Время включить снег

      Внутри пахнет праздником. Первый этаж украшен гирляндами и мишурой, а судя по звукам, где-то уже началось застолье. Чонгук улавливает звуки и запахи, но не пускает внутрь, словно он и его оболочка это две разные сущности. Он хочет совершенно невозможных вещей, а она насквозь промёрзшая и голодная. Два лестничных пролёта и до конца коридора. Чонгук доберётся, даже если потеряет зрение, даже если откажут все органы чувств, даже если откажут ноги. Тэхён придерживает за плечи и перед входом в комнату не делает паузы, это Чонгук задерживает дыхание, потому что сюда ему путь закрыт ещё со времён, когда он ходил за Тэхёном по пятам. Слева короткий щелчок, и вспыхивает свет, окрашивая всё вокруг в оранжевый. Чонгук впивается взглядом: на стене старый плакат хоккейной команды (чемпионы 2013 года), стол и шкаф, набитый книгами и одеждой, а кровать такая же, как и у Чонгука. У окна большое кресло и жёлтый плед, повторяющий все его изгибы. Тэхён подталкивает в это кресло, хмурится, когда Чонгук валится в него, как поломанная кукла – ниточки безжалостно перерезаны хозяином. Тэхён встаёт на колени, не спрашивает никакого разрешения, растирает ноги прямо через одежду, трёт голень и видно, что злится. Узел на ботинках побеждает, потянув за короткий конец шнурка. Не колеблется, потому что сам Чонгука научил этому фокусу. Носки исчезают вслед за ботинками, а руки без промедления начинают массировать и растирать. Больно до коротких вспышек перед глазами, Чонгук шипит и хватается за подлокотники и обивку, сжимает руки и отводит взгляд от чужих плеч. Тэхён у его ног — это какая-то неправильная, сюрреалистичная картинка. Перед принцем должно стоять на коленях, а не наоборот. Чонгук отталкивает и смотрит, как Тэхён легко поднимается, не отряхивает колен, идёт в ванную и не замечает глаз, полных слёз. Раньше всегда замечал. Знал наизусть все способы успокоить, угощал сладостями, рассказывал сказки и смешные истории, собирал слёзы своими руками и давал им высохнуть на своей коже, а иногда, очень редко, плакал вместо Чонгука. А потом он стал отворачиваться, а Чонгук забрасывать голову назад, если не текут по щекам – значит не плачу. Вода проливается за стеной, разбивается о керамическую поверхность ванны, никогда не сдерживается и не претворяется. Котёнок забирается Чонгуку на колени, ждёт его рук по бокам и за ушками, и только потом прыгает на пол, исследовать и узнавать. Чонгук выпутывается из рукавов куртки, избавляется от ремня на штанах и медленно встаёт. Тэхён не станет его уговаривать, а при малейшем сопротивлении собственноручно запихнёт в воду, ещё и встанет над душой, игнорируя чужое смущение. Лучше быть добровольцем. А лицемерна ли твоя добрая воля или нет, это никому не интересно. Тэхён о чём-то заговаривал воду, а при появлении Чонгука поднялся с бортика ванной и вплотную к нему подошёл. Восхитился чужой наглостью или оскорбился, Чонгук не успел понять, только поднял обе руки вверх, а потом провалился в темноту. Вынырнул и сразу нашёл чужие глаза, искрятся вызовом. Чонгук ещё помнит, что это значит, улыбается уголком губ и заводит руки себе за спину. Ты вот смелый и всемогущий, а я трус простой. Тэхён хватается за края джинсов, притягивает к себе и, не глядя, разбирается с пуговкой и замком, дёргает вниз и не реагирует, когда Чонгук его толкает. Это невозможно выдержать. Изощрённая пытка складывается не из кнута и пряника, а из маленьких подачек, диктуемых милосердием. Этот щенок здесь совершенно не нужен, но раз не уходит, то будем подкармливать и надеяться, что кто-нибудь другой подберёт. — Уйди, — сталью сквозь зубы, приказ, а не просьба. Чонгук избавляется от джинс, футболки и белья. Не поворачивается, но чувствует, кто стоит за спиной и знает, почему он это делает. Другое дело в том, что с некоторых пор Чонгук не нуждается в том, чтобы ему прикрывали спину. Там до пропасти два шага, если не стоять на пути, добровольцы сами в неё войдут. Вода не обжигает, обваривает, разрушает природную структуру белка. Вошёл чувствующим и не ведающим, вышел просвещённым, как из вод Иордана. Чонгук окунается с головой, считает до десяти по-английски, а потом по-японски и поднимается над поверхностью. Комната абсолютно пуста. Под потолком люстра, её лучи скользят по влажному лицу, а Чонгук представляет, что стробоскоп разгоняет синий и красный, пока они не смешиваются в единый цвет. В том баре Чонгук рассказал Чимину про Тэхёна, выложил ему всё, стоило задать всего один неравнодушный вопрос. Как ты, Чонгук? А потом: Любовь — это роскошь, Чонгук. Как думаешь, почему она так важна? Она так важна, потому что необязательна. Ты можешь прожить без неё, но хочешь ли? И ещё: Без любви люди умирают. С любовью умирают тоже. Не все смерти равноценны. А Чонгук тогда ничего не понял. Вернулся в общежитие и лёг спать. Тогда ещё не знал, что совсем скоро потеряет сон, безмятежность и способность говорить, чтобы правда услышали. Полагаться только на слух можно в том случае, если наперёд знаешь все действия оппонента. Тэхён толкает входную дверь ногой, проходит сразу вглубь комнаты. Избавляется от того, чем заняты руки, ничего не делает… А если сосредоточиться? Ага, вот и более чёткая картинка: он гладит котёнка, попавшегося ему под ноги. Скрипит дверца шкафа, десять секунд, три с половиной шага, и он входит в ванную. Чонгук продолжает его слушать. Мягкое полотенце на стиральную машинку, а вещи с пола в стоящую рядом корзину для белья. Пусть, Чонгук не станет за ними возвращаться. Тень от его фигуры сгущает темноту за закрытыми глазами, Чонгук распахивает их, когда Тэхён садится около него на бортик ванны. Смотрит только в лицо, бесстрастный и невозмутимый. — Никто здесь не желает тебе зла, — это вместо нотации: изводишь себя голодом, морозом и физическими нагрузками, которые твоё тело воспринимает как стресс. Ты здесь для того, чтобы поправиться, а не для того, чтобы быть наказанным. Взгляд у него смягчается, как всегда превосходен в своей доброте. — Тебя гости ещё не заждались? — тон спокойный. Чонгук не делает попытки прикрыться, ему нечего стесняться. Это Тэхёну стоило тщательней вытирать чужую помаду с лица. Искусственно красная, не кровь, не уходящее солнце, скорее краска со сбитого знака «стоп». — Я им не нужен, — ответ. Он опускает кончики пальцев в воду. Проверяет, достаточно ли тёплая? Показывает, что не брезгует? Греет их, потому что успели замёрзнуть? — Да? Спросим Изуми? — рука из воды к испачканной скуле. Пара движений и никаких следов от чужого желания обладать. Тэхён тяжело вздыхает, но успевает заметить отвращение и грусть. — У меня с ней ничего нет, — Чонгук закатывает глаза. Очевидное недоверие на его лице заставляет оправдываться, — И не было, — смешок и прикрытый влажной ладошкой рот, — Но даже если бы было. Я говорю совершенно гипотетически, Чонгук. Даже если бы у меня с ней что-то было, то какое тебе дело? Абсолютно справедливый вопрос. Но не уместный. Не станешь же ты на него отвечать, пока лежишь в ванной, не прикрытый абсолютно ничем. На поверхности воды даже пена не плавает, видимо, Тэхён не посчитал нужным добавить. Чонгука больно ударяет в грудь. Словно за все те разы, когда Тэхён делал выбор и шёл гулять с одноклассницей, девчонкой со двора, девчонкой, приехавшей на летние каникулы, со знакомой Чонгука и даже с его сестрой. Оставалось только смотреть им вслед и убеждать себя, что неважно с кем он гуляет, важно, к кому он возвращается. Инерция от этого внутреннего толчка поднимает на ноги. Чонгук тянется к полотенцу, но Тэхён берёт его первым. Не глядя, протягивает руку и хватает его, раскрывает и ждёт. Рассматривает и пялится, как вода сверху вниз по коже. И льстит, и будоражит, но не избавляет от боли. — Мне нет до тебя никакого дела. Тэхён вздрагивает и выпускает полотенце из рук. Чонгук успевает поймать за концы и накинуть себе на плечи. Упрямо ловит чужой взгляд, чтобы произнести то, что собрался. Произнести и всё увидеть. — Это ты хотел бы услышать? Что мне нет дела до того, с кем ты встречаешься, с кем занимаешься сексом, кого любишь. Зачем мне интересоваться тобой, если ты ясно дал понять, что не хочешь, чтобы я тебя касался? — формулировка выдаёт желание, которое разбегается тараканами и многоножками, стоит чуть приподнять камень. — Уж извини, что не соответствую твоим ожиданиям, но мне очень даже есть дело до того, кто тебя целует. Сам догадаешься почему или заставишь говорить вслух? — вода выплёскивается за пределы объёма, но не жалко, если, наконец, твёрдо стоишь на своих двоих. — Да не переживай ты так, — Чонгук щёлкает пальцами прямо у застывшего измученной маской лица, — Мне от тебя ничего не надо. Вот так, Тэхён. Я исповедуюсь, но я не слаб. Выдержал твоё равнодушие, твою жалость, твоё предательство. Твой отказ тоже выдержу. Даже если наберешься смелости озвучить. Кровать расправлена, в ногах жёлтый плед. На нём растянувшись потомком великой Баст(1) чёрный котёнок. У изголовья столик-поднос, перегруженный праздничной едой. Тэхён подталкивает в спину и не слова не говорит, когда Чонгук забирается в его постель голым. Он оборачивает одеяло вокруг себя, устраиваясь удобнее. Разводит кроватную деятельность, маскируя неуверенность и страх, что это уже слишком. Но в то же время адреналин придаёт решимости вывести Тэхёна на эмоции, разозлить хотя бы один единственный раз. — А от кого надо? — Чонгук замирает, а Тэхён присаживается на кресло. Прямая спина как символ непоколебимости. — Если я интересую тебя, то почему тогда ничего не надо? Или это в прошлом и теперь тебя интересует кто-то другой? Или может быть, я интересую тебя не полностью, а только частями? Ты не стесняйся, выкладывай. Чонгук на мгновение теряется. Это ему показано брызгать ядом в попытках праведного очищения от непристойных мыслей, не богоугодных помыслов. Из окна просачивается темнота, сквозь щель между плохо задёрнутыми шторами. В ней прячутся какие-то ответы, возможно даже те, к которым ещё не придумали вопросов. Чонгук мнёт в руках угол одеяла и следит за темнотой, которая перемещается на тэхёново лицо и остаётся кругами у него под глазами. — Давай, подскажу, — Тэхён пополам ломает деревянное тело паузы, — Ты уехал в город. Вырвался в большой мир, немного поэкспериментировал и теперь считаешь, что твоя детская привязанность вовсе ею не была. Так? — взгляд в застывшие глаза, — Так. Тогда вопрос почему тебе от меня ничего не надо становится ещё более актуальным. — Думаешь, я хочу с тобой переспать? — догадка бьёт как дверь по не убранным вовремя пальцам. Чонгук садится, плотнее прижимая одеяло, качает головой. — Каким человеком ты меня видишь? Я, по-твоему, мудак, который ищет секса при любой возможности? Или ты думаешь, что я совсем не гордый и продолжаю тебя хотеть, даже когда больше тебе не нужен? Ты хоть понимаешь, как ты ко мне несправедлив? Раньше Чонгук умер бы, но не дал такое о себе предположить, а теперь умирает, потому что Тэхёна не смущают желания, выходящие за концепт мужской дружбы. Его раздражает, что эти желания эгоистичные и поверхностные, ненадёжные, как и весь Чонгук. Как и все представления о нём. Хорошенькая же была у них дружба, раз так. — Ты всегда будешь мне нужен, — твёрдо и по слогам, как маленькому мальчику, — Абсолютно любым, — голову не сносит, потому что плотина из пробкового дерева. — Ох, правда? — на лице гримаса человека, который смеётся(2), — А как на счёт меня влюблённого в тебя? И это контрольный. Слова застревают у Тэхёна между восьмым и девятым грудными позвонками, парализуют половину тела, и он откидывается на спинку кресла. А Чонгук пытается засмеяться, не выходит по-настоящему, разучился. Может только вспоминать, как Чимин сгибался пополам и впечатывался лбом в столешницу, спинку дивана, чонгуков живот. — Ты хотя бы гей? — по интонации слышно, что взял себя в руки и готов допросить Чонгука со всей страстностью. В чём хочет убедиться? В чём обвинить? — Хочешь проверить? — был бы флирт, не звучи так глупо. Глупо, потому что нечего проверять. Не с Тэхёном. С ним и так всё понятно. Он убирает невидимые пылинки с джинс, отряхивает футболку. Испачкался в предположениях и желаниях? Чонгук следит за ним краем глаза и изо всех сил сдерживается, чтобы не начать оправдываться и просить обо всём забыть, если так спокойней будет спать. Тэхён замечает, как за ним следят, машет рукой в сторону столика. То ли поешь, то ли подавись. У Чонгука в крови кортизол и адреналин, еда — последнее, что его интересует. — Может, ты… переносишь на меня чувства, которые испытывал к Чимину? Три–два–один. Боль затопляет всё помещение, давит изнутри на глазные яблоки, схлопывает лёгочные пузыри, лишает сил. Тэхён молчал, когда Джисон только привёз Чонгука. Молчал, когда другие спрашивали, что же произошло, и кем же был Чимин. Молчал, когда Чонгук отказывался пить таблетки и сутками не выходил из комнаты. Молчал, когда понял, что Чонгук чувствует себя арестантом и ему невыносимо сидеть здесь и ничего не делать. Но там тоже больше нечего делать. Молчал, когда по ночам вместо сна колесил по городку и искал Чонгука. Молчал, когда забирал с вокзала, воющего от боли и от отчаяния. Лучше бы и дальше молчал. — Я не знаю, какие чувства испытывал к Чимину, — язык ворочается с трудом, — Но если бы ты знал его, то понял бы, что к нему нельзя оставаться равнодушным. Он сам находит людей, но не для себя, только чтобы приютить их где-нибудь ещё. Ему удалось отогреть меня, но не удалось избавиться. Хотелось бы сказать, что ты знаешь, какой я постоянный, но в свете нашего разговора, я уже не уверен, что ты об этом знаешь. — Я просто хочу понять… — И я стараюсь, чтобы ты понял, — Чонгук крепко закрывает глаза, — просто не знаю, как объяснить, чтобы не чувствовать себя ещё унизительней. — Прости, — лицо измучено, губы дрожат. — У Чимина был дар видеть, что у людей внутри. Он говорил, вокруг очень много фальшивок, а я ищу настоящих. У меня по-настоящему болело, поэтому он меня выбрал. Ты только не думай, что это были какие-то особые отношения или разговоры. Мы просто дружили, вместе зависали и коротали время за компьютерными игрушками, — слёз нет, испаряются, лишь едва соприкоснувшись с кожей. — А что до чувств, то Чимин говорил, что любовь — это роскошь. Нечто приятное, сложное, но необязательное. Иногда она кажется чем-то чужеродным. Но не для меня. Я знаю, какой роскошью не обладаю, потому что просто не имею права. И я точно уверен, что эти чувства совершенно не похожи на те, что я испытывал к Чимину. — Мне жаль, Чонгук. Если бы я только мог… — Но ты не можешь, — Чонгук заканчивает предложение сам. В целях самозащиты. — Я бы всё отдал за то, чтобы в прошлом что-то пошло не так, и Чимин не. Даже если бы это значило, что я больше никогда тебя не увижу. Боль достигает кульминации и идёт на убыль. Подчиняется законам того пространства-времени, в котором родилась. У Тэхёна мокрые ресницы. Хочется его обнять, хочется попросить прощения за то, что тишина в ушах перерастает в оглушающий, болезненный, позорный рёв. Чонгук прекрасно осознаёт, что он здесь последний раз. Поэтому прижимает одеяло ближе к телу, просовывает между бёдер, украдкой вдыхает запах. Завтра он сделает вид, что ничего не было. И Тэхёна заставит, если он вдруг решит, что в этом нет необходимости. А потом он купит билет и уедет. Сегодня сил хватило, чтобы дойти до моста, значит, и продолжать жить сил тоже хватит. — Тэхён, я здесь последний раз, поэтому говорю, — поза лицом к лицу, расстояние пара локтей, — Мне всегда было до тебя дело. А с тех пор, как ты стал учиться в университете, я только и мечтал, как вырасту и уеду отсюда вместе с тобой. Не все мечты сбываются. — Почему тогда молчал? — Тэхён ставит локти на колени, группируется, чтобы не пропустить удар, — Ты звал с собой, но не рассказал такого важного обстоятельства. И потом, когда я остался, а ты уехал. Уехал, но не сказал ни слова. Я не заслужил знать? — Ты заслуживаешь всего только самого лучшего. А я просто боялся, что если признаюсь здесь, в пределах этого города, в пределах этих стен, то потеряю тебя. Я думал, ты сможешь меня понять где-нибудь там, когда посмотришь мир и увидишь, как оно бывает. Издалека слышится шум голосов. Они громкие и весёлые. Чонгук вздрагивает и вспоминает, что сегодня новогодняя ночь. На первом этаже отмечают праздник, и Тэхён должен быть там с ними, а не сидеть здесь, выслушивая про чужие чувства. Хочется, чтобы он ушёл. Если он уйдёт, я затоплю всю комнату солёной водой. — Давай будем честными, Тэ, ты не хотел этого знать. Ни тогда, ни сейчас. Тэхён кивает. — Да, давай будем честными, Чонгук. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, — Чонгук хмурится и вытаскивает руку из-под одеяла, — Каким же я был чудовищем, если ты побоялся сказать мне о чувствах? — рука ложится вдоль тела, обездвиженная стрелой прямо у плеча. — Стоп, — выходит тихо и приглушённо, — Ты разве не слушал, что я говорил? Не надо самообвинений, ты ни в чём не виноват. — Я старше, и должен был заметить, — обе ладони закрывают лицо, Чонгук их убирает. Стоит босиком, укутавшись в одеяло как в тогу. Тэхён вскидывает голову. — Ты замечал, просто не хотел всего этого. Не хотел меня, — секундная пауза, — И я всё понимаю, честно-честно. У Тэхёна течёт по подбородку от крепко прикушенной нижней губы. Чонгук вытирает, чуть надавливая большим пальцем. Из-за дрожи выходит только растереть по коже, а не убрать. Тэхён молчит. Чонгук трёт ещё, жертвует кончиком одеяла, старается, чтобы ледяной принц вернул своё лицо. — Тебя ждут, — говорит шёпотом, — Иди и встреть полночь с тем, с кем хочешь. Только не целуй Изуми, — судорожно, но не просяще, — А я устал и лягу спать. Из-за того, что одеяло обёрнуто плотным кольцом не сделать уверенного шага. Тэхён тянет за руку отходящего Чонгука. Всё ещё не ледяной принц, скорее вампир с синевой под веками и кровавыми разводами на подбородке и щеке. Чонгук не помнит, чтобы её касался. Он шумно выдыхает, потому что язык слизывает кровь с его пальца. И это не шершавый кошачий язык. А язык Тэхёна, который, кажется, сошёл с ума. Он прикусывает подушечку зубами, проходится языком ещё несколько раз и отпускает. Облизывается и тоже встаёт. — Поешь немного, — на низких частотах, хрипло, — А я принесу для тебя кое-что. И уходит, оставляя растерянного Чонгука посреди комнаты. Растерянного, взволнованного и крайне возбуждённого. Это такая игра? Входишь в лабиринт изо льда в надежде, что растопишь, как только доберёшься до сердца, а в результате узнаёшь, что никакого сердца нет.