Клубника

      Твоя любовь со вкусом клубники только летом. Зимой же твоя дружба — это привкус химозной клубники из быстрорастворимых каш, которые ты приносишь в кровать. Я, только что выпутавшийся из мягких лап сна, вылезаю из кроватных аулов, протираю глаза. Ты, с мокрой головой, сидишь чуть поодаль кровати. Вымытый, чистый, заправляешь мокрую прядку за ухо. Я гляжу на тебя заспанным, влюблённым взглядом, но постепенно взгляд перемещается к плошкам с кашей. Ты берёшь их, подъезжаешь, пересаживаешься на кровать. Отдаёшь мне пластиковую красную миску. Плошка горячая, красный пластик нагрелся не слабо, а внутри — порошок, перемешанный с кипятком. Вязкая масса бежевого оттенка с яркими крапинками. Ты пересаживаешься на кровать, укрываешься одеялом, прижимаешься ко мне. Ты, чистый и влажный, и я, грязный и затхлый, сидим бок о бок. По комнате разносится шлейф едкого ягодного аромата. Стая спит, тихо посапывает. Только Македонский суетится, протирает места, которые, благодаря ему, пыль в жизни не видели. Македонский, заметив нас, ложится в кровать. Чувство такта у него развито блестяще. Гляжу на него и не могу нарадоваться, что в этот ранний зимний час нам никто не помешает, хотя мешать пока нечему. Перевожу взгляд на тебя, параллельно поглощая первую ложку каши. Водная, немного липкая, вязкая субстанция. На языке хрустят имитации ягодок, скулы сводит от химозного привкуса. Ты тёплый, уплетаешь кашу, глядя в миску. От всего веет гадкой отдушиной Наружности, где ты только успел набрать столько съедобных и не очень вещиц. Как в воду глядел, что мне понравятся подобные утренние посиделки. В четвёртой тишина — необычное явление. Я не кричу, не пою, не хочу будить состайников и ломать хрупкое, почти невесомое, утро. Хочу сидеть так с тобой дольше и дольше, прижимаясь к выстиранной пижаме, вдыхая запах влажных волос. Комната холодная, хотя корпус батарей раскалён до предела. Македонский дёргается во сне, ты успокаиваешь его взглядом. Сейчас помощь нам не к чему. Гляжу на окно. Утро тёмное, как и подобает холодному зимнему утру. Я облизываю ложку. Ты, улыбаясь, глядишь на меня. Задумчивым взглядом. Зимой в нём не нет влюбленности, только умиление с физиономии друга.       Но вот пришло жаркое лето. Батареи отключили, от старых оконных рам отодрали малярный скотч, распахнули окна. Твоя любовь со вкусом настоящей клубники. С зелёными боками, но красной верхушкой, или наоборот — с красными боками, но зелёной верхушкой. Ты будишь меня, поднимаешь одеяло, пропускаешь в мою пещерку непрошенные лучи света. Я невольно поднимаю веки, моргаю, и слезаю с подушек, видя у тебя в руках огромную плошку с клубникой. Я задаюсь вопросом, откуда она. Неужели Слепой, или даже ты, прошли чуть дальше мха, высокой травы и нашли её? Похоже на выдумку, но кто сказал, что в мокроватом, мшистом Лесу не может расти клубника? Некоторые ягоды полностью зелёные, жёсткие, хрустят на зубах. Но большинство — мягкие, сочные, даже близко не напоминают ту отдушину в растворимых кашах. Я оглядываю комнату, постепенно поглощая ягоды. Спящих мало, не спящие куда-то запропастились. Нет Слепого, Горбача, Сфинкса, сначала думаю, что Курильщика тоже, но обнаруживаю его голову среди одеял и подушек. Беднягу завалило, но я слишком занят, чтобы разгрести завалы. Кладу в рот по две крупных ягоды, давлюсь ими, пачкаюсь, но складываю в рот ещё. Ты улыбаешься, глядя на клубничную окантовку вокруг моего рта. Я облизываю губы, протираю их тыльной стороной ладони, но только размазываю. Ягоды не осталось, ты убираешь плошку на пол, глядишь мне в глаза.       Спокойно-любовный взгляд серых глаз привлекает, не даёт мне оторваться, манит к себе. Я кусаю губу, пододвигаюсь ближе. Я чувствую твоё дыхание на своей щеке, обжигающе-колючее, с привкусом арбузной жвачки. Когда ты только успел прожевать эту Наружную гадость? Ты касаешься моих губ, на секундное мгновенье, уносишься далеко, в те дебри, куда я не смогу пролезть. То ли внутрь Дома, царапая стопы о разбитый асфальт и оглядываясь в поисках забегаловки. Или же ты гуляешь в бесплотной оболочке, через старый паркет, сквозь толстые стены и мутноватые окна. Момент слишком хрупок, чтобы выдержать мой вопрос. Я знаю, что он останется без ответа, поэтому молчу. Или ты гуляешь там, где ветви деревьев переплетаются так плотно, что никаким солнечным лучам не добраться до земли. То ли пытаешься просочиться в мои глаза, разгадать, кто я такой. То ли ныряешь внутрь себя — непонятно, но любопытно. На губы осел привкус жвачки, отдаёт пыльной Наружностью. Но больше отдаёт тобой. Ты облизываешь губы, думаешь, витаешь где-то очень далеко. Мы глядим друг другу в глаза, не отстраняемся, хотя и не соприкасаемся губами. Я приближаюсь, касаюсь первым, ощущаю твою руку на голове. В зубы ударяется мокрый язык, вкус клубники перебивается жвачкой. Скрипит дверь, я отстраняюсь от твоих губ, но не от лица. Ты не убираешь руку. Мы слишком близко друг к другу, чтобы придумывать оправдания. Из душевой выходит Слепой с полотенцем на голове. Лужицы глаз подёргиваются, водит бледными зрачками, сначала ощупывает взглядом меня, следом тебя. Не глядит, слышит. Слышит, как мы дышим в унисон, как с моих губ выветривается аромат арбузной жвачки. Поднимает брови, удивляется. Ухмыляется и уходит, прикрыв дверь плотно, но бесшумно. Комната обволакивается сопением спящих, только мы с тобой не спим. Привкус клубники на твоих губах, и привкус жвачки на моих медленно выветривается. Я касаюсь твоих губ вновь и вновь, изредка покусывая, но не пересекая черту. Черта — бледная белёсая полоса, которую хрупкость момента не позволяет пересекать. Я отстраняюсь, моргаю, гляжу в твои глаза. Ты потираешь нос, глядишь на стену, будто жалеешь, что не можешь просочиться в неё. Сидишь и краснеешь, представляешь, как растворяешься в бетонной крошке, а щёки остаются бледными. Шмыгаешь носом, уезжаешь мыть посуду, хотя мог поднять Македонского. Тот скорее дремлет, чем спит. Раздаётся плеск воды, и через него, через несколько стен, я вижу, как ты смущаешься. Вижу, как краснеют твои уши, а ты барабанишь пальцами по раковине, и избегаешь взгляда в зеркало.       Ты подъезжаешь ко мне с тарелкой каши или клубники только когда понимаешь, что секунды начинают перетекать вяло, сонно. Ты чувствуешь хрупкость моментов, будишь меня без слов. Каждое такое утро — чистый хрусталь, немного пыльный от возраста. Коснёшься слишком резко — развалится, разнесётся громкий звук разбитого стекла. Ты касаешься моих губ, несмотря на тошнотворную клубнику. Потом момент рушится, все начинают просыпаться, а мне можно петь. Ночью повторить это легче, секунды бояться ночной тьмы. Или тебя, или не выспавшегося Курильщика, чёрт их знает. Текут они вяло, лениво, немного опасаясь чёрных веток деревьев или твоих испепелённых нервов. Момент обретает прочность, позволяет покусывать губы. Не долго, немного, но выдерживает. О хрустальных моментах не догадывается никто, все спят, убаюканы медлительностью и испугом секунд. Слепой не спит, да тот не видит, лишь бродит по грязному паркету и мху, прикасается к сухим ветвям деревьев и изрисованным стенам одновременно. Что ему до наших касаний, сплетённых рук, дыхания в унисон и засыпания на одной подушке. Слепой знает, но молчит, что деньки в этих стенах, возможность создавать хрупкие моменты, скоро подойдут к концу. А когда рассказывает об этом, я грустнею, ходя и догадываюсь об разговоре заранее. Решаю возвратить тебя, потом себя, покружиться в веренице времени и снова встретиться. Но нет. Ты разбил очередной хрупкий момент фразой «я ухожу». Благо, уже отодвинулся от моего лица, ибо время сломалось с хрустом, потекло слишком быстро, чтобы спать. Курильщик непонимающе глядит на нас, махает рукой, зарывается глубже в одеяла. Он просыпается от хруста сломавшихся секунд, но не слышит их. А ломаю их я, и хруст слышат многие. В том числе, и ты.       Я писал, что Прыгунов и Ходоков не существует, большими, красивыми буквами. Я был отравлен этими словами. Они — колючий яд, обжигающий горло, заставляющий кожу чесаться и вспоминать. О тебе, который ушёл. Возможно, ты ступал на мох, пачкал стопы в грязи, хотя касался пальцами пола. Возможно, ты летал бесплотной тенью по коридорам, впитывался в стены, просматривая закрашенные надписи и рисунки. Возможно, ты искал или ждал, но не собирался делиться этим со мной. Ты ушёл. Шлёпая по паркету, сминая мох и траву под ногами, тихо и неслышно, спокойно. Возможно, ты побежал куда-то далеко, где есть человек, которого ты, в бесплотном состоянии, выискивал в тёмных коридорах. Возможно, ты побежал по мокрому асфальту, в небольшое кафе. Бежал быстро, радовался, что можешь бежать и слышать, как стопы шлёпают об асфальт. А возможно так и шёл по мху, по траве. А я вернулся, в маленькую комнату с разрисованными стенами. Я кружился, кружился, мои уши всё росли и росли, возвращался вновь и вновь. Но тебя не встречал нигде. Ты стал тем немногим, что отличается. Пару раз я улавливал очертание бледного дракона, мелькавшего в конце коридора. Разворачивался, приглядывался, но след оставался лишь в памяти. Бледное пятнышко, замеченное уголком глаза. Я верю, что это был ты.