Класс D-2: Коллекционный

Стены подземной темницы были ровными, цвета мокрого асфальта, что выводило его из себя. Филип Кастеро ненавидел этот цвет. Он напоминал ему о погибшем несколько лет назад брате. Он лежал на мокром асфальте, такой беспомощный, спокойный. Жизнь покинула его сразу же. Директор иногда задумывался о том, что, раз уж ему не удалось его воскресить, он рад, что его брат умер быстро и почти безболезненно. Думать о том, что случилось с ним уже после смерти, он не желал, потому что это ранило его. Филип не жалел ни о чем. Если бы ему дали второй шанс, он бы заново собрал целый бункер уже медленно остывающих тел юных Посвященных. Такова цена. И пусть для одного человека десятки душ — на первый взгляд, слишком много. Нет. Потому что это была жизнь его брата-близнеца — части его собственной души. Но у него не получилось. Все из-за них. Второй сын Дигнита был слишком проблемным, но весь план сорвала девчонка Ноэлли. Он сам был удивлен своим мыслям, но он не винил ее. Сам был виноват в том, что не заметил ничего. Филип усмехнулся. Тимория Грекойя знала все с самого начала. Эта хитрая лисица должна была уже доложить о появлении такой Посвященной в Орден. Впрочем, он не сомневался, что глава этого паршивого Ордена уже давно все знает. Сколько бы она не старалась, ей не скрыть эту девочку от их глаз. Они заклюют их. Не то, чтобы ему было жаль, но… лучше Отступники и… Его мысль оборвалась, когда дверь его сырой, темной камеры открылась. Тусклый свет от лампы, висящей под потолком прямо над кроватью, слепил глаза, и он раздраженно прикрыл лицо ладонью, прищурившись и пытаясь разглядеть неожиданного гостя. Им оказался его надзиратель — крупный, высокий мужчина в строгой темной форме. На груди виднелся вышитый герб Ордена. Бывший директор расплылся в хищной ухмылке, почти игриво спросив беспристрастно наблюдающего за ним мужчину: — Зачем пожаловали, господин Юзе? Эрик Юзе холодно проговорил, подходя ближе к кровати у стене, где сидел бывший директор академии Посвященных Третьего Подразделения: — С тобой хотят встретиться. Кастеро вскинул брови, сразу же взбодрившись. Кто же захотел встретиться с ним? Прошло не больше месяца с момента его ареста. В глазах директора вспыхнула искра, впрочем, она быстро погасла. Он знал ответ. И понимал, зачем пришел неожиданный гость. Лениво протянув руки, мужчина довольно резко сказал: — Быстрее, — и позволил грубым рукам надзирателя одеть на его запястья тяжелые наручники, блокирующие его способность. — Аккуратнее, — прошипел он, когда замок прищемил кусочек кожи, и раздраженно посмотрел на Эрика, но тот даже не дрогнул. Сильнее надавив на наручники, словно специально принося боль заключенному, он резко дернул его вверх, заставляя подняться с кровати, и подтолкнул к выходу из душной, маленькой камеры. Темницы Первого подразделения были самыми надежными в Ордене — здесь держали только самых опасных преступников и предателей Ордена (до их казни, разумеется). Что за старомодные методы! Выйдя из камеры и заметив еще двух охранников, бывший директор терпеливо дождался, пока Эрик закроет дверь камеры, а после его повели по длинному коридору. Стены были отделаны металлом, на потолке все те же тусклые лампы, белый свет которых невероятно раздражал. Место было отвратное, но именно здесь должны находиться такие преступники, как он. Мужчина это понимал, но жаловаться ему никто не мог запретить. Несколько длинных широких коридоров они прошли в полном молчании. Филип находился в предвкушении. Этот месяц был невероятно скучным, полным пустых раздумий и допросов, и вдруг случилось что-то интересное. Он не сказал им ни одного важного слова, только бессмысленные ехидные подколы. Он лучше даст им себя убить или сделает это сам, чем раскроет все карты. Эти сволочи ничего не получат. Эрик свернул с главного холла направо, и Филип заметил уже знакомую железную дверь. Когда его приходили допрашивать, чаще всего это происходило именно в этой комнате. Поставив заключенного лицом к стене, Эрик, не сводя взгляда с довольно ухмыляющегося мужчины, нащупал ключи, висящие у него на поясе, безошибочно нашел нужный и быстро открыл дверь. Буквально втолкнув его внутрь, Эрик остался в коридоре. Оставлять их наедине было немного страшно, учитывая, кем являлся гость. Но, как ему и было приказано, он остался за дверью. Звукоизоляция в допросной была идеальной, поэтому он не слышал ни одного звука, даже в полной тишине коридора. Филип прошел к длинному белому столу, над которым висела лампа, и вальяжно присел на стул, со снисходительной улыбкой смотря на стоящую к нему спиной высокую, статную женщину с красными, блестящими волосами. Черное строгое платье выгодно подчеркивало ее совершенную фигуру, и Филип хмыкнул. Никогда он не отрицал ее привлекательности. Если бы только… Если бы. — Не боишься, что я нападу на тебя со спины, Тимория? — мужчина дернул бровями, а после театрально цокнул языком, добавив: — Ты так неосмотрительна, дорогая. Она слегка повернула голову, но на него даже не посмотрела. — Способности у тебя сейчас нет, в отличие от меня. Не думаю, что ты сможешь принести мне вред, даже если захочешь, Филип. Мужчина несколько долгих секунд внимательно рассматривал ее, а после резко вскочил, оперевшись закованными в наручники руками о стол. Тимория в ту же секунду развернулась к нему и повторила его жест, бесстрашно смотря в глаза бывшего директора. — Мне всегда нравился твой бурный нрав, — усмехнулся Филип и вернулся на стул. Быстро посмотрел на стены и в углы, но камер наблюдения не заметил, хоть раньше они и висели здесь. Видимо, Тимория позаботилась. — Я рад, что ты решила меня навестить, пусть и не из-за того, что я тебе нравлюсь. Волнуешься? Тимория нахмурилась. — О чем ты? — За нее. Ноэлли. Бедная девочка, обманутая всеми. Даже собственным деканом. Как тебе живется с твоим чувством вины? А, Тимория? Так искусно притворялась, что не знаешь, что с ней не так. Грекойя сжала зубы, но сдержала порыв гневно закричать и заткнуть ему рот. — Это для ее безопасности. Филип закатил глаза, постукивая пальцами по холодному столу. — И что ты получила? Думаешь, сможешь уберечь ее от Ордена? Сейчас, может быть, тебе удастся на время спрятать ее от их взора. А что потом? Женщина выдохнула, прикрывая глаза и пытаясь сохранить хладнокровие. Последние недели были напряженными, она постоянно думала о случившемся. Ее худшие опасения подтвердились, когда Кантарина открыла в себе силу огня. Это уже не остановить. Филип подался вперед, его серьезный взгляд скользнул по лицу Тимории. Она этого даже не осознавала, но на ее лице было страдальческое выражение, и — да черт возьми! — она была в этот момент невероятно привлекательной. — Мы знакомы уже много лет, Тимория. Я хорошо тебя знаю. Но какой бы невероятной женщиной ты не была, у тебя не получится постоянно хранить этот секрет. — Скажи мне только одно, — тихо попросила она, поднимая на него отчаянный взгляд. — Ты рассказал о ней? Бывший директор молчал. — Ты же знаешь ответ, — спустя несколько мучительно долгих для Тимории минут, сказал он. — Эти сволочи должны сдохнуть. И мне плевать, чьи руки окрасятся их кровью. Я не рассказал им, — едва с ее губ слетел облегченный вздох, как Филип добавил: — И если ты хочешь спасти ее, отдай ее Отступникам. Глаза Тимории распахнулись. Она непонимающе посмотрела на него. — Что? Ни за что! — Да, — спокойным и твердым тоном сказал директор. — Уверен, именно они виноваты в том, что ее имя стерли. Кто-то внутри их круга знает о ней. Лучше она попадет в их руки, чем к этим ублюдкам. Ты и сама это знаешь. Тимория знала: его главное желание — уничтожить Орден. Да, она сама была не в восторге от всего происходящего внутри. Несколько лет назад они оба были «верхушкой ордена». Мало кто знал, что Тимория Грекойя и Альберт Кастеро (в действительности же Филип Кастеро) были приближенными Главы Ордена Посвященных. Они участвовали в страшных экспериментах без зазрения совести. Их не охватывало чувство вины при виде страдающих людей. Спустя годы она поняла, что ненавидит себя за это безразличие. Если бы они не были так полезны ордену, то их убили бы на месте после совершенной в один роковой вечер ошибки. Их понизили, и они отбывали свое наказание в этой академии. Они были ценным оружием и верными последователями — верно, так думал Глава, поэтому и помиловал их после долгих раздумий. Но они знали: одна ошибка — и их головы полетят с плеч. Их воспоминания заблокировали, но они все еще помнят об ужасных экспериментах. Они просто знают, что это было, и что будет с ними, однако, все остальное — просто урывки, какие-то незначительные детали, которые, все же, позволили Тимории слегка приоткрыть завесу тайны и понять, что из себя представляет ее подопечная. Филип уже знал — не сносить ему головы после совершенного, но ему было плевать. Главное — уничтожить Орден. И все же, для Тимории такого конца он не хотел. — Просто сделай это и затаись, — он коснулся пальцами переносицы, устало вздыхая. Наручники тихо звякнули, когда он положил руки обратно на стол. — У тебя впереди долгая жизнь. Если окажется, что ты все это время скрывала ее, тебя убьют. — Тебе не должно быть дела до этого, — огрызнулась она. Филип напряженно пожал плечами. — Мне и нет дела, — успешно солгал он. — Но ты умна, Тимория, и я не хочу, чтобы ты добровольно пошла на это и совершила такую чудовищную ошибку. Последуй моему совету. Тень легла на ее лицо. — Я не могу. Ты не помнишь, да? В то время, когда мы были там… Там было только безразличие. Даже отголоска чувства вины… Его нет. И я не могу принять это. Кантарина ничего не сделала, она не заслужила такого. Филип вдруг услышал полный жалости, смутно знакомый мужской голос. «Они не заслужили такого». А в ответ холодное и равнодушное: «Это их судьба. Они ничего не стоят». Он не мог сказать этого ей. Потому что на нее это слово действовало иначе. Судьба для нее — это безнадежность, то, что нельзя исправить. Но, с другой стороны, может быть, это убережет ее? Она перестанет бороться за нее. — Такова судьба, — подчеркнуто-холодно проговорил он, наблюдая за ней из-под прикрытых век. На ее глаза навернулись злые слезы, она сжала кулаки так, что ногти впились в кожу ладони. — Это жестоко. Если их судьба — страдать, то моя — попытаться помочь. И умереть. Лучше умереть так, чем ненавидя себя за бездействие. Прощай, Филип. Громко цокая каблуками, она обошла стол и подошла к двери. Приподняв руку, она уже собиралась постучать, но помедлила. Закусив губу, она резко развернулась, быстро подошла к нему и обняла его за плечи. Ее аккуратные, изящные пальцы вцепились в грубую ткань его формы. Губы подрагивали, она едва сдерживала слезы. — Я не прощу тебя за это. Эгоист. Ты просто бросаешь меня. Как мне жить, зная, что с тобой сделают? Скажи мне: как? Его губы изогнулись в грустной улыбке, и в его голосе больше не слышалась насмешка. Аромат ее духов навевал воспоминания. — Не стоило тебе приближаться ко мне так близко. Кто знает, на что я способен? Она мотнула головой, крепче сжимая руки. — Я уверена в тебе. Ты не причинишь мне вреда. — В этом твоя ошибка, Тимория, — он приподнял руки, касаясь ее ладоней, и неожиданно погладил мягкую кожу грубыми, длинными пальцами. — Не доверяй никому. Никогда. Это мое последнее слово. Он приподнял левую руку женщины, в странном порыве прижался к ней губами. Улыбнулся. Приятно. Самое лучшее ощущение перед смертью. Брови Тимории изогнулись, а по щекам все же побежали предательские слезы. — Прощай, Филип, — снова повторила она, выпрямившись, но на этот раз ее голос дрожал, будто бы ее сковал холод. Так и было. Ее сердце сковал ужасающий холод, который нес за собой только боль и скорбь. Не смотря на него, она подошла к двери и решительно постучала. Дверь почти сразу же открылась, и она выскользнула в коридор, даже не обернувшись. Потому что знала — если сделает это, не сможет отпустить его. Его судьба — быть убитым из-за двух ошибок. Если бы она только была всегда рядом, если бы знала… И снова это «если». Все всегда думают о том, что было бы, «если бы». Может быть, это насмешка судьбы? Нет иного пути, нет «если». Есть только наш выбор, то, что мы совершили. И нет смысла оглядываться назад и гадать. Если бы.