Немного из жизни

Эмма предпочитает действовать, а не размышлять. Поэтому она просто защищает Реджину, не думая, почему же. Ей это надо — и все. Ей и ее душе. Родители думают, что это следствие ее чистоты и светлости, спасительской доли, но она всегда знала, что это не так. Люди эгоистичны. Плевать все хотели на тех, кто с ними не связан. Только вот с Реджиной они связаны, с первых минут, нерушимо, так, что даже с мясом не выдрать. И титул Спасительницы тут ни при чем. Она не думает, что и почему, она целует в ответ. Но черт побери, Эмма не успевает даже вытянуть руку, прежде чем Реджина отодвигается, и лихорадочно оглядывается, не видел ли кто. Рука все же ложится на чужой локоть, но Реджина вырывается и делает шаг назад. Эмма по инерции тянется за ней. — Нет! Стой. И Эмма стоит, а что ей еще делать. Снова пытается не думать. Потому что стоит начать, загонишь себя в такую дыру, что не вытянешь. Хорошо, интересно, или плохо то, что сейчас произошло? — Дай мне время. Я немного с собой не в ладах. — Я столик в «Лоджии» на среду забронировала, — ляпает Эмма, недолго думая, — отменить? — И когда ты меня собиралась спросить, пойду ли я? — В среду… — Боже мой, — вздыхает Реджина, — ты вообще понимаешь, что творишь? — А это обязательно понимать? — Обязательно, — внезапно серьезнеет Реджина, — обязательно, Эмма. На следующий день в город приезжает детектив. Он лопоухий и по виду совершенно не детективистый, на взгляд Эммы. А еще он совершенно очевидно отлично умеет втираться в доверие, разыгрывать простачка и сливаться с толпой. И первым делом, несмотря на длинные уверения потерпевшего в некомпетентности полиции, идет именно к ней. Эмма изучает его, он изучает ее, помощник шерифа Эдвард изучает смешные фотографии котиков прямо на рабочем месте, делать сегодня особо нечего. После вежливого обмена приветствиями, мистер Куртейн начинает словно невзначай интересоваться: — Вообще, я слышал, мистера Спенсера не особо-то и любят в городе, — смеется он, — шины ему прокалывали, даже, по его рассказу, кто-то камень в спину бросил. — А кто любит прокуроров? — смеется в ответ Эмма, а мыслями далеко. Не хочет она помогать ему в его расследовании. И дело вовсе не в том, что прибытие его принижает ее, как шерифа, она со своим тюремным прошлым в любом нормальном городе не имела бы никакой возможности им стать. Просто ей не нравится то, что он пытается втереться в доверие. Эмма бы даже повелась, не будь ее голова полностью забита Реджиной. Она автоматически отвечает, а сама все думает о Реджине. Обязательно понимать. По сути, она им обеим дала время на обдумать, пока ничего серьезного еще не произошло. Потому что у них общий сын, который непонятно, как на это отреагирует, потому что у Эммы — родители, которые вообще не поймут. У Реджины наверняка еще сто одно «потому что», касающееся ее как Злой Королевы и Эммы как Спасителя, но вот уж что Эмму саму не волнует! Еще год назад Эмма ни за что не решилась бы на это. Еще год назад она готова была ринуться за Крюком в ад из-за страха остаться одной и только яростные уговоры Генри оставили ее на этом свете. И Реджина, что тогда сказала, что если ей это нужно, она пойдет с ней. И, возможно, сам Крюк, который перед смертью признался, как яростно ревновал. Он не сказал, к кому, но и так ведь было понятно. Ей понятно. И ему, как оказалось. Генри уже совсем скоро станет не их. Переедет, может, станет великим писателем, а может, второсортным писакой, потеряющимся среди таких же, может быстро создаст семью, а может еще долго будет один, но это уже будет его жизнь, отдельная, а они останутся лишь одной из множества ее сторон. А Снежка с Дэвидом уже мечтают о втором сыне. На семейных ужинах Эмме скучно, хотя и тепло. Дэвид все говорит о Ниле, погруженный в заботу о нем, как не всякая мать, и расспрашивает ее о делах так, словно ей тоже где-то пару лет от роду. Белоснежка рассуждает о детях в общем, о благотворительности и мире во всем мире, но все эти темы так далеки от Эммы Свон, насколько это возможно. Словом, Эмма может и должна жить своей жизнью, ни на кого не оглядываясь, но почему же так холодеет все внутри при мысли о том, что придется сказать им, что она давно и безнадежно любит Реджину? Звонит телефон. Эдвард, поддерживающий разговор в отсутствии вконец задумавшейся Эммы, берет трубку, ругается, и передает ей: — Какой-то из должников Мидаса буянит у его дома. То ли пьян, то ли рехнулся, я съезжу посмотрю. — Мидаса? — улыбается детектив. — Того самого? — Почти, — серьезно отвечает Эмма, так и не выходя до конца из своих тяжелых рассуждений. Сегодня ведь понедельник? До среды два дня. Пойдет, интересно, или нет? А если пойдет, что скажет? А до среды свяжется как-нибудь? Она просила дать ей время. Написать сообщение: «Как дела?» будет лишним? Настойчивым? — Я смотрю, у вас какая-то проблема посерьезнее мистера Спенсера с его шкатулкой? — усмехается мистер Куртейн и что-то в его мимике неуловимо меняется. Ответить Эмма не успевает. — Эмма! — кричат с порога, и в офис шерифа вваливается Зелена с годовалой Фиби на руках. — Реджина не у тебя? — С чего бы ей здесь быть, — ворчит Эмма, тут же напрягаясь. Это еще что за новости? — Она забыла дома телефон. Хотела отнести, но в офисе ее нет. А если ее нет дома и в офисе, она скорее всего где-то с тобой! Ну, я так думала. Вы что, поссорились? — Это тоже мимо, — холодно отвечает шериф, — не быть тебе детективом. Она не знает, как относиться к Зелене. Да и Реджина, кажется, тоже не знает, как ей быть с сестрой. Беременность той от Робина раскинула ее с ее родственной душой слишком далеко. Осколки королевской гордости не давали возможности поверить человеку, что так легко отступился. И остались они разбираться с происходящим. Зелена первое время свою девочку с рук не спускала, и Реджина, конечно, не проникнуться не могла. Как и простить, и ее тоже. «Матери попервой нужна поддержка, — говорила Реджина потом, — а у Зелены кроме меня никого. Не могу я ее бросить тоже, с ребенком. К своей Горошинке она сильно уже привязалась, так не сыграть…» Так и остались сестры жить вместе, надолго замолкая после каждого визита Робина к дочери. — Да я говорю же, она забыла телефон. Ты вообще помнишь, чтобы она его забывала? И вообще что-то забывала? Либо она думает, как спасти город от пришельцев, либо проблемы с Генри, либо вы поругались. Пришельцев я не вижу, с Генри она спокойно разговаривала утром, давай, колись, что между вами произошло? — Нет, мы не ссорились, — упрямо возражает Эмма. — А вы кто? — переключила, наконец, свое внимание Зелена, усадив Фиби на диван и с наслаждением потягиваясь. Мистер Куртейн не сводил с нее глаз. — А я как раз таки детектив. Мистер Спенсер… — Спенсер, это который лысый? — бесцеремонно перебивает Зелена. — Это я ему в спину яблоко бросила. Но если что, я буду все отрицать. — Вы? Интересно. А впрочем, неважно. Шины же не вы ему прокололи? — Шины ему прокололи потерянные мальчишки, — вздыхает Эмма с дивана, придерживая старающуюся устроиться на ее коленях Фиби, — банда малолеток местная. Но если что, я тоже все буду отрицать. Потому что стадия вредительства у этих идиотов уже почти прошла, а Спенсер способен испортить им всю последующую жизнь до старости. — И шкатулка к этим двум случаям не имеет никакого отношения. — Не имеет. — Ну, стоило убедиться. В таком случае, вероятно, останется только расспросить его горничную, кого она там водила в отсутствие хозяина гонять чаи, и дело почти закрыто. Зелена смотрит с интересом, а лицо лопоухого детектива снова в чем-то неуловимо меняется, и он кажется уже весьма симпатичным типом, явно красующимся, и не скрывающим это. Возможно, думает Эмма, не такая уж неприятная личность этот Куртейн. Где же все-таки Реджина? Наверняка в склепе. Стоит ли сходить проверить? И что она скажет, Зелена волновалась, что тебя нет на виду пару часов? Она взрослый человек. Так ведь? Убедившись, что внимание детектива полностью отдано Зелене, Эмма вздыхает и телепортирует телефон куда-то в склеп. Остается надеяться, что не прямо на голову Реджине. Потом она хватает свой: «Телефон доставлен по адресу?» «Да» «Спасибо, что используете услуги фирмы: «Эмма-телепорт» «Ты никогда не вырастешь, не так ли?»

***

В среду Реджина чуть не сталкивается с Эммой. Вернее, с ее жуком. Сложно сказать, кто именно был причиной этого замешательства на парковке, но брать вину на себя Реджина точно не собирается. Снова взвинченная, она собирается ворчать об этом минимум половину свидания. Но видит Эмму и проглатывает язык. — Нравится? — расплывается в улыбке нахальная блондинка. — Да, неплохо, — «просто удивительно, как тебе идет». Эмма, одетая в костюм, явно станет ее фетишем. Черт, она ведь даже галстук надела — Реджину на пару секунд бросает в жар от мысли потянуть ее на себя за него. Но Эмма усмехается так, что приходится перестать жадно разглядывать ее фигуру и сделать вид, будто ее это ничуть не трогает. Для Сторибрука этот ресторанчик — единственная возможность почувствовать себя человеком высшего сорта, хотя ничего примечательного в нем нет. Реджина невольно отмечает, что несмотря на наличие свободных мест на веранде, Эмма тянет ее внутрь. Помнит, что Реджина вечно мерзнет на ветру, или просто угадала? А впрочем, неважно, все равно хорошо. Она давненько здесь не была, за бесконечной работой и вечными проблемами быстрее было перекусить «У бабушки», а если уж находилось время, то негласно-обязателен был семейный ужин, непременно дома. Меню успело несколько измениться с момента проклятья. Реджина изучает, что нового может попробовать, Эмма ерзает на стуле, рассеянно перелистывая страницы, закрывая меню, открывая снова. — Ничего не нравится? — Да нет, я просто не завсегдатай таких заведений, — ухмылка. — Я заметила, — рассеянно бросает Реджина, ведя ногтем по странице с горячими блюдами. Вот, вот это любопытно. — Заметила? — как-то подавленно спрашивает Эмма. — Что? — рассеянно отрывается от обзора постпроклятых новшеств мадам мэр. — Ты сказала. Что заметила. Что я тут, ну, не своя, в общем. Я что-то уже не так сделала? — Ничего ты не сделала, — улыбается Реджина. Теперь она видит, как за наглыми улыбками Эмма пытается спрятать сильнейшую нервозность. «Тебе понравился костюм? Тебе понравилось место? Тебе нравлюсь я?» — спрашивает она глазами. «Да,» — немо отвечает она на немой вопрос, а вслух говорит, — Ничего такого, чего нельзя было бы от тебя ожидать. Возможно, это игра на чувствах, но Эмма несколько расслабляется. — Что там с расследованием Спенсера? Он мне за три дня окончательно вынес мозг. — «Вынес мозг»? Такие фразочки есть в твоем словаре? — беззлобно подшучивает Эмма. Подходит официант с бутылкой вина. За окном еще светло, и это несколько мешает романтике происходящего, от чего на подкорке сознания снова и снова в разных вариациях появляется вопрос: это свидание, оно все еще дружеское, или уже нет? — Да ничего пока с расследованием. Мистер Куртейн считает, что горничная впускала кого-то из знакомых в отсутствие хозяина, откуда вору стало известно о местонахождении шкатулки. Я склонна ему верить. Как я поняла, она стояла то ли в секретере, то ли в тумбочке, в чем-то не запираемом, но закрытом и непрозрачном, и преступник, похоже, знал, куда лезть, раз ничего по пути не перевернул и не стащил дополнительно. — Так и в чем проблема? — В горничной, разумеется. Она божится, что служила верой и правдой, и никаким боком к преступлению причастной быть не может. Ревет белугой. Показательно страдает. Словом, я бы ей врезала, но мистер детектив более эмпатичен, и не прочь застрять в городе чуть дольше. — Это еще почему? — Потому что позавчера в офис шерифа завалилась Зелена с твоим телефоном, и они явно положили друг на друга глаз. По-моему, я видела их вчера, прогуливающимися по набережной. — Господи. Вот уж кто и не думает волноваться насчет отношений. — Ты переживаешь за нее? — улыбается Эмма. — Да ладно, господин детектив неплохой парень. Не понравился мне поначалу, слишком активно пытался втесаться в доверие. Потом забил и стал гораздо более приятным типом. — Зачем еще он пытался втесаться в доверие? — Для расследования, думаю. Но я не горю желанием расследовать дело, что у меня отобрали. Может, укравшему эти украшения и нужнее! Слишком уж сильно Спенсер нервничает, можно подумать, обеднел. — Дело не в деньгах. Кои-веки дело не в деньгах. Это украшения его жены, — качает головой Реджина, — читала книгу сказок? Король Георг взял на воспитание крестьянского мальчика, брата Дэвида, когда узнал, что жена не сможет ему родить. Не развелся торопливо и не запер в монастыре, как это можно было ожидать от мужчины его типа в том мире. Растил чужого ребенка как родного и не пытался заиметь своих на стороне, опять же. — Этого я не знала, — смущенно вставляет Эмма. — Да, вот так-то. Поэтому он и носится как угорелый. Хотя бесит от это не меньше… — Ладно, — говорит Эмма, поднимая бокал, — завтра расколем эту истеричку. — Расколем? Ты, вроде, не собиралась лезть в расследование? — Ну не нравится мне Спенсер! Очень не нравится. Еще и притащился тогда, исключительно чтобы сказать, что я, конечно же, с этим не справлюсь, и он наймет другого человека. Я, конечно, не образец шерифа, но обидно же! Однако поступать надо по справедливости. — Помнишь, как ты меня при поджоге спасала? — Помню, конечно, а что? — Ничего. Когда уже принесут горячее?

***

Эмма провожает Реджину до дома, машины остаются стоять под луной на стоянке. Идти недолго. В Сторибруке в принципе мало куда можно долго идти, и иногда Эмма этому только рада, но это явно не тот случай. — Хорошая погода, — нервно говорит она, Хотя ей, на самом деле, душно, — Может, пройдемся по набережной? — Я устала, Эмма. — Ладно. Устала. Эмма тоже устала, она не привыкла столько говорить и нанервничалась. Да и банальная физическая усталость присутствует. Но при всем этом ей так не хочется отпускать Реджину. Так не хочется… Все, должно быть, знают это ощущение, когда идешь, и не хочешь приходить. Не потому, что на месте назначения плохо. Там обыденно. Вот придет она домой. Там стол, три стула и шкаф. Надо ополоснуться в душе и закинуть полотенце в стирку. Почистить зубы забраться в прохладную постель, прикидывая, сколько осталось спать, и жертвовать ли завтраком утром. Взглянуть в окно — и затосковать. По вот этому настоящему моменту, когда идешь, и чувствуешь что-то бескрайнее, вдохновленное. Будто смотришь на все свысока, вот ты, вот другие люди, вот дом, вот другие дома. И все так мелко, несущественно. И жизнь, вот она, вокруг! Эмма осторожно тянется к руке Реджины и сжимает холодные пальцы своими теплыми. Они идут какое-то время так, и сцепленные руки покачиваются в такт шагам. А потом чужие пальцы выскальзывают из ладони. — Неудобно. — Ладно. Ей кажется, или Реджина прибавила шаг? Эмма ненавидит такие расставания, полные какой-то незавершенности и непонимания. Реджина стоит на крыльце и смотрит на мнущуюся Эмму, не начиная первой прощания, а та все никак не может собраться. — Ну ладно, — проклятое «ладно» уже набило оскомину, но она правда не знает, что еще сказать, — я пойду. И никуда не уходит. Реджина делает к ней шаг. В голове автоматически проматываются кадры той ситуации у шахт, и на секунду Эмма (снова) думает, неужели поцелует? Станет от этого лучше или хуже? Решит это все, или не решит? Спасет это их или не спасет? А Реджина ее обнимает. И это как-то немного неловко, и нет, не умаляет нежелания расставаться, но все же становится легче. Они так редко обнимались. Честно говоря, никогда. И теперь — это какой-никакой шаг вперед. — Спасибо за вечер, — говорит Реджина ей за спину. — Когда мы увидимся в следующий раз? — бормочет Эмма, уже скучая, заранее готовясь считать. — Приходи завтра, — с сожалением отпускает ее Реджина, — я думаю, я готовлю ничуть не хуже, чем в этом твоем ресторане.

***

Где-то через пару недель, а может чуть дольше, Зелена застает их целующимися в прихожей. И это то, чего вообще не должно было случиться, как считает Реджина. Впрочем, какая уже теперь разница, что она там считает. Судьба никогда и не думала прислушиваться к ее желаниям. — О! Ну вы бы хоть дверь закрыли, что ли, — она картинно прикрывает глаза Фиби ладонью, — а еще было бы неплохо таким заниматься в спальне. И они застывают с приоткрытыми ртами. По правде говоря, Эмма собиралась уходить. Но совершенно невозможно было отпустить друг друга. Последний поцелуй, еще последний… А теперь Зелена вальяжно прошествует мимо них вглубь дома, и она, в общем-то, первый человек, который наверняка знает, что странное притяжение между Злой Королевой и Светлой Спасительницей ему не мерещится. И с этим, вероятно, что-то надо делать. — Я с ней поговорю, — говорит Реджина, наконец отодвигаясь от Эммы. — Если хочешь, я… — Нет, — категорично обрубает она, — иди. Это моя сестра и я с ней поговорю. Эмма понимает. Вероятно, со своими родителями она захочет тоже объясниться сама. Когда-нибудь. В необозримом будущем. Поэтому кивает, и прыгает за порог. Ободряюще улыбается и уходит. Спокойным размеренным шагом, целиком выдающим ее нервозность. Обычно ее походка более легкая, пружинистая и мальчишеская. Реджина следит, но Эмма не оборачивается. Зелена сидит перед детским столиком, и кормит упирающуюся Фиби яблочным пюре. — Не хочет ребенок есть твои яблоки, — ворчит Зелена, заметив появление сестры. Реджина молчит. Ей надо обдумать, как начать диалог, и что именно она хочет донести. Нет, дело не в страхе, что Зелена разболтает или как-то сыграет на их чувствах. Тут что-то другое, но она пока никак не может это сформулировать. Она стоит у стены, пустым взглядом пялится в спину копошащейся сестры и растерянно думает, что надо купить салфетки, потому что, кажется, эти последние, а еще что Фиби гораздо более спокойный ребенок, чем можно было ожидать, но не о том, о чем собиралась. — Тебя в этом что-то смущает? — наконец спрашивает Реджина. — В твоем яблочном пюре? — Нет, — она не чувствует ни раздражения от нелепого поддразнивающего вопроса, ни желания улыбнуться в ответ на шутку, — в нас с Эммой. — Это не мое дело, не так ли? — ворчит Зелена, но тут же не удерживается от вопроса: — И давно вы встречаетесь? — Это действительно не твое дело, — парирует Реджина, и тоже противореча себе отвечает, — пару недель, видимо. — Видимо? — веселится Зелена. Реджина вздыхает. — Понятно, вечный режим «все сложно». И что, никто не знает? — Нет. — И Генри? — И Генри. Его тут уже не было, когда мы… когда вроде как начали… или нет… — И что, ты теперь боишься, что я растреплю ваш великий секрет? — фыркает Зелена. — Мне некому особо, если ты не заметила. — Да нет, — морщится Реджина, — ты просто вроде как моя сестра. Налей в банку воду, там пюре прилипло уже, посудомойка не справится. И мне интересно, что ты скажешь. — Тебе интересно, что я скажу? — Напомни мне купить салфеток. И Фиби сейчас упадет, куда ты смотришь? — На тебя. Ты сказала, что тебе интересно, что я скажу! Хватит думать о салфетках, в ящике еще две пачки. Это с каких это пор? — Как две пачки? — недоверчиво переспрашивает Реджина. — Черт! У меня голова кругом. От всего. — Это я заметила. Они замолчали и вдруг резко расхохотались. Фиби удивленно завертела головой. — Банки, салфетки? Ты примеряешь роль чьей-то девушки или бабушки? — Отстань! Она, может, и хотела бы рассказать, что уже привыкла жить на фоне своих насильно затушенных чувств, но когда Эмма после дурацкой поездки на мотоцикле обняла ее и прошептала что-то про любовь, все прорвалось наружу. Что с того самого дня она думает об Эмме, об Эмме и снова об Эмме, и никак не может переключиться. О случайностях и неслучайностях, о том, как реагировать и как не реагировать, о том, что можно и что нельзя, но это все — тоже об Эмме и только о ней. Она, может, и хотела бы рассказать, но сестру она знает сколько, пару лет? В ее голове так и не уложилась вся эта ситуация с Робином, Фиби и местью, он все еще иногда вздрагивает, когда понимает, что в доме кто-то есть, тогда как Генри в нем быть не может. Ей все еще нужно время. Как и с Эммой. Та больше не повторяет те слова, и все время смотрит чуть настороженно, словно ждет, что Реджина вот-вот передумает и скажет, что все это неважно. Не верит. Реджина и сама не верит, но не она первая призналась. — Детектив твой уехал? — меняет тему Реджина, почему-то чувствуя, что все, что она хотела узнать от Зелены по поводу сцены в прихожей, она уже узнала. — Ага, — ворчит та, — между прочим, предлагал перебраться в Бостон и намекал на последующее за этим развитие отношений. Я сказала, что падчерица моей сестры запрещает мне выезд из королевства, так как я только-только вышла по УДО за хорошее поведение после того, как сделала попытку выкрасть ее сына, названного в честь мужика ее дочери, к смерти которого я тоже косвенно причастна, но, кажется, он меня не понял.