Все, что осталось

      «Последние несколько недель прошли как в тумане. Я не помню когда в последний раз ел, не помню когда в последний раз спал и когда последний раз выходил на улицу. Всеобщая окружающая меня ненависть перекинулась и на Какаши. Вчера он пришел домой взбешенный и расстроенный, ему не продали еды. Он по-прежнему ходит на задания, получает зарплату, но не может ее потратить, потому что попал в черный список деревни. Все из-за меня. Я хочу попросить его прощения, но мне стыдно, потому что я снова пьян. Я сижу на кухне, как бесполезная вещь и смотрю через открытую дверь, как мой сын уходит и приходит, чтобы снова уйти от меня. Мы не говорим, не прощаемся и не здороваемся. И у меня нет сил, чтоб бы поправить это. Я не могу подняться с дивана, не могу вернуть ощущение реальности, не могу взять себя в руки. Какаши перестал заходить ко мне на кухню. Он так зол в последнее время и обижен. Я виноват перед ним. Но как мне вытащить его из черного списка? Как заслужить прощения? Как смыть позор со своего имени? Есть только один способ, и я знаю его. Но мне не достает храбрости сделать это, и я продолжаю пить.       Сегодня в полдень к нам в гости зашла Рин, она принесла продукты. Какаши не хотел брать, он боялся, что заразит ее всеобщим отвращением, да и гордость мешала ему пойти на это, но девочка настояла на своем, а голод перебил гордыню, и Какаши сдался. Они несколько минут поговорили на крыльце, и она ушла. Сразу после ее визита Какаши первый раз за несколько недель зашел на кухню. На лице его отражалась ярость. Он с грохотом поставил на стол пакеты с едой, извлек оттуда бутылку саке и со всей силы швырнул ее в меня. Я был слишком пьян, чтобы увернуться, но и боли я не почувствовал, только увидел, как кровь капает на диван.       - Тебе передали, — холодно проговорил Какаши.       Я не помню тех чувств, что бушевали во мне в тот момент, я не понимал, что происходит. Но куда больше меня пугало то, что я не могу понять чувств своего сына. Он стоял и смотрел на меня, ожидая моей реакции, а я пытался понять, что, именно, он сейчас видит. Меня ли?       Не дождавшись ответа, Какаши развернулся и вышел из кухни, но уже через секунду вернулся и закричал так громко, что на мгновение я засомневался, что передо мной, действительно, стоит мой сын.       - Что ты делаешь?! — кричал он в ярости и недоумении. — Что ты творишь? Ты, вообще, понимаешь, что происходит?! Ты понимаешь, в каком мы сейчас положении? Скажи, почему я должен просить своих друзей заботиться о тебе? Почему я должен просить у них еды? Почему алкоголь ты достать можешь, а еды нет? Ты что сам не можешь позаботиться о себе? Ты же взрослый, черт возьми!!! Это ты должен о нас заботиться!!!       Какаши был прав, Какаши был так прав, но я растерялся. Я развалился, расклеился. Даже не знаю, как еще это можно назвать. Я, наверное, сошел с ума, потому что все, что я ему ответил это:       - Не ругайся, это не хорошо.       Ярость и отчаяние еще сильнее выразились на лице Какаши, из глаз вытекли слезы и тут же исчезли в мягкой черной ткани маски.       - Ненавижу тебя, — почти шепотом проговорил он, — лучше бы ты умер где-нибудь на поле боя, чтобы я никогда не узнал, как низко ты можешь пасть.       Укол дикой боли пронзил мое пьяное сердце, заставив усмехнуться. Что это? Истерика? Я услышал то, чего больше всего боялся услышать, но вместо слез из меня вырывался смех. Я смеялся, прикрывая рукой разбитую бровь и заставляя сына плакать еще сильнее.       - Боже, да что с тобой происходит? — простонал Какаши непроизвольно нагибаясь вперед и складывая руки так, словно пытается защитить живот от удара.       Мой мальчик не злится, мой мальчик в отчаянии и до смерти напуган. А ярость — лишь реакция на этот страх.       - Я не знаю, — честно отвечаю я, — не знаю… я…       - Сделай что-нибудь, пап, — просил он, — пожалуйста! Прекрати это, я так больше не могу.       И я тоже не мог так больше. Я не знал, что надо делать. Точнее знал, но не мог.       - Иди в свою комнату, — по-отечески строгим тоном сказал я. Это все, что пришло мне в голову. Все, что я мог сделать, это оградить сына от общения с пьяным отцом. Оградить себя от общения с ним, потому что я не выдерживал этот кошмар. Потому что слова, которые он говорил уничтожали меня. Потому что все, что он говорил было справедливо.       - Что?       Какаши не верил своим ушам, он ведь затеял разговор не просто так, он надеялся привести меня в чувства.       - Что? — снова повторил он.       - Иди, — еще строже и, повышая голос, сказал я.       - Да пошел ты к черту!       Новый прилив ярости едва не заставил Какаши задохнуться. Он рванул с места и накинулся на меня, отчаянно махая кулаками. Он бил со всех сил, стараясь причинить мне, как можно больше боли, используя все те фокусы, которым я его учил. Он выливал на меня всю свою ярость и беспомощность. Он был так напуган, так расстроен и растерян. Я не знал, как защитить его. Я не стал сопротивляться, не стал пытаться его успокоить, только закрылся руками, чтобы пережить выброс его гнева.       - Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — кричал он, нанося четкие отточенные удары, а я думал, что он убьет меня. Я даже подумал, что это будет правильно.       Спустя несколько минут Какаши как-то сам собой успокоился. Он сел рядом со мной на диван, вытер слезы тыльной стороной ладони и глубоко вздохнул.       - Прости, отец, — прежним, почти безразличным тоном проговорил он. Потом он учтиво поклонился и исполнил данное ему указание. Он ушел в свою комнату спокойный и тихий, такой, словно только что и не было всего этого ужаса, словно что-то переключилось внутри него и он изменился. Как будто приспособился.»       «Цунаде провела осмотр и сказала, что все хорошо. Если так пойдет и дальше, то через пару недель моего сына выпишут из больницы. Это здорово, но радоваться мне трудно, ведь мы с Касуми так и не нашли выхода. Мы не были женаты, вступить в клан я отказался, а выйти из него Касуми не позволил и теперь маленький мальчик с моими полупрозрачными серебристыми волосами отправится в этот самый клан. Ему от матери достались красные метки на щеках — перевернутые треугольники. Этого достаточно, чтобы считать его Инудзука, хотя остальные внешние черты явно указывают на то, что он полукровка. Круглые зрачки, чуть более бледная кожа, цвет волос — они указывают на то, что он мой сын и растить его должен я. Черт бы побрал все эти правила. Как он будет жить там с совершенно другими способностями, внешностью, с другой кровью и чакрой?       Я стоял и смотрел на своего крохотного мальчика. Он уже подрос и окреп, прибавил в весе. Как жаль что Касуми не видит его сейчас, жаль что он остался один. Я бы хотел узнать, что значит иметь настоящую семью, быть отцом, мужем, потом дедом. Это интересно. Но есть люди, которые не позволяют мне это сделать. Но может еще есть какая-то лазейка? Еще один не опробованный способ?       - Теперь придумал? — недовольно спросила Цунаде, — уже больше месяца прошло, надо записать его как-то.       Она как всегда появилась неожиданно, просто возникла в дверях из неоткуда.       - Ой, стоит ли мне его называть? — только и вздохнул я. — Клан ведь все равно его переименует, наверняка.       - Какой клан? — недоуменно спросила Цунаде, — я думала твой клан вымер давно.       - Я про клан Касуми, — уточнил я, — мы ведь не женаты, официально я не имею прав на него. Так что клан скорее всего заберет его под свою опеку.       - Нет, — помотала головой Цунаде, — это исключено.       - То есть как исключено? — не понял я, — мы вроде все варианты перебрали: выйти из клана, войти в клан, узаконить отношения, — нам ничего не подошло. А теперь уже поздно выбирать. Малыша заберут и я ничего не могу сделать.       - И не надо, — спокойно сказала Цунаде, — Касуми уже все сделала.       - Но как?!       - Очень просто. Есть всего один закон, перечеркивающий все другие законы, кроме убийства своих земляков.       - И что за закон?       - Последняя воля умирающего.       - Она написала завещание?       - Да.       - Завещала мне опеку над сыном?       - Именно.       - Так просто?       - Ага.       Я усмехнулся удивленный простоте так и не пришедшего мне в голову решения.       - Так как ты его назовешь? — спросила Цунаде.       - Я над этим подумаю, — ответил я, — я найду для него очень хорошее имя.»       Это была последняя запись в дневнике. Да уж, «Какаши» очень хорошее имя…       Какаши усмехнулся и захлопнул собранные в тетрадь странички дневника. Вот и все, очередной роман дочитан, других записей нет.