и нечёткими.       А потом он продолжил, и Ибо удивлённо застыл. Нет, он ошибся. Слова на самом деле не были странными и не звучали слишком глухо. Просто Сяо Чжань начал заикаться.       Он психовал и злился, это было видно даже с такого расстояния, но ни психи, ни злость не могли помочь ему успокоиться. Сяо Чжань нервничал. Нервничал, потому что хотел сказать ему что-то важное. И Ибо уже знал, что именно.       — Тише, — он сбросил рюкзак на первое попавшееся кресло и снова подбежал к нему, обнимая руками за талию, — я знаю, Чжань-гэ, знаю. Тебе необязательно говорить это.       На его боках стальной хваткой сомкнулись две вспотевшие ладони. В шею уткнулся холодный нос.       — Я тоже тебя люблю.

«Искусственность и сила вечно врознь. Себе вполне лишь нищий знает цену. Любовь моя так страшно разрослась, Что мне не охватить и половины»