Немного из жизни

— Нам нужно будет рассказать обо всем Генри, — говорит Реджина как бы между делом, ставя на стол аккуратно нарезанный пирог. На часах десять вечера, и Эмма сидит у нее на кухне, наслаждаясь неожиданно уютным вечером. Спит Фиби, устав показывать характер, спит Зелена, умаявшись ее укладывать целый час, а Реджина разливает чай по чашкам. Так тихо и спокойно, не гундит телевизор, который Эмма всегда включает у себя, чтобы не сидеть в пустоте, никто не воркует под ухом, как это делают ее родители, когда она торчит у них, не орут ничьи дети. Эмма закрывает глаза, и наслаждается спокойствием и мягким светом лампы. И тут резко распахивает их, когда до нее доходят слова Реджины. — Рассказать Генри? — Да. О нас. Это… внезапно. Они могли чуть ли не каждый день приходить друг к другу в гости, уже не выдумывая предлогов. Могли носить друг другу кофе и обеды. А на третьем писке смсок, пришедших за ту минуту, что Эмма пыталась сделать заказ, Руби начала допытываться, кого она там себе нашла, раз никак не может отлипнуть от переписки. Они, наконец, могли целоваться вечерами напролет. Но «рассказать Генри» — это куда серьезнее, черт возьми. Это что-то… реальное. Настоящее. Надолго. — Как ты думаешь, как он отнесется? — Реджина отводит взгляд, и царственно присаживается на край стула, но все равно видно, как она нервничает. Как он отреагирует? Сын двух матерей, узнав, что его матери встречаются? Могла ли ситуация быть более странной? Эмма не может вспомнить, чтобы Генри как-то смущало, что мамы у него две, но также не может припомнить, чтобы он высказывал какие-то идеи или намеки насчет них. Так что… — Я думаю он прифигеет, — хихикает Эмма, но замолкает, поймав укоризненный взгляд, — но он взрослый уже и понимает, что как ни крути, он отдельно, а мы отдельно. Это не тот ответ, что хотела получить Реджина, но Эмма не хочет его изменять. Ее попросили сказать, что она думает, и она сказала. Так что она выдерживает тяжелый взгляд, и Реджина отворачивается первой, утыкаясь в чашку с чаем. — Что там с Шоном? — спрашивает она как ни в чем не бывало, и Эмма не рискует пока возвращаться к теме их отношений. Обсуждение городских неприятностей всегда давалось им легче. Впрочем, Генри возвращается через неделю, и вот тогда хочешь-не хочешь придется делать следующий шаг. — Посадят точно, — вздыхает Эмма, — нашел у кого драгоценности тырить, конечно. У прокурора! Балбес парень. И принц. Не тот он человек, чтоб всю жизнь батрачить на заводе, увы. Удивительно, что он так долго продержался-то. Думаю, ждал, что отец размякнет и восстановит доступ к золотой кормушке, а тот пошел на принципы. И, видимо, на самом деле любил свою Золушку. Да только все равно не справился. — А что Эшли? — Злится. Будет подавать на развод. Ей работать не привыкать, она не понимает, что такого-то в этом. Так что, может, в ваших сказках и оставались навеки счастливы принцы с бедными девчонками, а в нашем мире случился вот такой конфуз. — Пастух с принцессой живут вполне припеваючи, — фыркает Реджина, — хотя вот Кэтрин тоже на грани развода. Второго. Погоди, а как Шон вообще узнал о шкатулке? — От Эшли же и узнал. А та от горничной Спенсера, — Эмма морщится, вспоминая, как ту допрашивали, — она подружек каждый день водила втихомолку, и эти драгоценности не раз показывала, Эшли подтвердила. А Золушку дернул язык рассказать мужу. Не в упрек, а в мечтаниях. А тот понял, как понял. Украл. И даже сплавить не успел, потому что не знает, где и как. — Девочку их жалко, — задумчиво говорит Реджина, помешивая ложкой остывший чай. — Жалко. Но Шон просто дурак. — Ты сама сказала — он принц. — Кстати о королевских особах, — вспоминает Эмма, — отпусти ты Эдварда растить свои помидоры на его ферме. Не нравится ему в участке работать. — А я причем? — ощетинивается королева. — Пусть пишет увольнительную и катится. — При том, что ты королева. А он рыцарь до мозга костей, а то ты не знаешь. Ты ему, небось, так, и сказала: иди помогай принцессе следить за соблюдением моей воли. И он пошел. Сидит, фотки котят на работе смотрит, от звонка до звонка… — Котят? — Реджина не выдерживает и прыскает. — Боже, ты сломала все мое представление о нем. Но, черт возьми! Ты сказала, найти тебе пару помощников, я нашла, он согласился. А теперь все недовольны. Где мне тебе еще людей брать? Мистера Куртейна вызванивать? — А ты думаешь, он сам не вернется? Зелена его здорово зацепила. И он ее, видимо? — Не понимаю, что она в нем нашла? — раздраженно фыркнула Реджина. — Ты же рассказывала, что она что ни день приходила с цветами или конфетами, он научил ее кататься на велосипеде и он нравится Фиби, а это немаловажно. — Не бывает такого, чтобы за две недели влюбиться, да еще только потому, что тебе нравится ее ребенок! — Не бывает? — тихо переспрашивает Эмма, и Реджина ожидаемо вспыхивает, читая намек. — Это было совсем другое! Как ты можешь судить о том, в чем не имеешь ни малейшего понятия? Эмма замолкает. Ну что такое? Это больно бьет по самолюбию на самом деле, ведь она прямо здесь и сейчас, а Реджина так болезненно реагирует на воспоминания о бывшем. Может, она так и любит его. Хотя Эмма и не верит в это. Но почему все так? Может, с Эммой ей просто проще сейчас. Она ничего не требует и не будет, с ней не надо ни о чем разбираться, потому что она и не просит ни разборов, ни ответов. — Я и не сужу. Я вообще ничего не говорила, если ты не заметила. От уюта кухни не осталось и следа. Комната словно меняется по настроению хозяйки, и вот уже острый электрический свет не успокаивает, а прогоняет Эмму. — Я не понимаю, почему ты так реагируешь, — решается Эмма идти напролом, — он сделал ребенка другой женщине, а ты готова оправдывать его, хотя я даже ничего не сказала. Если ты его любила и все еще любишь, тогда понятно. Но я тогда тебе зачем? Реджина молчит и сверлит ее недобрым взглядом. Эмма разводит руками. — Остановимся на этом, если ты чувствуешь, что он важнее, что бы не случилось. Остановимся, я буду играть хорошую подругу и ничего не напомню. Честно. Но я не хочу быть заменой. — Нет. — Нет? — Он мне не важнее тебя. И ты это прекрасно знаешь, иначе не ставила бы тут ультиматумы. Да почему ж все так тяжело-то, а? — Реджина. — Уж извини, что я не могу выбросить из головы человека, который предназначался мне в качестве родственной души! И отца моей племянницы — какая ирония. Возможно, это потому, что моя сестра с ребенком живут у меня под боком. — Никто не заставлял тебя корчить героиню и разрешать им жить у себя, — не выдерживает Эмма, и тут же прикусывает язык. Дурацкая привычка противоречить и держаться только за свое мнение, такая ненужная в ранний период отношений. — Да я уже давно поняла, что все мои хорошие поступки возвращаются мне вдвойне — но с противоположным знаком. Но я пытаюсь что-то с собой сделать! Простить сестру, принять тот факт, что с моей родственной душой отношения не задались, окончательно переболеть всем, что связано с Белоснежкой. Я пытаюсь, и ради кого ты думаешь, я пытаюсь? Ради Генри, это разумеется, и ради тебя. Я хочу быть достойной вас! — голос Реджины начинает дрожать, и Эмма, шумно подвинув свой стул к ее, обнимает ее, не вставая. — Пусти меня, — ворчит она, но не двигается, и что-то в ее тоне подсказывает Эмме, что она на самом деле этого не хочет. — Ты можешь мне не верить, но мне тоже непросто, — смеется Эмма ей на ухо, — я сумела смириться с тем, что я мать, но, знаешь, мне оказалось труднее смириться с родителями. Это так странно, быть самой по себе двадцать восемь лет, и вдруг раз, ты чья-то. Они от тебя чего-то ждут. А вокруг магия, в которую я не верила и в пять лет, злодеи из книжек и ты. Но мы ведь сможем все это пройти, если будем вместе? — Это вопрос? Откуда мне знать? — Эмма слышит, что Реджина улыбается, и с плеч падает гора. — Тогда это утверждение. — Эмма, — Реджина мягко отталкивает ее от себя, чтобы заглянуть в глаза, — прости, я… Раздуваю из мухи слона. — Если что, я не собиралась ставить никакие ультиматумы, я просто ревную, — ворчит в ответ Эмма. — Черт, мы не успели начать встречаться, а уже поссорились и помирились. — Мы не успели начать встречаться? — Э… Я не знаю, а когда была точка отсчета? — Ты останешься сегодня? — игнорирует ее вопрос Реджина. — Конечно, если ты тоже этого хочешь.

***

Генри возвращается, и сразу считывает по лицу своих мам, что произошло что-то из ряда вон выходящее. — Мам? Мам? Тут что-то произошло без меня? — прищуривается он, когда первая радость встречи, наконец, улеглась, и они втроем уселись за столом. Реджина переглядывается с Эммой, тяжело вздыхая, и пытаясь снов составить в голове необходимый монолог. — Да ничего такого, парень. Поймали принца-воришку, я рассказывала по телефону, Зелена втюрилась в приезжего детектива, а я начала встречаться с твоей матерью. Реджина, кажется, на себе ощущает выражение: «глаза полезли на лоб», потому что именно такой становится ее первая реакция на Эммины слова. Она застывает с вилкой в руке и пялится на свою… кого, девушку? Какой кошмар, широко раскрытыми глазами, мгновенно растерявшись. — Ммм… Э, что? — Генри тоже не доносит вилку до рта, но смотрит с весельем и недоверием. — Что слышал. У тебя есть время переварить еду на своей тарелке и эту информацию, не спеши. Генри, не сводя с Эммы взгляда, кладет в рот кусочек мяса, задумчиво жует, а Реджина наконец начинает приходить в себя, и замечает, что глаза у Эммы просто шальные, и, очевидно, она сама не очень-то такого от себя ожидала. — Я не понял, — активно, но безрезультатно соображает Генри. — Все ты понял. — Это шутка, что ли? — Это не шутка. — Ничего не понял. — Повторяешься. — Так, хватит, — прерывает Реджина глупый диалог. — Ну ты, конечно… Деликатная, Эмма. — Вы начали встречаться! — вдруг орет Генри. — Очуметь! Как там тогда сказала Эмма? «Я думаю он прифигеет»? — Генри, — тихо зовет Реджина, еще точно не зная, как будет оправдываться. В восклицании ей чудится злость и тотальное непонимание, и на самом деле, сейчас она готова импульсивно предать Эмму ради сына и заявить, что все это глупые шутки, недостойные внимания. Она не знает, как будет после смотреть ей в глаза, учитывая, что сама же и настояла ранее на том, чтобы рассказать все Генри и обсудить любую его реакцию, не делая поспешных решений. К счастью, Генри слишком взбудоражен, чтобы заметить что-либо. Он вскакивает со стула и начинает хохотать, размахивая руками: — Не, ну вы представляете, сколько раз мне новым знакомым приходилось объяснять, что да, у меня две матери, нет, вы не женаты друг на друге, нет, вы даже не состояли в отношениях, и потом вот эту всю историю с усыновлением? Приходилось выставлять себя дураком, рассказывая, как я нашел одну мать, считая другую Злой Королевой. Я знаю, что я балбес, но для людей из немагического мира это еще тупее звучит. Насколько все могло бы быть проще, если б я знал, что вы уже встречаетесь! Я мог все это не говорить, мне ж все равно не верили! Аррргх, — он выскакивает из кухни, но тут же залетает обратно, — а давно? — Что давно? — пришибленно спрашивает Реджина. — Встречаетесь-то давно? — Да где-то… пару недель? — кажется, пару недель назад, она говорила то же самое. — Не ну сколько раз я… А, не важно. Эмма ни с того ни с сего опрокидывает бокал с сидром, видимо, при попытке донести его до рта, мокрое пятно растекается по скатерти и ее джинсам, и Реджина приходит в себя. Она охает, ворчит что-то обыденное, достает салфетки, и приказным тоном велит Эмме идти замочить джинсы и переодеться во что-нибудь ее. — Ты сегодня, выходит, останешься? — радуется Генри. — Ну, вы ж не съехались еще, полагаю? Эмма только вздыхает в ответ. Весь оставшийся вечер она удивительно молчалива, даже когда продувает Генри в игру. Тот ворчит что-то про утерянные навыки и уходит наверх, а Эмм остается сидеть на ковре, поджав под себя ноги в штанах Реджины, и ковырять кнопку на приставке. Хозяйка дома сверлит ее затылок, стоя чуть в отдалении, пока она наконец не заговаривает: — Ну, я совершенно не умею преподносить важную информацию. — Так, — кивает Реджина. — Мне стоит извиниться за то, как я начала этот сложный разговор? — А ты как считаешь? — А я не считаю себя виновной. Мне кажется, иногда сложное надо преподносить просто. Сквозь призму шутки. — Сквозь призму шутки? — Нет, я не считаю наши отношения смешными, если ты на это намекаешь. Но если я своими словами заставила тебя провести несколько неприятных минут — прости. — Ладно, — Реджина вдруг чувствует острую потребность в прикосновениях, ей, признаться, всегда их не хватало. Она садится рядом с Эммой, берет ее ладони в свои. Та смотрит настороженно, как дворняга, которую люди зачем-то подозвали к себе, и сейчас не то приласкают, не то пнут. Это задевает. Реджине хочется, чтобы Эмма доверилась ей, и она не находит ничего лучше, чем сказать: — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — незамедлительно отвечает Эмма, и только потом выражение ее лица сменяется на радостное удивление.

***

Эмма просыпается среди ночи и никак не может осознать, где она и что произошло за последнее время. Проходит добрых полминуты, прежде чем она понимает, что рядом спит Реджина. Она садится и протирает глаза. Надо же, это на самом деле происходит. — Ты чего? — спрашивает Реджина, и глаза у нее совершенно не сонные. — Проснулась с какой-то путаницей в голове, — рассеянно отвечает Эмма. Так. Вчера на новую должность таки официально вступил теперь-не-детектив, а помощник шерифа Куртейн. Оказалось, он давно хотел сменить шумный город на что-то более спокойное. Эмма его предупредила, что если он тут сойдет с ума, то это бывает. В конце концов, не ходить же за ним по пятам, разглядывая, нет ли на улицах ничего сверхъестественного сегодня. Зелена обещалась в случае чего разобраться с ним сама. Вчера она отработала рабочий день с новым помощником, прогнала банду малышни из сада некой достопочтенной дамы, съездила на вызов к семье крестьян, где ссора закончилась рукоприкладством, отвезла рыдающую женщину к родственникам, передав возможность запихать ее мужа за решетку своему новому помощнику, позаполняла макулатуру и, с окончанием рабочего дня, пешком пошла к Реджине. Или все-таки уже «домой»? Вот такое было вчера. Эмма никак не может понять, что же гложет ее в глубине души. — А ты сама чего не спишь? — Думаю, — суховато отвечает Реджина — когда ты последний раз в своей квартире ночевала? — Где-то неделю назад, — вспоминает Эмма, — нет, уже полторы. Я… Мне стоит делать это чаще? — Нет, я не об этом. Просто ты заходишь туда только что-то взять. Там пыльно. — Тебя это смущает? — И там уже наверняка заметно, что никто не живет. К тебе родители не заглядывают? — Последнее время только я к ним, — отвечает Эмма. — Так вот что тебя волнует. — А тебя нет? — И меня. О них знает Зелена. И Генри. И, кажется, Голд, больно хитрые у него глаза. А еще Реджинины соседи наверняка не могли пропустить, что Эммин жук околачивается по ночам рядом с домом мэра. И Куртейн, детектив он или где. Ее бывший помощник, Эдвард, кажется, тоже догадывался. Но догадывалась и Сара Дресс, вот уж у кого мозгов не много. А ее родители, ну… Они просто не думают о такой возможности, вот и все. — Я не готова им рассказать, — тяжело произносит Эмма и отводит взгляд. Это как рассказать о том, что порвала новое платье, когда болталась с друзьями со двора по городу, а родители тебя искали. Или что провалила самый важный экзамен, а родители уже купили подарок в честь его сдачи. Наверное. Эмма не знает наверняка, в ее жизни не было этих ситуаций и им подобных. Не было. Она не знает, как признаться родителям, что она иногда не делает того, что от нее ждут, потому что не может и не хочет. Что она не идеальна. — Надо там прибраться тогда, — говорит Реджина, поворачиваясь на другой бок, — Раз ты собираешься снимать эту квартиру и дальше. — Считаешь, я малодушная? — спрашивает Эмма, укладываясь рядом. — Ничего я не считаю. Спи. — Я не хочу спать, — Эмма привычно начинает вырисовывать пальцем зигзаги на спине, — давай поговорим о чем-нибудь. — Я не хочу говорить. — А слушать? — Реджина молчит, и Эмма воспринимает это как согласие. — Я начала снова задумываться об этом своем «даре» знаешь. Люди не умеют стопроцентно отделять правду от лжи. В детском и подростковом возрасте я об этом не задумывалась, мне казалось, живи все так же, как я, все бы умели. Но так, чтобы вообще безошибочно, чтобы просто знать — правда или нет, без внимательной слежки за языком тела, интонациями — так не могли даже в моем окружении, где правильно соврать и верно распознать ложь было делом выживания. Когда я уже сама стала отлавливать преступников, то начала интересоваться этим всем. Но полиграфы не дают точных результатов и объявлены лженаукой. Пол Экман тоже ничерта не прав. И тогда я начала называть это «даром». — К чему ты это все? — Ну… Получается, это какая-то магическая штука, разве нет? Но эта моя способность здорово барахлит последнее время. Если магия — это эмоциональное состояние, то выходит, это я барахлю. Почему я барахлю? — Потому что сидишь и занимаешься самокопанием по ночам, вместо того, чтобы спать? — Нет, хотя идея хорошая. Еще варианты? — Возможно, — глухо говорит Реджина, — ты полюбила не того человека. — Нет, — Эмма сжимает ее плечо и ласково скользит дальше по руке, — это связано не с тобой. Это как-то связано с моими родителями. И мне надо с ними поговорить… Но я не могу все еще. Реджина поворачивается к ней лицом: — Ты ведь не захочешь, чтобы я пошла на этот разговор с тобой. — Нет. Дело тут не только в наших отношениях, понимаешь? Я должна поговорить обо всем сразу. Но я даже толком не могу объяснить, что это за «все» такое. И еще мне почему-то страшно. Но надо. Может, через… — Не ставь себе сроков. Не надо превращать разговор с родителями в сдачу экзамена. Поговоришь, когда будешь готова. — Когда буду готова, — крутит на языке Эмма. — А я буду? — Однажды.