Mon ciel, mon soleil, ma lune

      Дорога в то загадочное место, куда их отправил Август Рутвен, в отличие от поездки в Жеводань, занимает не так уж много времени. Всего лишь через несколько часов они достигают пункта назначения, коим оказывается практически оторванное от цивилизации поселение среди каких-то лесов.       Как только они выходят из поезда, взору их предстаёт небольшое здание местного вокзала. Совсем не похоже на городские — тут, кажется, даже астермитовых ламп ещё нет, а потому ночью царит полный мрак, лишь свечи горят местами, хоть немного освещая помещение.       — Городские, что ль, приехали? — только лишь взглянув на Ноя и Ванитаса, понимает один из местных работников. — По вам видно. Слишком хороши для наших мест.       И вправду, они уж слишком выделяются из общей толпы людей, явно вернувшихся к себе домой или, наоборот, собравшихся уезжать на заработки в город. Те в большинстве своём одеты в ветхую, неприметную одежду, да и чертами обладают по-человечески несовершенными: лица — морщинистые, несчастные, тела — или иссушённо-худые, или полные, а в глазах отображаются все невзгоды и тяготы жизни. По сравнению с этими людьми и Ной, и Ванитас выглядят очень даже бодрыми и счастливыми, хотя можно было бы поспорить, кто из них пережил больше. Кстати, в этом месте Ной не замечает ни одного вампира. Это даже удивляет его, но, впрочем, имеет своё объяснение: крайне редко ему подобные селятся в местах столь невзрачных и бедных.       — Так, куда дальше? — вопрошает Ной, когда они выходят.       — Рутвен говорил, что нас должна встретить женщина, из местных, — отзывается Ванитас. — Мы должны узнать её по длинной тёмно-зелёной юбке.       Эту самую женщину находят без труда: такой предмет одежды только она и носит. Ею оказывается тощая невысокая старушка с пучком на голове. Едва они подходят к ней, она первая начинает разговор:       — Это вас мне послал тот господин из столицы? — почему-то пару секунд смотрит на них с некоторым недоумением. — Но он сказал, что это будет пара…       Ванитас и Ной переглядываются. Тоже мало что понимают. «Чего только не выдумает этот Рутвен, — усмехается про себя Архивист. — Но, надо сказать, он почти угадал, ведь…»       Поначалу Ванитас теряется, не зная, что ответить; тут же, видимо, решает поддержать безумную затею Августа, говоря как ни в чём не бывало:       — Да. Мы с ним встречаемся. А что, что-то не так?       — О времена, о нравы… — Старушка закатывает глаза. — Ладно, пойдёмте.       Они следуют за ней, проходя мимо множества одинаковых ветхих деревянных домов, окружённых одинаковыми же участками. В темноте отличий в самом деле почти не видно, из-за чего создаётся ощущение, что нет этой дороге конца. Ко всему прочему, начинает накрапывать раздражающий мелкий дождь. Ноя это не очень-то волнует, а вот Ванитас, хоть виду и старается не подавать, такой погоде явно не радуется.

Их спутница оказывается на удивление неразговорчивой. Лишь пару раз задаёт какие-то общие вопросы, не то из вежливости, не то просто от скуки. По её нечитаемому выражению лица так и не удаётся понять, сторонится ли она конкретно их или просто молчалива по своей природе.       Потом дома вокруг сменяются деревьями. Они проходят ещё некоторое расстояние через лес, в котором ночь кажется ещё темнее. Ной вновь держится ближе к Ванитасу, готовясь в случае чего защищать того, — кто знает, что может случиться в подобном месте. Впрочем, обходится без лишних происшествий. Уже вскоре они выходят из леса на широкую, окружённую деревьями поляну, посреди которой стоит небольшой дом. Впрочем, он не выглядит таким старым и непрочным, как остальные.       — Мне велели отвести вас сюда, — безэмоционально оповещает старушка.       — Спасибо за помощь, — благодарит Архивист.       — Не стоит благодарности, — холодно кидает та, направляясь обратно.       А Ной уже подходит к дому. Вспоминает слова Рутвена о том, что замок на двери является астермитовым шифром вроде того, которым запирается комната Локи. Достав листок, на котором начертаны витиеватые линии, в точности повторяет их на поверхности двери пальцем. Видит, как загорается синим светом получившийся рисунок; раздаётся щелчок, и дверь отворяется, позволяя им с Ванитасом войти, — что они, собственно говоря, и делают.       Перед ними открывается вид весьма ими ожидаемый: скромное, но аккуратное внутреннее убранство дома не выделяется ничем особенным, но, несомненно, кажется достаточно приятным.       — Неплохое местечко, — оценивающе отмечает Ванитас.       — Согласен, — отвечает Ной. — Интересно, и как Август вообще его нашёл?       — Думаю, мы многого о нём ещё не знаем, — Ванитас усмехается.       Дом состоит из двух этажей; внизу находится одна большая комната — что-то вроде гостиной, кухни и столовой одновременно; второй этаж состоит из ещё одной комнаты, через которую можно пройти в душевую и в ещё одно помещение, заполненное чьим-то хламом, который, по всей видимости, здесь оставили или прошлые хозяева, или владельцы. Спальня на верхнем этаже, в общем-то, мало чем отличается от номера отеля: две кровати, стол, шкаф. Просто и удобно.       Ещё некоторое время уходит на то, чтобы обосноваться здесь: осмотреться, разложить вещи, переставить кое-что. Никуда не торопятся, потому как времени у них предостаточно. Когда они, наконец, заканчивают с этим, за окном уже начинает светать.       — Всегда мечтал встретить рассвет в лесу, — замечает Ной. — Пойдём на улицу?       — Я бы лучше уже лёг спать, но если ты так хочешь… Почему бы и нет? — соглашается Ванитас.       И они выходят.       Чуть отходят от дома, вновь оказавшись на узкой тропинке среди гущи деревьев.       — Восхитительно, — заявляет Архивист, устремив взор в небо. Солнце поднимается откуда-то из-за крон, своим ещё пока рыжеватым светом уже озаряя всё вокруг. Здесь, в этой умиротворяющей тишине и в единении с природой, этот момент чувствуется как-то по-особенному. Не так, как в городе, и даже не так, как в поместье деСад. Неповторимое ощущение свободы, недоступное, наверное, ни в каком другом месте, кроме этого, будто бы вытесняет любые другие ощущения, и все сомнения, все проблемы и опасения отходят на задний план, переставая иметь хоть какое-то значение.       Ванитас ничего не говорит в ответ; задумывается о чём-то своём, тоже глядя вдаль. Интересно, чувствует ли он то же самое? Спросить Ной не решается, но подозревает, что всё-таки нет: человек по-прежнему кажется напряжённым и наверняка даже сейчас не оставляет мысли о том, что их ждёт дальше. И Ной как никто другой понимает, почему. Для Ванитаса ведь дело не только во всей этой истории с проклятыми, но и в Моро. В том, кто не заслуживает прощения — даже Архивист, никогда доселе не считавший вообще никого безнадёжно злым, осознаёт это.       Но, видимо, и на Ванитаса всё же начинает действовать эта атмосфера. Даже если он и пытается сделать вид, что это не так, уже через пару минут он выглядит чуть более расслабленным.       — Да, красиво, — нехотя признаёт.       — Знаешь, я тут подумал… Наверное, мы должны воспользоваться этим уединением, чтобы попытаться сблизиться друг с другом, если ты, конечно, не против, — говорит Ной первое, что приходит на ум. Это рассветное безмолвие придаёт ему некоторой решимости, чтобы без сомнений говорить нечто подобное. — В конце концов, создаётся впечатление, что сама судьба велит нам это.       — Судьба… — повторяет Ванитас, будто бы пытаясь понять, как ощущается это слово. — Ты и вправду веришь, что она существует?       — Ну, раз уж существуют родственные души, — отвечает Архивист, — то кто, как не судьба, ответственен за то, чтобы они нашли друг друга? Хотя бы это является причиной верить в неё.       — А я считаю, что это бессмысленно, — возражает тот. — Родственные души — всего лишь естественное явление. С тех пор, как формула мира была искажена, их существование подразумевается самой природой. К тому же, они могут никогда и не встретиться. Слишком многие в этом мире, скорее всего, никогда и не узнают, есть ли у них соулмейт. Метка ведь появляется лишь перед самой встречей. Эта встреча может быть чистым совпадением, как получилось у нас с тобой, или намеренным выбором, следствием долгих поисков. И метка появляется только тогда, когда вероятность этой встречи выше, чем вероятность того, что она и вовсе не случится. У меня, например, появилась, когда я отправился из Парижа в ваше поместье. Да, я мог бы и не оказаться там. Может, дирижабль взорвался бы по дороге, или что-то такое, не знаю. Но шансов на то, что мы встретимся, было куда больше. Это никак не связано ни с какой «судьбой». Никак.       — Но что насчёт сна? — вопрошает Ной.       — Какого сна? — не понимает Ванитас. Только сейчас Архивист осознаёт, что во всей этой суете совсем забыл рассказать кое о чём важном. Очень важном.       — Сна, в котором я в ночь перед нашей встречей видел твою смерть, — объясняет он. — Прости, я был уверен, что сказал тебе. Говорят, многие соулмейты видели такие сны, и они всегда сбывались. Это даже считается одним из основных признаков этой связи.       Ванитас молчит, обдумывая услышанное. Старается скрыть эмоции, но искорка беспокойства во взгляде голубых глаз всё же выдаёт его.       — Признаться честно, я ничего не знал об этом, — наконец, произносит. — Я смотрел на ситуацию только со своей стороны. Думал, раз мне ничего не приснилось, то никаких вещих снов перед встречей и вовсе не бывает. Что ж, теперь это обретает смысл.       Стоит разговору свернуть в сторону этой темы, как у Ноя вновь становится тяжело на душе. Он уже столько раз вспоминал этот чёртов сон, обдумывал всё, но всё равно до сих пор не может смириться с неизбежностью его осуществления. «Должен быть способ», — напоминает себе, прогоняя прочь мрачные мысли, а вслух произносит после непродолжительной паузы:       — Ты… Хочешь знать, что именно я видел в том сне?       — Нет, — сразу же отказывается Ванитас. — Я всё равно не верю, что всё предопределено. Да и к тому же, что толку? Все мы когда-нибудь умрём, и даже вампирская вечность однажды может прерваться, а сон даже не указывает конкретной даты. Я не хочу знать. Смерть должна быть неожиданной, потому что только так можно преодолеть страх перед ней. Хотя я, в общем-то, и не боюсь. Я слишком многое пережил, чтобы вообще чего-либо бояться.       — Зато я боюсь, — признаётся Архивист. — Я боюсь, что мне придётся видеть твою смерть. Боюсь, что ты умрёшь первым. Боюсь, что потом до конца жизни буду винить себя в том, что не сумел тебя спасти. Я не хочу, чтобы всё было так. И верю, что судьбу, если она и существует, можно изменить. Для этого я сделаю всё возможное.       Ванитас лишь усмехается.       — Что и требовалось доказать, — говорит. — Какая же это судьба, если её можно изменить?       И, прежде, чем тот успеет ответить, развернувшись, направляется обратно к дому, оставляя Ноя рассуждать над этим в одиночестве.       И Ной рассуждает. Рассуждает, понимая, что не может с этим не согласиться. В этом, определённо, есть смысл. Если судьба существует, то можно ли вообще избежать её? Нет, ни при каких обстоятельствах. На то она и судьба, чтобы свершаться независимо от чьего-то выбора или желания. Но если так, то, выходит, единственное, что можно сделать в этой жизни — это смириться с ней и ждать её свершения. Но зачем тогда вообще жить? Если события предсказуемы и предначертаны, то их участники заменимы, а у бездействия и действия всегда будет одинаковый результат. В таком мире ни у кого не было бы своей личности, все стали бы лишь не более чем взаимозаменяемыми его составляющими. Но этот мир не такой. Этот мир, пусть и искажённый, непонятный, всё-таки остаётся живым, прекрасный в своей непредсказуемости. Разве правильно считать, что всё в нем заранее прописано и распределено некой силой свыше? Нет, конечно нет. Если смотреть на всё под таким углом, то предельно ясной и оправданной становится позиция Ванитаса: никакой судьбы не существует и не может существовать. Ничто ещё не предопределено. А тот сон — лишь худший исход, которого наверняка можно избежать.       По крайней мере, Ной на это надеется.       И прямо сейчас, когда он стоит здесь, наедине с одной лишь природой, чувствуя, как тёплые лучи рассветного солнца согревают его, Ной отчего-то ощущает странную, противоречащую всякой логике уверенность в том, что надеждам этим суждено сбыться.

***

      Следующие несколько дней не выделяются какими-то особыми событиями. Ной и не замечает, как пролетает время, пока он то гуляет по окрестностям, то занимает себя ещё чем-нибудь в доме. С Ванитасом тоже периодически общается — то обсуждая дальнейшие планы, то просто убивая время.       Кажется, ничего примечательного и не должно произойти в ближайшие часы, когда вечером предпоследнего дня их пребывания здесь он забирается на крышу, как часто делал ещё в поместье. Планирует провести время в своих мыслях и мечтаниях, глядя на звёзды. Этот момент возвращает воспоминания о таком далёком уже теперь прошлом, когда он не знал никаких забот и едва ли не каждую ночь точно так же смотрел на раскинувшееся над головой небо. Оно ведь что здесь, что там почти ничем не отличается, что вызывает приятное ощущение уверенности и постоянства.       Правда, как и в ночь перед их отъездом из поместья, одиночество Архивиста вскоре нарушает Ванитас. Приходит и садится рядом, не говоря ни слова.       Такое нелепое совпадение. Что тогда, что сейчас — день перед отбытием, неизвестность впереди и тысячи предположений в голове. И Ванитас. Тогда — почти что незнакомец, сейчас — родственная душа и самый дорогой Ною человек.       Ванитас чуть придвигается; садясь совсем близко, вдруг как-то по-свойски кладёт голову ему на плечо. Ной даже чуть смущается от такого жеста, хотя и оттолкнуть его не хочет, а потому замирает, ни единым движением не выдавая своё недоумение.       — Не думал, что когда-нибудь скажу это кому-то, — говорит тот, — но мне так хорошо находиться с тобой рядом.       Ноя такая неожиданная откровенность прямо-таки поражает. Ванитас ведь в принципе не из тех, кто стал бы просто так признаваться в чём-то подобном. Значит, это действительно так. И Архивист просто не знает, как ответить. Потому что и он чувствует то же самое. Потому что и ему хорошо рядом с Ванитасом. Но своими словами он будто бы боится разрушить какую-то хрупкую неповторимость этого момента, точно тогда он перестанет быть таким особенным, как кажется.       И Ной молчит, лишь улыбнувшись и позволив себе пропустить через пальцы длинные пряди волос Ванитаса. Тогда тот, словно вдруг вспомнив об этом, тоже тянется к своим волосам, распуская хвост и тем самым позволив им свободно ниспадать на плечи. Архивист впервые видит его без его постоянной причёски. Отмечает, что так тот выглядит ещё прекраснее. Иссиня-чёрный цвет его волос тон в тон совпадает с цветом ночного неба над их головами, а свет луны сияет на них редкими бликами, напоминающими Ною звёзды.       И неожиданно всё это складывается для него в единую картину, единую ассоциацию, которая, один раз появившись, больше не выходит из его мыслей.       Ванитас — точно небо. Его волосы своим цветом напоминают саму ночь, а глаза, напротив, светлы, как небосвод в ясный, безоблачный день. Он загадочен, точно далёкие звёзды, а душа его — как луна: темна сама по себе, но невероятным образом излучает свет. И свет этот давно уже стал для Ноя ярче солнца. И даже настоящее имя Ванитаса вписывается в это сравнение — Луис Блусиэл. Синева неба. Неудивительно, что такую фамилию носили члены семьи паладина Сапфира, но в случае с Ванитасом это приобретает ещё один смысл.       И сейчас Ной всё ещё смотрит на небо. На своё небо в лице этого человека. То небо, что над головой, уже не так его интересует, даже если он и привык смотреть лишь на него и лишь им восхищаться. Ванитас стал для него его луной — такой же таинственной и невероятной, как та самая Голубая Луна, от которой этот человек получил свой дар, благодаря которой стал тем, кем он является. Стал для него Ванитас и его солнцем — единственным, что освещало его путь, заставляло двигаться дальше. И его небом, без которого Архивист уже едва ли может представить свою жизнь.       И Ною хочется, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Хочется сидеть вот так просто, ощущая Ванитаса рядом, в какой-то непонятной близости с ним — не только физической, но и такой, точно сами их души впервые соприкасаются друг с другом, и не думать ни о чём больше, кроме своих к нему чувств.       Они проводят в этой тишине ещё достаточно длительное время — и Ною кажется, будто бы весь мир замер, и нет, никогда не было и не будет никого и ничего, кроме них. Время будто бы застывает в покое и безмятежности этого момента.       Но тут Ванитас вдруг спрашивает, нарушая молчание:       — Что для тебя смысл жизни?       Ной несколько теряется, услышав этот вопрос. «Ты», — хочет ответить, но не решается, а потому, чуть поразмыслив, говорит:       — Я… Даже не знаю. Наверное, он у каждого свой. И, думаю, для меня смысл жизни в том, чтобы жить. Чувствовать, радоваться, плакать, смеяться, рассуждать, ошибаться… Любить. Всё, что угодно, что и делает нас живыми.       Да, именно так он и думал всегда о смысле жизни. По сути, сама жизнь для него всегда и была этим смыслом. Жить лишь ради того, чтобы… собственно, жить. Сражаться лишь за то, во что веришь, делать лишь то, что считаешь правильным, не боясь идти на риск. Любить, а не ненавидеть, пытаться понять, а не осудить. Любить как весь этот огромный и безумный мир в целом, так и одного человека, один вид которого заставляет его сердце биться быстрее.       Правда, ещё кое-что теперь беспокоит его, а потому почти сразу после этого он добавляет:       — А почему ты спрашиваешь?       — Да так, — отзывается Ванитас. — Просто сам задумался об этом. Ведь никто не знает, чем закончится вся эта история. Ты уже, наверное, понял, что моей целью изначально было убить Моро. Всё это время я жил лишь ради мести ему. А вот сейчас задумался: имело ли это смысл? Может ли месть вообще быть смыслом жизни? Не пожалею ли я, если зайду слишком далеко? И что я буду делать после?       Ной задумывается. Ему самому это кажется совершенно неправильным. Жажда мести — точно не то чувство, которым он стал бы руководствоваться, которому поддался бы. Но с другой стороны… Какое он вообще имеет право судить о целях Ванитаса, не пережив того, что пережил тот? Ной ведь знает, как он страдал, сколько ужасных вещей с ним делал этот чёртов Моро. Знает, прочувствовал на собственной шкуре, но не пережил в реальности — а потому не должен пытаться внушить тому свою мораль и свои убеждения. Рассудив всё таким образом, он говорит:       — Просто попытайся прислушаться к зову своего сердца. Пойми, чего хочешь на самом деле. Ты не ошибёшься, если будешь делать то, что считаешь правильным.       — В этом есть смысл, — соглашается Ванитас.       Дальше этот разговор не продолжается. Каждый из них думает, видимо, о чём-то своём. Ной хочет сказать ещё многое, очень многое, понимая, что, вероятнее всего, в последний раз они вот так беззаботно проводят время друг с другом, что дальше вся эта безумная история продолжится, и ещё неизвестно, каким будет её исход. Но сформулировать мысли словами он не может, точно ощущая, что момент сейчас совершенно для того не подходящий. Потому лишь позволяет себе расслабиться и наслаждаться созерцанием его неба — того самого, в глазах Ванитаса, которое даже несмотря на ночное время остаётся светлым.

***

      Тем временем в отель «Grand-Paris hôtel» заходит вдруг неожиданный посетитель. Совсем ещё юный паренёк с белокурыми волосами вдруг заходит в фойе, с внезапной для кого-то его возраста серьёзностью спрашивая у рецепционистки:       — Не могли бы вы мне помочь? Я ищу одного человека, его недавно видели в этом отеле.       — Хорошо. Назовите его имя, я сообщу ему, что с ним хотят встретиться, если он ещё не съехал, — отвечает та.       — Ванитас, — говорит на то беловласый.       — Ах, ну, в таком случае, ничего не могу сделать, — Девушка лишь разводит руками. — Этот человек вместе со своим спутником освободил номер несколько дней назад.       — Спутником? Интересно, — задумчиво кидает мальчик. Усмехается каким-то своим мыслям. — Он не сообщил, куда направился?       — Нет.       — Хорошо… — с этими словами тот направляется к выходу. Добавляет, уже глядя куда-то в сторону: — Я ещё доберусь до тебя, Ванитас. Доберусь и отомщу тебе за неё.       И уходит, не оглядываясь, всё ещё погруженный в какие-то одному лишь ему ведомые рассуждения.

***

      А в одном из номеров того же отеля уже во всю происходит обсуждение дальнейших действий.       — Итак, — говорит Роланд, — что мы сумели выяснить? Ну, как минимум то, что цели этих двоих совпадают с нашими. Они хотят мира, мы хотим мира.       — Под словом «мы», конечно, не подразумевается церковь в целом, — уточняет Оливер. — И я бы предпочёл действовать строго по данным нам указаниям, но пути назад уже нет.       — Церкви выгодна война с вампирами, — соглашается Роланд. — Это укрепит доверие к ней среди людей, потому что поможет окончательно утвердить, что уничтожение вампиров необходимо для всеобщего блага. Именно ради этой цели церковь вообще существует. Если вампиры и люди совсем перестанут враждовать, то в ней не будет смысла. Вот только мы прекрасно понимаем, скольких жертв эта вражда может стоить как вампирам, так и нам.       — Я всё ещё ненавижу вампиров, — напоминает Астольфо, — но если дело обстоит так, то мы должны действовать во благо людей, а не только лишь церкви.       Роланд вздыхает. Он и не сомневался, что услышит от того подобный ответ. В прошлом вампиры причинили Астольфо слишком сильную боль, чтобы тот мог так просто отказаться от своей ненависти к ним. И всё же только ему и Оливеру Фортис может доверять. Астольфо не станет возражать ему, своему спасителю, — в этом он тоже уверен. Потому и собрался с ними здесь, в номере отеля, с целью обсудить свои планы.       — Именно поэтому, — продолжает, — я хотел бы, чтобы вы оба поддержали меня. И не только меня, но и тех вампиров, которые также выступают за мирное разрешение этой ситуации. Ради этого нам нужно помочь им противостоять замыслам их Королевы. Из информации, которую мне удалось получить, я понял, что завтра вечером в их мире — Альтасе — всё и решится. Мы должны оказаться там и сделать всё, что в наших силах. Я уже обратился кое к кому, чтобы он провёл нас через врата в Альтас.       — Ну и чем же мы можем помочь им? — вопрошает Оливер. — Не лучше ли нам не соваться туда и дать им разобраться самостоятельно?       — У нас есть оружие, предназначенное специально для сражений с вампирами, — объясняет Роланд. — И, к тому же, церковь дала нам немало знаний для оных. Да и мы трое — сильнейшие из паладинов. Своим присутствием мы значительно упростим ситуацию для тех, на чьей стороне будем.       — Что ж, я понимаю, — не спорит тот.       — Это радует. Думаю, мне следует также рассказать ещё кое-какие подробности…       Он ещё долго рассказывает обо всём, что успел узнать за это время: как от Ванитаса и Ноя, так и из собственных источников.       — Ну что, вы со мной? — спрашивает в конце своего монолога.       — С тобой, — отвечает Астольфо; Оливер же медлит несколько секунд, но, в конце концов, усмехнувшись, кидает:       — Куда же я денусь. С тобой, конечно.

***

      А где-то в особняке мадемуазель д'Апше просыпается вдруг среди ночи от непонятных звуков. Привычно зажигает астермитовую лампу, после чего оборачивается — и видит Нэнию, нависшую над ней. Успевает даже испугаться, невзирая на то, что уже давно с ней живёт и привыкла к таким её выходкам. Проклятию, видимо, нравится наблюдать за ней, пока та спит — правда, всегда до этого Нэния вела себя достаточно тихо. В этот раз же ей понадобилось разбудить хозяйку, и тут же та понимает, зачем: чёрные когтистые пальцы Нэнии сжимают конверт. Заметив, что д'Апше проснулась, та протягивает его ей. Тут же развернув подписанное именем Фаустины письмо, Хлоя читает:       

«Хлоя, милая моя девочка, Я пишу это в невероятной спешке, так что прошу простить меня за отсутствие необходимых официальностей. Перейду сразу к сути: дело в том, что кое-что случилось, и мне необходимо, чтобы ты доставила Нэнию в Альтас, позволив мне на некоторое время с ней воссоединиться. Я знаю, что не смею просить тебя о таком одолжении, но только ты и можешь помочь мне сейчас. Обещаю, что после я верну тебе её и позволю тебе спокойно вернуться к себе. Но, пожалуйста, сделай это как можно скорее, потому что времени остаётся всё меньше. Прошу тебя. Фаустина».

      Едва до неё доходит смысл написанного, Хлоя хмурится; присматривается к буквам, к печати на конверте — не видит ни единого отличия, но её не покидает ощущение, что что-то с этим письмом не так. Фаустина до этого писала ей лишь один раз, и то это было очень, очень много лет назад. Вся эта история кажется слишком уж подозрительной.       — Что-то случилось, госпожа? — Жан-Жак тут же оказывается рядом, будто почувствовав, что она не спит и нуждается в его присутствии.       — Да, — отвечает та. — Мне нужно будет поехать в город и пройти в Альтас.       — Но вы же уже столько лет не выходили за пределы леса! — удивляется он.       — Я получила письмо, — показывает ему бумагу. — От Фаустины. Она хочет, чтобы я встретилась с ней и передала на время Нэнию. Так что, видимо, настало время всё-таки столкнуться со внешним миром вновь.       — Но что, если это ловушка? — недоверчиво предполагает Жан-Жак.       — Я почти уверена, что это так, — Хлоя усмехается. — Вот только теперь я слишком хочу прояснить всю эту ситуацию.       Лицо Шастела отражает некоторое беспокойство, стоит ему вспомнить ещё кое о чём.       — Но разве сама же Фаустина когда-то не велела вам ни в коем случае не покидать это место? — спрашивает он.       — У всего бывают исключения, — заявляет на то Хлоя. — И кстати… Я хочу, чтобы ты поехал со мной.       — Но как же замок? — возражает тот. — Мы так и оставим всё здесь?       — К чёрту замок, к чёрту всё, — отвечает д'Апше. — Если всё обстоит именно так, как я предполагаю… У нас просто нет времени на то, чтобы думать о таких мелочах. Нужно срочно собираться, потому что не позднее завтрашнего вечера мы должны быть в Альтасе, — говорит загадками, пока не желая озвучивать свои предположения. «Если всё так, как мне кажется… — думает. — Что ж, мне остаётся только сделать всё так, как они требуют».       И тут же, прямо в чём была, встаёт с постели, направившись к гардеробу за платьем, дабы переодеться.       — Н-но сейчас же ночь! — недоумевает Жан-Жак. — Вы могли бы хотя бы выспаться перед отъездом…       — Ни о каком сне и речи быть не может, когда происходят такие события, — отзывается та. — Приготовь всё необходимое. Мы отправимся так скоро, насколько это вообще возможно.