Время включить снег

— Как славно, что ты меня нашёл. Чонгук берёт в руки дрожащего котёнка, холод обжёг ему все бока, но он хотя бы ни в чём не виноват, в отличие от человека. Этот венец творения восседает на горе из вымерших и исчезающих видов, наивно полагая, что сам бессмертен. И неважно, что у нас тут вроде как цифровое бессмертие, где все взаимозаменяемы, потому что одинаковы в своей глупости и жестокости. И поэтому вокруг трагедия в формате фарса. А у Чонгука слёзы из глаз. На холоде застывают в неправильные кристаллы, и он оставляет их сиять на собственном лице. А то, что котёнка надо к теплу своего тела, успокоить и приласкать, затем раздобыть для него немного еды и только после задаваться вопросом, почему этот малыш выбрал именно его, Чонгук хорошо знает. Знает, потому что бесконечное число раз видел, как Чимин проделывал такое с каждым млекопитающим, птицей и даже парой пресмыкающихся. Он говорил, что они ему больше братья, чем другие люди, а Чонгук над ним смеялся. А теперь готов выть от того, что не стал братом, не смог даже лучшим другом, так внезапно потерял. А в самую первую встречу, когда Чонгук потерялся в здании университета и был похож на сбившегося с пути утёнка, к нему подошёл Чимин. Радостный, потому что Чонгук его нашёл. В груди стучат два сердца. Чонгук трёт глаза и не верит, что после всего, что произошло, у него там ещё что-то бьётся. Но размером уже точно не с кулак, с фасолинку. Организм ко всему приспосабливается, таков уж замысел: выживать любой ценой. А те, кто выбрал смерть? Наверное, умирают потому, что мир не стоит того, чтобы за него умирать. Чонгук запахивает куртку, придерживает руками тёплого и живого и стоит, озираясь по сторонам. Словно не понимает, где находится. Обманывает сам себя, потому что местность знакома как линии на ладонях. Чуть дальше по дороге автобусная остановка, через неё идёт маршрут до школы, а в пяти километрах на север вокзал, с которого можно отправиться в любую точку света. Теоретически. На самом деле уехать можно в ближайшие города, минуя равнины и плоскогорья, если выбрать поезд. А автобусы по петлистым автострадам, вверх, вниз и по серпантину. Чонгук покинул это место больше года назад и клялся, что никогда не вернётся. Поосторожней надо с клятвами-то, мирозданию не до шуток. Ближайший поворот налево, триста шагов прямо и ещё один поворот. Вот и первый фонарь. Единственный, если уж на то пошло, освещает заднюю площадку маленького магазинчика. Больше года назад он работал, отпуская постоянным клиентам в долг пиво, сигареты и даже презервативы. А теперь осталась только ржавая вывеска и четыре кирпичных стены. И непонятно к какой версии склоняться: к закономерному процессу разрушения или всё же предположить, что после правительственных мер по борьбе с известно каким вирусом, малый бизнес сразило наповал. У входа в бывший магазин меньше дует, Чонгук проверяет котёнка, который всё ещё дрожит, но уже не так неистово, дышит на него тёплым воздухом, и прислоняется к стене. Ноги начинают дрожать от усталости, но надо идти дальше. Уходить, потому что обещал и потому что никому здесь не нужен. Особенно тому, кто нужен ему. Около фонаря останавливается машина, Чонгук задерживает дыхание и считает до десяти. Сначала по-английски, затем по-японски. Он не слышит, как открывается окно, сначала видит, как слова вылетают паром из чьего-то рта, и только затем их понимает. Подсказать дорогу до местного отеля – это самый часто задаваемый вопрос. — Вам нужно развернуться, выехать на главную дорогу, доехать до здания городской администрации и за ним повернуть направо. Через пятнадцать минут упрётесь в здание отеля. Невидимый человек бросает «спасибо» и «с наступающим», так некстати напоминая какая сегодня ночь. Чонгук салютует двумя пальцами, типа «всегда пожалуйста и вас тоже», и задумывается над тем, куда идти дальше. Обратно нельзя, но даже не потому, что там сейчас толпится народ или потому что будет стыдно, что снова вышел за хлебом, а понесло до Парижа. А потому, что устал смотреть, как то, что никогда не будет принадлежать ему, несмотря ни на что продолжает своё существование. Джисону шестьдесят восемь, и он любит свой отель больше всего на свете. А привычки меняющихся постояльцев знает лучше, чем Чонгука за все его двадцать лет жизни. А это ещё с учётом того, что двенадцать из них Чонгук провёл, помогая в отеле. Сначала только на каникулах, а потом почти всё своё время. И не потому что так нравилось менять постельное белье или заказывать продукты, а потому что появился кое-кто, кто старше на четыре года и знает наизусть фамилии и имена всего состава национальной сборной по хоккею. Тэхёну сейчас двадцать четыре, и он больше не знает хоккеистов по именам. Не болеет, потому что теперь всегда занят делами отеля. Чонгук гордился, когда у хёна лучше всех получалось справиться с новым бельём, отправкой в прачечную или чисткой серебра. Гордился, даже если хён был лучше него самого. Это ведь ничего не стоит, в отличие от какао на двоих, маленьких розыгрышей и того, что никто не круче, когда они вместе. Тэхён из этого всего быстро вырос. Принимает на работу ребят, которые рвали чонгуковы тетрадки и плевали ему в рюкзак. Вежливо общается с теми, кто и его обзывал словечками вроде ублюдок или дешёвка, грамотно управляет персоналом и даже не знает, что Чонгук выполнил клятву и отомстил каждому. Но самое труднопереносимое это флирт с девчонкой на ресепшене. Ван Мирэ смеялась, когда Тэхёна обзывали, а теперь смеётся, когда он шутит. Маленькая дорожка, видимая только тому, кто знает, где искать, ведёт через рощу и до моста, за которым условная линия, отделяющая этот мир от того. Ноги по колено проваливаются в сугробы, приходится замедлить темп и вспомнить парочку нецензурных выражений, подслушанных тайком, пока Чимин думал, что никто его не слышит. Надо на ту сторону, потому что там другое. И пусть силы кончаются, коченеют пальцы и не перестаёт дрожать комок запазухой. Он просто не того человека нашёл, – думает Чонгук и горько усмехается, потому что у подножия моста видит тень, которую никогда не перепутает ни с кем другим. Надо же, догадался где искать. Не притоптывает в нетерпении, не проверяет наручных часов, стоит, спрятав руки в карманы. Синий шарф и вся в инее голова, вылитый Кай — принц этого снежного королевства. Ледяной и красивый, и точно не нуждается в том, чтобы его согрели. — Не надоело бегать за мной? — Чонгук шмыгает носом и остаётся стоять на месте. Пусть скажет, что устал, что вымотался, что в следующий раз останется в отеле пить кофе, болтать с девчонкой на ресепшене и вести свою неспешную жизнь, в которой нет места раненым, истеричным и не способным всё забыть и двигаться дальше. Фасолинка уменьшится до атомного ядра и может тогда чувства перестанут быть. — Не надоело, — твёрдо и просто, — Буду бегать за тобой, пока не перестанешь убегать. Не слова, а стрелы, застревают глубоко внутри и не дают спать на животе. Чонгук поворачивается боком, чтобы не ранило малыша у груди. И не сдерживает смешка, потому что стоит ему уехать из этого богом забытого городка, и никто не последует за ним. Скорее облегчённо выдохнет и поставит очередную галочку в списке дел. Раньше знал, что Тэхён не такой, так не поступит, не с ним, а теперь всё видел своими глазами. — Перестал бы ты уже обещать то, что не в силах выполнить. Плохая привычка, хён. Снег скрипит под подошвами, Тэхён делает два резких шага и открывает пассажирскую дверь. Машину поставил поперёк моста, чтобы не пройти, не проехать, чтобы не упустить одного неугомонного, ушедшего из дома ранним утром и весь день бродившего по пустынным холодным улицам. Чонгук невозмутимо занимает своё место и покорно ждёт, когда Тэхён захлопнет дверь, обойдёт машину, сядет за руль и, бросив короткий взгляд в его сторону, попросит пристегнуться. Одно неловкое движение (пальцы совершенно не слушаются), щелчок и просьба выполнена. Приподнятую в удивлении бровь приходится игнорировать, хотя так и хочется огрызнуться. Это за кого его тут принимают, если опасаются истерики каждый раз, как подворачивается удобный случай. Тэхён вопросительно хмыкает на тяжёлый чонгуков вздох и отворачивается, потому что Чонгук крепче кутается в свою куртку и смотрит прямо перед собой. Изящная рука отрывается от руля и одним нажатием увеличивает температуру в автомобиле, а Чонгук думает, что куда эффективней согрели бы его объятия или хотя бы мимолётные прикосновения. Но Тэхён не позволяет себе ничего лишнего. Хотя в прошлый раз не хило испугался и продержал в своих руках всю ночь. До злых слёз жаль, что Чонгуку пришлось проглотить успокоительных и лежать, ничего не чувствуя. А это был единственный раз, когда чувствовать хотелось. Тэхён тогда поймал отчаявшегося, плачущего мальчишку на железнодорожном вокзале, пытающегося уехать на ближайшем поезде, следующим куда угодно. В девять вечера не продавали билеты и не ждали поездов. А у Чонгука горела срочная потребность исчезнуть, чтобы перестать натыкаться на сочувствующие взгляды. А особенно не видеть печальных глаз своего ледяного принца. Они топили в сожалении, просили прощения и безмолвно спрашивали: «Как это произошло?» Люди всегда задают эти вопросы перед лицом нестерпимого ужаса. Как это произошло? Что случилось? Из-за чего он это сделал? Такой жизнерадостный был парень. А ответы совершенно не проясняют ситуации, потому что никому не нужны. И Чонгуку они тоже не нужны. Он знает, что когда кончается война, не важны причины и следствия, все считают трупы и не верят в то, что пережили. — Он стоил полсотни таких как я! — до хрипящего горла кричал Чонгук, пока Тэхён успокаивал его слёзы и на руках нёс до машины, а потом и до комнаты. Чонгук говорил что-то ещё злое и обидное, вырывался и даже кусался. Но запомнил только, как Тэхён плачет вместе с ним. На следующий день Чонгук сделал вид, что ничего не произошло, а Тэхён и слова против не сказал. Наверно, с его стороны ситуация выглядит трагикомичной: старый друг, который клялся уехать навсегда, возвращается в родные края, потому что больше ему некуда податься. Потому что его сшиб с ног и на спину опрокинул другой его друг. Друг, который таскал котят, щенков и голубей, помогал любой божеской твари, но никто не смог помочь ему. Чонгук сгнил бы в своей общаге, если бы Юнги не взял на себя ответственность и не обратился в деканат. Оттуда до родителей добралась весточка, что их дитя три месяца не встаёт с кровати, пропускает учёбу и не отдаёт личные вещи другого, трагично погибшего студента. Родители Чонгука впервые за двадцать лет проявили родственную сознательность и согласились забрать сына домой. Когда Чонгук узнал, сначала врезал Юнги, потом расплакался, а потом нашёл силы, чтобы сделать один звонок. Дядя Джисон самолично приехал забирать, со всеми вещами, рецептурными препаратами и неподъёмным грузом из вины, утраты и боли. Два месяца минуло с тех пор, как Чонгук живёт под одной крышей с Тэхёном, от которого сбежал больше года назад. Сбежал, потому что оказался не нужен. Там, где обман способствует приспособлению, мозг лжёт. Только вот Чонгук думал, что это мечты, а не лживые выдумки, настоящие обещания, а не удобные формулировки. Тэхён решил остаться в отеле и когда-нибудь занять место Джисона, а Чонгук выбрал свою мечту, пускай и сильно покорёженную и избитую, потому что важной частью, если не всей мечтой, был Тэхён. Кожу начинает покалывать от внезапной смены холода и тепла. Машина делает плавный поворот, и подвеска в виде ёлочной игрушки издаёт слабый звук. Эта дорога — самый долгий путь до отеля. Чонгук напрягается, потому что в обыкновенной ситуации Тэхён повёз бы его домой как можно скорее, чтобы греть, многозначительно молчать и сторожить, пока весь чай не будет выпит. Поэтому легко напрашивается вывод, что есть повод задержаться, и он куда значительней возможной простуды. Чонгук провожает тоскливым взглядом редкие рождественские украшения: несколько зелёных венков, гирлянды на ветках деревьев и семью из снеговиков у дома с тремя гаражными дверьми. Праздничные даты давно перестали иметь значение, мандарины и шампанское Чонгук может себе позволить в любой день любого времени года. Они с Чимином так и поступали, а новогодняя ночь отличалась только тем, что лепили снежных утят и давали им имена. Чонгук быстро моргает, чтобы не потекло из глаз, и отвлекается на тонкий, совсем детский звук. Малыш согрелся и даёт об этом знать. Чонгук поглаживает его сквозь ткань и мысленно просит прощения, до еды придётся ещё немного потерпеть. Тэхён кидает заинтересованные взгляды и, видя чужое непреклонное лицо, останавливает машину. — Что там у тебя? — хрипло и настороженно. Руки держит на руле, постукивая пальцами по обивке. — Друг, — с вызовом говорит Чонгук, словно ему тысячу раз говорили не подбирать бездомных животных, а он снова ослушался и готов горой стоять. А он и в самом деле готов, за друзей надо бороться. У котёнка угольно-чёрная шерсть, розовый горячий нос и просящий вид. Тэхён гладит его по голове, прикасаясь кончиками пальцев, а Чонгук прикрывает глаза и боится, что не выдержит и тоже подставится под ласку. Поединок глаза в глаза длится совсем недолго. Тэхён почему-то сдаётся первым, хотя именно в его руках все карты. — Мы голодные, — Чонгук намекает на то, что пора бы уже домой, даже если не дом совсем, а отель, в котором у каждого по своей комнате. Тэхён следит за тем, как Чонгук всё ещё непослушными пальцами заправляет прядь волос за ухо. Хмурится до непроницаемого выражения лица, прибавляет тепла, бросает взгляд на часы, а после разворачивает машину. Беспокойство просачивается сквозь одежду, раздражает кожу и вызывает зуд. Чонгук ёрзает на сидении, когда угадывает дорогу к супермаркету, единственному работающему в новогоднюю ночь. — Что происходит? — голос на грани того, чтобы зазвенеть. Не колокольчиками, а бронзовыми колоколами, которые всегда известно по кому звонят(1). — Собираюсь добыть еды для тебя и друга, — Чонгук смотрит на него в упор, но иного ответа так и не дожидается. Только замечает, как волоски начинают магнититься к коже. Тэхён их сдувает с лица, а они упрямо возвращаются. — Я уверен, что в отеле сейчас полно еды, уже готовой и горячей. Но ты как-то не торопишься нас туда доставить. — Брось, — слабая попытка перебить. — Сначала свернул на дорогу в обход, а теперь везёшь совсем в другую сторону, — звуку голоса вторит мягкое мурчание котёнка, — Я сомневаюсь, что тебя перестала волновать сохранность моего здоровья, — формулировка заставляет поморщиться, сам ведь просил перестать относиться к нему как к ребёнку, — Значит, что-то случилось в отеле. И я спрашиваю, что, Тэхён? — Да что там может случиться? Всё в порядке, — вздох, — Там просто полным полно людей, которых ты не хочешь видеть. У Чонгука и впрямь есть некий список нежелательных персон, начиная от бывшего одноклассника, зачинателя всех приколов над ним, и заканчивая собственной матерью. Чонгук согласился бы всю жизнь смотреть только на Тэхёна, если бы мог. Но только в том случае, если бы он сам захотел, что делает фантазию совсем уж несбыточной. Так же очевидно, что Тэхён не стал бы беспокоиться, если бы это был какой-нибудь внезапный гость Джисона. Значит всё-таки кто-то из семьи. — Кто? — вопрос прямой и безотлагательный. — Изуми, — одно имя, а сколько неприятных воспоминаний. Изуми сводная сестра, дочь мамы и отчима, которая выпила у Чонгука столько крови, сколько пролилось над Европой в двадцатом веке. А ещё она хочет Тэхёна. Во всех возможных смыслах. Наверное, только этот факт объединяет брата с сестрой. В остальном они совершенно не похожи, хотя бы потому, что она наполовину японка, её любят оба родителя, и у неё нет непреодолимого желания сбежать из их маленького городка. А и Тэхёну она подходит куда больше: и в вопросе пола, и в вопросе дома. — Она хочет остаться на несколько дней, — Тэхён осторожно паркуется, избегая двух внимательных взглядов. — Тогда зачем оттягиваешь неизбежное? Отель расположен высоко в горах, он очень старый и компактный. Нельзя жить там и не пересекаться с соседями. В этом, кстати, есть свой шарм, потому что отель ориентирован на зимний сезон и сплачивает тех, кто добирается до него по заснеженным трассам и неработающим навигаторам. — Если я могу хотя бы на минуту избавить тебя от боли, я это делаю. И вот таким Тэхён был всегда. В детстве, когда сам ещё тощий мальчишка, но уже торопится защитить друга помладше. В юности, когда позволял обзывать себя какими угодно словами, но дрался, если кто-нибудь называл Чонгука умственно отсталым и некрасивым. И даже взрослым, когда Чонгук вырос и сам уже мог разбивать носы, всё равно заступался за него. Только уже перед другими взрослыми, которые вдруг стали требовать внимания, уважения и послушания. Чонгуку до сих пор удивительно, как люди сначала не считаются с мнениями и желаниями детей, а потом жалуются на то, какими они выросли. — Почему? — всего лишь слово и вопросительная интонация, а у Чонгука моментально увеличивается пульс и учащается дыхание. Раньше был слишком мал и нерешителен, чтобы спросить. А потом вырос и побоялся услышать ответ. Существует ли страх там, где самое ужасное уже произошло? Тэхён достал сумку с заднего сиденья, ищет карточку, а на вопрос только хмыкает. Поднимает глаза к зеркалу, поправляет шарф и молча выходит из машины. Вот, чего ты заслуживаешь, Чонгук. Ледяного молчания. Возвращается он через десять минут, обе руки заняты, поэтому Чонгук открывает для него дверь, запуская внутрь холодный вихрь, который оседает на поверхности крупинками снега. Для Чонгука стакан горячего шоколада, от запаха дрожит всё внутри. Несколько упаковок снеков, не нужно даже приглядываться, только любимые вкусы Чонгука. Он греет руки о стакан и не возражает, когда Тэхён вытаскивает из запазухи котёнка. Чонгук волнуется, словно их теперь связывает пуповина, а Тэхён уносит его, чтобы позаботиться. Минута и котёнок приступает к первой трапезе за день, а может и за последние несколько дней. Тэхён открыл для него жестяную баночку с кошачьим кормом и поставил на заднее сиденье, дальше малыш справился сам. Чонгук тоже не отстаёт, уплетая чипсы со вкусом осьминога, быстро и почти не жуя, потому что вопрос остаётся без ответа, а ему совершенно ничего не мешает, наконец, узнать, что он значит для Тэхёна. Руку отряхивает о джинсы, запивает то, что не успел проглотить и поворачивается к Тэхёну, который не сводит взгляда с заднего сиденья. В профиль такой же красивый, как скульптуры древнегреческих богов. Так аккуратно выточен. — Ты красивый, — говорит зачем-то Чонгук. И за это даже не стыдно. Стыдно за то, что раньше ни разу не говорил. Думал постоянно, но не говорил, потому что боялся, если Тэхён поймёт, как красив, станет обращать внимание на других красивых людей. А Чонгуку нужно было время, чтобы вырасти и тоже стать красивым. Ну, или хотя бы хорошеньким. Не знал ведь, что настанет время, когда Тэхёна у него просто не будет. Тэхён застывает. Натуральная статуя, приложи палец и почувствуешь мрамор. На Чонгука не смотрит, моргает несколько раз и поворачивается к рулю. Малыш дочиста вылизал банку, можно трогаться с места. — А ещё ты не ответил, почему носишься со мной, — спрашивает не от смелости, а от отчаяния. Если он ничего не ответит, Чонгук больше ни слова ему не скажет. Никогда. — Потому что ты мой друг, — неуверенно и скорее вопросительно, чем утвердительно. Чонгук шумно выдыхает и собирается напомнить, что друзей не предают и не лгут им в надежде, что ложь окажется во благо. — Я думаю, что очень проебался с тобой, раз ты задаёшь такие вопросы, — этого Чонгук не ожидает. Не успевает проконтролировать эмоции, но думает, что капля боли быстро затеряется в океане. Но Тэхён успевает что-то заметить, прячет взгляд и опускает голову вниз. — Ты тоже красивый, — хватает себя за колени, как будто ветрено и нужно удержаться, а потом быстро смотрит на лицо Чонгука. Проверяет, дошёл ли смысл сказанного, верят ли ему. — И с каких пор ты так думаешь? — котёнок подаёт голос и на своём языке просит забрать обратно. В объятия человека, которому можно доверять. Тэхён передаёт его в руки Чонгука, задевая кожу и дёргаясь от того, что до сих пор холодная. Едва освобождаются руки, заводит машину и выезжает с парковки. — Всегда так думал, — говорит, злится и не сдерживает эмоций, — А ты вообще собирался сказать, что до сих пор не согрелся? Весь день провёл на улице? Никуда не заходил? — Чонгук прячет виноватый взгляд, а Тэхён еле слышно чертыхается. — Не переживай, хён, — быстрый взгляд и закушенная от волнения губа, — Я могу обходиться без тепла. — И когда ты стал таким неуязвимым? — Когда ты сказал, что я тебе не нужен, — чёткий и лаконичный ответ. Машина петляет по дороге, а водитель, очевидно, не справляется с управлением. Прижимается к обочине и тормозит. Чонгук не пугается, только изумляется, откуда столько эмоций, и почему именно сейчас. Тэхён ему за два месяца и пары десятков слов не сказал, только слушал, как Чонгук ругается и иногда кричит. Приходилось даже предполагать, что Тэхён не забывает о его присутствии только потому, что внёс его имя в список дел. А дела значит обязанности. — Я никогда тебе такого не говорил, — дрожащая рука в волосах, судорожно облизанные губы. Если никогда такого не говорил, то почему так больно? — Ну, конечно, нет. Только попросил меня оставить тебя в покое и убираться из этого города подальше, пока сам остаёшься в этом чёртовом отеле, чтобы делать всё правильно. Стабильная и в меру доходная работа, перспектива на собственное жильё и дама сердца, одна из тех, кого ты провожал до дома, когда вам обоим было по пятнадцать. Не самый худший сценарий, к слову, — Чонгук задыхается, — Жаль только, что для меня нет места. От сухого и искусственного тепла электризуется чёлка, Чонгук раздражённо дёргает, и она прикрывает глаза. Если на Тэхёна не смотреть, удаётся притвориться, что ничего ему не говорил, не нарушал привычного и тихого равновесия, которого достигли их отношения с той ночи, когда вместе плакали. — Если считаешь, что для меня это не худший сценарий, то ты совсем меня не знаешь, — он в который раз за вечер справился с чувствами, только голос слабеет на окончаниях слов. — Я попросил тебя уехать, потому что это самое правильное решение для тебя. Ты ведь хотел этого больше всего на свете. А из-за меня ты мог бы… — Ты обещал уехать вместе, Тэхён, — сожаление утяжеляет груз, висящий на душе. Столкнуть бы его со скалы, да только полетишь следом. — Нельзя нам было вместе, — машина медленно трогается с места, — Я бы не смог, — и обрубает дальнейший разговор на корню. — Ты просто не захотел. Всё, что нужно было сделать, сказать мне об этом. Чонгук тоже отворачивается. Невыносимо смотреть на него и понимать, как сильно проиграл, потому что тот, кто не влюблён всемогущ. Когда Тэхён поступил в университет, Чонгук думал, что его жизнь сделалась невыносимой. Потому что в большом городе он обязательно найдёт друзей своего возраста, и они обязательно его полюбят, а он ответит взаимностью. И как бы быстро не рос Чонгук, их ему не догнать. Первые полгода дались тяжелее всего. Но не потому, что не с кем было поболтать после школы, если только выслушивать общее мнение на счёт чонгуковой внешности, умственных способностей и будущего опыта в постельных делах. Чонгук оставался послушать, а потом шёл домой с разбитыми костяшками. А потому, что без Тэхёна не было никакого смысла во всех разговорах, лекциях и учебниках. Окружающий мир становился неполноценным, а остальные этого не замечали. А потом Чонгук понял, что там в университете Тэхён становится лучше с каждым днём, и чтобы его не потерять, нужно тоже становиться лучше. Налегать на учёбу, следить за здоровьем и разобраться уже, наконец, с собственной неопытностью. Она томила по каким-то невразумительным причинам, и в иные дни Чонгук боялся не успеть. Знал бы Тэхён, как Чонгук за ним гонится, попридержал бы коней. Когда Тэхён вернулся студентом первого курса экономического факультета, когда первым делом показался перед родителями, которые и в половину не ждали его так, как один отчаянный друг, стало понятно, что приоритеты сдвигаются в другую сторону. Куда-то в запутанность из взрослых поступков, осознанности и планирования будущего. Чонгук все каникулы ходил за ним хвостом. Работал по отелю вместе с ним, ел и гулял, игнорируя не всегда смешные и добрые подначки его друзей, даже спать приходил к нему в комнату. Тэхён никогда не прогонял, а прыгнувшего под одеяло парня укутывал потеплее и продолжал спать. Чонгук переживал, что надоест, смущался и поэтому приходил не каждую ночь. Если бы знал, что на следующих каникулах Тэхён его и близко к своей постели не допустит, плюнул бы на всё и постарался как можно лучше запомнить ощущение тепла и безопасности. А привыкнуть к тому, что Тэхён появляется только на каникулах, мало отдыхает, но много работает в отеле, но самое главное держит Чонгука на расстоянии, было так же легко, как Сизифу закатывать в гору свой камень. Но Чонгук всё равно привык, потому что как бы сильно Тэхён не отдалялся, он всё ещё хотел уехать, посмотреть мир, найти единомышленников, пожить у моря. Планы могли бы пугать, если бы в них не было места Чонгуку. Но оно всегда для него было. Чонгук налегал на языки, чтобы не было барьеров, когда отправятся путешествовать, а Тэхён занимался экономикой и бухгалтерским учётом, чтобы поскорей начать зарабатывать на эти путешествия. Совершенно удивительно, что теперь для него путешествие — это пересечь весь город, чтобы найти Чонгука и вернуть в отель. Доставить его туда, чтобы не бегал по морозу, а выздоравливал и набирался сил. Хотя если их уже хватает, чтобы уходить так далеко, то, может быть, и времени вместе осталось не так уж и много. Дорога в гору покрыта щебнем, и когда начинает трясти, Чонгук морщится. Ноги застыли вечной мерзлотой, и больно ими пошевелить. Неужели отморозил? Машина останавливается аккурат около чёрного входа, Тэхён не берёт паузы: отстёгивает ремень, накидывает шарф на шею и выходит из машины. На Чонгука не смотрит, и он успевает запаниковать, потому что тело его не слушается. Потому что довёл до тотальной усталости, проморозил и долго не кормил. — Ну, пожалуйста, — шепчет Чонгук и дёргается от простреливающей, острой боли. За окном кромешная тьма, и через неё придётся пробираться. Как всегда одному. Тэхён открывает дверцу раньше, чем Чонгук нажимает на ручку. Он успевает подставить руки и подхватить почти вывалившегося. Чонгук не разбирает, во что его кутают и что ему говорят. Хочет попасть домой, но не делает и шага, только жмётся ближе к Тэхёну и старается не выронить маленького. Прохладная ладонь убирает волосы со лба, нежно ведёт справа налево. Правда пытается обнаружить, жар? Это совсем невозможно там, где всё перегорело. Ветер кусает щёки и лоб, Тэхён срывается с места и тащит Чонгука домой. Не знает, что каждый шаг вперёд причиняет боль. Не потому что в ногах замедлилось кровообращение, а потому что совсем скоро придётся уходить.