Один год

Всего лишь три слова способны разделить жизнь на до и после. Когда не знаешь о конце, ты живешь, спокойно откладывая все заветное на потом, надеясь, что у тебя впереди еще много времени. Построить дом, посадить дерево, завести семью, прыгнуть с парашютом, попробовать дайвинг или о чем там еще мечтают маглы. Я ничего такого не хотел, а хотел только окончить гребанный Хогвартс и жить в свое удовольствие, растрачивая состояние Люциуса, что перешло мне по наследству. Сначала все так и было. На выпускном мы с Забини пообещали друг другу, что объездим весь мир и попробуем всё на свете. Еду, выпивку, девочек. И первым местом, куда мы отправились на следующий день после выпускного, был магловский ночной клуб Ministry of Sound*. До этого я даже не думал, что эти маглы умеют так веселиться. Мы с Блейзом были в восторге, посещая этот клуб каждую пятницу. Перепробовали разные виды алкоголя, начиная с легких коктейлей и заканчивая русской водкой. Снимали девочек и трахали их в съёмной квартире на окраине магловского Лондона, иногда по отдельности, а иногда устраивали групповуху. Эти маглы такие безотказные: стоило лишь сверкнуть парой купюр, как они были готовы отдаться нам прям на барной стойке. Посетили все элитные рестораны, пробуя кухни всех культур, что были заявлены в меню. Не сразу, но я признал, что маглы готовят намного лучше, чем домовые эльфы. Возможно, потому, что они делали это своими руками, вкладывая в каждое блюдо кусочек своей души. Вообще, мое мнение о них изменилось. Я всегда считал маглов никчёмными существами, низшим слоем общества, но на самом деле они превосходили волшебников во многом, даже в той же еде. Вся наша сила заключалась в магии, и, не будь у нас ее, жизнь бы остановилась, потому что без магии мы нихера не умеем. Их было ничем не сломить. Я слышал кучу грустных историй, сидя по утрам в кафе и попивая латте, о том, что кто-то умер или заболел, кого-то уволили с работы, кому-то жена изменила с лучшим другом. Но несмотря ни на что маглы жили дальше, приноравливаясь к обстоятельствам, которые окружали их. Как-то раз в этом же кафе я познакомился с девушкой. Она о чем-то говорила с барменом, вечно поправляя темные очки, что сваливались с её маленькой головки. На улице было пасмурно, так что это показалось мне странным. Я мог лишь предположить, что вчера она изрядно набухалась и сейчас хотела скрыть свои опухшие глаза, про которые я знал как никто другой. Мне так стыдно, но я подъебал ее — не помню, правда, как именно, потому что то, что я узнал после, удивило меня. Она улыбнулась и сняла очки, но вместо ожидаемых опухших глаз я увидел два мутных зрачка. Девушка была слепа. Она поведала мне трагическую историю о том, как лишилась зрения, о том, как хотела покончить с жизнью, потому что понимала, чего на самом деле лишилась. Всю жизнь она любила художественное искусство и посвятила ему всю себя. Луиза, — так её звали — говорила, что всегда видела в обычном прекрасное, любила путешествовать по горам и наслаждаться видами, а затем создавать их на холсте, но однажды неудачная прогулка по таким местам обернулась ужасной трагедией для неё. Когда я выслушал ее историю, у меня не появилось к ней чувства жалости или сострадания, наоборот, я восхищался этой девушкой. Луиза не опустила руки, не сдалась. Говорила, что обрела куда больше, чем потеряла, — то, что действительно ценно и важно в жизни. Семья – её лучшее творение. Хоть Луиза не знала, как выглядят её муж и ребёнок, она искренне любила их и ту жизнь, которую обрела. Я, конечно, не понимал, как можно так оптимистично смотреть на все при таком-то недуге. Но я был счастлив видеть улыбку на ее лице, хоть мы и были знакомы всего десять минут. Попрощавшись, я вышел из кафе с мыслью, что со мной никогда не случится подобного дерьма. Ох, как же я ошибался. Но об этом позже... Полгода в Англии пролетели незаметно: ежедневные тусовки, девочки, новые знакомства. Тусили так, что о нас слышал каждый второй. Полицейский участок стал вторым домом. Мы вносили залог, выходили и снова погружались в мир алкоголя и разврата. Но вскоре Лондон, Великобритания в целом наскучили, и мы с Блейзом решили отправиться в Италию к нему на родину. Однажды, прогуливаясь по улицам Рима, мы забрели в бордель. Ох уж эти маглы. Они гении. Я даже не подозревал о существовании таких мест. Мы платили деньги, и бабы ублажали нас как только могли. Я считал себя всемогущим богом, когда трое из них вылизывали мои яйца. Также там я впервые попробовал наркотики. Кокаин. Я уже говорил, что эти маглы изобретательны и знают толк в веселье? Я перетрахал всех шлюх, что работали там; их было столько, что я забывал, как они выглядят. Один раз я нанюхался до беспамятства и заплатил двум телкам, чтобы танцевали для меня. Наслаждался растекающей по телу эйфорий и не понимал, что происходит вокруг, и это было лучшее состояние, в котором мне когда-либо доводилось бывать. Шлюхи танцевали, смеялись, а затем по очереди залезали на меня и трахали. На следующей день, стоя в туалете, я охуел от боли, когда пытался опорожниться. Круциатус на фоне этого казался безобидней. Я плакал, выдавливая из себя по капельке. Вспоминая прошедший месяц, понял, что совсем забыл о контрацепции. Да, я знаю, что это такое. Как-то мне приходилось читать брошюрку о беспорядочных половых связях. Вот только я почему-то думал, что меня это не коснется. Еще с детства считал себя особенным, чистокровным, не сомневаясь, что ко мне не прилипнет всякая дрянь, но сейчас я был не в волшебном мире, а значит, был уязвим. В Италии я не знал ни одного колдомедика, да и вряд ли он помог бы мне. Пришлось просить помощи у Забини — он был более осведомлен в магловский медицине, потому что как-то трахал студентку из медицинского колледжа и однозначно знал больше, чем я. Блейз, конечно, не обошелся без ржача и подъебов. Забини был бы не Забини, если б промолчал. Спустя пару дней мне все же удалось попасть к местному врачу. Я думал, что больнее, чем при опорожнении, мне не будет. Я ошибался. Мазок. Мерлин, я чуть не умер. Кажется, я погорячился, когда восхищался маглами. Хламидиоз – жуткое слово. Даже произносить такое страшно. Врач уверял, что это распространённое заболевание, лечение которого займет пару недель при соблюдении всех условий. Воздержаться от секса, пропить курс антибиотиков, при котором нежелательно употреблять алкоголь. Блядь. Меня ждали две недели скуки. Тогда я впервые задумался о магловских болезнях. Прочитал пару книг и понял, что мне еще повезло, потому как есть куча всякой херни, передающейся половым путем, а от некоторых вообще можно попрощаться с жизнью. Две недели прошли быстрей, чем я думал; я так ждал отрицательного результата, чтобы пойти в ближайший бар, нажраться, снять девчонку и оторваться на ней за все дни. Я вернулся к прошлому образу жизни, и уже заранее покупал презервативы. Через месяц мы отправились в Америку. Нью-Йорк, Лас-Вегас, Майями. Год пролетел как один день. Однажды утром у меня закружилась голова, и я упал ненадолго в обморок. Мы с Блейзом решили, что это последствие двухмесячного запоя. Сделали перерыв в неделю, но обмороки только участились. Я испугался. Мигрени преследовали меня везде, в кафе, в парке, дома. И на этом моя беззаботная жизнь закончилась, и мне снова пришлось обратиться к магловским врачам, несмотря на то, что от прошлого похода у меня остались не самые лучшие впечатления. Несколько часов в очередях — и вот наконец-то я жалуюсь на свое состояние, которое ухудшалось с каждым днем. Анализы, обследования такие странные. Я хотел было возмутиться, когда молоденькая медсестра брала мою чистую волшебную кровь в больших количествах, но ее коротенький халатик смог меня отвлечь. Я понял, что привлекло Забини, и поймал себя на мысли, что тоже был бы не против развлечься с этой девчонкой. Я перевязал бы за спиной ей руки жгутом, посадил бы на колени, чтобы видеть ее молящий и желающий меня взгляд. Медленно расстегнул бы штаны, высвобождая уже слегка возбужденный член. Взял бы его в руку, проведя им по ее влажным и пухлым губам, которые она так соблазнительно покусывала. Медсестричка открыла бы рот, и я вставил бы ей. Схватив ее за волосы, насаживал бы ее рот на свой член. Затем поднял бы с колен, развернул, заставляя ее прогнуться в спине. Задрал халат, под которым хотел бы видеть чулки на подтяжках и черные кружевные трусики. Я отшлепал бы ее по попе, до тех пор, пока та не окрасилась в розовый цвет, а после вошел бы в нее и вдалбливался так сильно и глубоко, что она бы задыхалась и просила еще, выкрикивала мое имя...Моя фантазия продлилась бы еще минут пять, если бы я снова не потерял сознание. Да, я расклеился, упал в обломок. Сука. Надеюсь, она не заметила выпирающего члена из моих штанов, когда приводила меня в чувства. Меня долго обследовали, отправляя то в одни кабинеты, то в другие. На это ушло пару недель, а после меня отправили к еще одному врачу. На двери его кабинета висела табличка — онколог.

***

Как я уже сказал ранее, всего три слова способны разделить жизнь на до и после. Пару месяцев назад я вернулся в Лондон. Домой. Это последнее место, куда хочется возвращаться, но при таких обстоятельствах ты начинаешь ценить родные края, родное поместье, где ты родился и вырос, даже несмотря на ужасное прошлое, что таят стены Малфоя-менора. Но сейчас прошлое для меня неважно. Есть только будущее, хотя и не такое счастливое как, я мечтал. «Опухоль головного мозга». Как только мне поставили этот диагноз, то предупредили о последствиях. Заранее меня готовили к смерти. Но как, блять, можно быть к этому готовым? Я закрылся от всех, съехал от Блейза, не сказав ему ни слова. Снял небольшую студию на окраине Нью-Йорка и заперся там. Кричал, плакал, пытался покончить с собой, но не смог, не хватило духа. Винил себя за то, что был таким беспечным, безответственным; мне казалось, я потерял смысл жить дальше, чувство безнадежности, отчаяния съедало меня изнутри. Бился в истерике, рвал на себе одежду и волосы. Иногда отключался прямо на полу. Навязчивые идеи о самоубийстве не давали мне покоя; я нашел на балконе дрель и хотел высверлить свои мозги. Нашел на кухни нож и пытался вскрыть вены, но он оказался тупым, я лишь поцарапал кожу. И так каждый день на протяжении месяца. По вечерам я вспоминал Луизу и, сука, я завидовал ей, лучше бы я ослеп. Задавался вопросом: за что? Хотя это глупый вопрос. Расплата за все дерьмо, что я творил. Это было мое наказание. Я был готов поменяться местами с любым заключённым в Азкабане пожирателем. Лучше б я тогда убил Дамблдора и гнил в тюрьме. Или сдох от оргазма или передоза в том борделе. Все, что угодно, только не это. Сидеть и ждать, когда она убьет тебя. Я думал, что хуже смерти нет ничего, но ожидание смерти в разы страшнее и мучительней. Я перестал себя жалеть и не собирался больше мириться с безысходностью. Утром я проснулся и решил, что нихуя не могу изменить и что сидя в четырех стенах я точно умру раньше положенного мне времени. Первым шагом стал поход в душ. Да, я не мылся месяц, и от меня пахло хуже, чем от тех бомжей в подворотне. Впервые за долгое время достал палочку. Каждая секунда была важна, потому я не стал тратить их на самостоятельную уборку квартиры. После я отправился в книжный магазин, покупая все существующие книги о моей болезни. Я должен был выяснить до конца, с чем имею дело. Несколько дней я читал и понял, что меня ждут пиздецки трудные времена. Намного труднее, чем просыпаться хер знает где после бурной ночи. Изучив всю информацию, что была в книгах, я сделал вывод, что без магловской медицины мне не преодолеть эту заразу. Я снова посетил врача, на этот раз со словами, что готов на все, лишь бы избавиться от опухоли. Он написал мне направление и посоветовал хорошую частную клинику, которая оборудована последними новинками технологий. Благо деньги мне позволяли, и я отправился туда. Компьютерная, магнитно-резонансная томография, показали объёмное образование. Если сравнить с предыдущем томограммой, то опухоль значительно увеличилась, что говорило о том, что хирургическое вмешательство на данном этапе нецелесообразно. Меня поместили в стационар для дополнительного обследование. Я чувствовал себя подопытной крысой. Не разбирался в терминологии, но прекрасно понимал, что все плохо. После очередной процедуры я вернулся в палату. На соседнюю кровать поместили мужчину средних лет, он был после операции. Когда пришел в себя мы, конечно, разговорились, потому как в палате, кроме странного ящика под названием телевизор, не было ничего интересного. Фредерик жаловался на потраченное впустую время. Диагноз ему поставили еще пару лет назад, но он не воспринял его всерьез и стал дальше бессмысленно прожигать жизнь. Казино, покер, ставки – вот чем он занимался вместо того, чтобы начать лечиться. На тот момент его прооперировали уже в третий раз, но рак так и не отпускал его. Метастазы разрастались быстрее, чем могли предположить врачи. Теперь вся его жизнь состояла из больничной койки и химиотерапии. Эта операция была последней, на которую ему хватало денег, а дальше, как он говорил, остается уповать на волю Божью. Если ему было суждено умереть, то он готов, но жалел, что не проведёт последние дни с любимой девушкой, жалел, что не покорил Эверест. По сути, не был ни где и ничего после себя не оставил. Ни посаженного дерева, ни памяти. Будто его и вовсе никогда не существовало. Через два дня его выписали, и, уходя, он сказал мне, что сделает всё, о чем когда-либо мечтал, если успеет. Я задумался над его словами. Действительно, я такой же, как он. Сижу тут в больнице в надежде, что справлюсь со всеми трудностями, что произойдет чудо и я излечусь. Ведь в жизни было столько вещей, которые я еще не пробовал. Решив, что не останусь там больше ни на минуту, я поспешил к своему лечащему врачу, чтобы предупредить его о своих планах. «–Мистер, Малфой, я как раз собирался вас навестить. Боюсь, у меня для вас плохие новости. Наша медицина бессильна в вашем случае, опухоль неоперабельная. Мне жаль. Я назначу вам определенные процедуры и выпишу препараты, которые облегчат и продлят вашу жизнь. – Сколько мне осталось? – Год. Плюс-минус. Конечно же, при соблюдении всех рекомендаций. – Я предпочёл бы дальше обследоваться в Англии. – Как пожелаете, мистер Малфой. Я свяжусь со своим коллегой в Лондоне и дам вам координаты. И не злоупотребляйте перелетами, это может повысить артериальное давление, что способно привести к не лучшим последствиям.» В тот же вечер я написал Блейзу письмо, в котором рассказал о случившемся, собрал все свои вещи и аппарировал в Лондон. Мама была рада меня видеть и весь вечер расспрашивала о том, где я был и что видел. Я рассказал ей все, за исключением последних недель — о моей болезни ей лучше не знать. Моей матери и так пришлось слишком многое пережить: мужа-фанатика, который связался с чудовищем и втянул в это дерьмо и ее, и меня, бесконечные суды, кучу сплетен и презрение общества, а потом еще смерть Люциуса. Он был тем еще засранцем, но она любила его, и я не вправе ее судить за это. Я ничего не знал об этом чувстве, хотя, если подумать, то в школьные годы любил одну, если это можно назвать любовью. Но о ней тоже позже... Последовав рекомендациям американского врача, я на следующий день отправился в магловский Лондон и нашел клинику The Wellington Hospital**. Мой новый доктор Дэниел Крелл был весьма заинтересован моим случаем и не разделял мнение предыдущего доктора, что меня не могло не радовать. Но я особо не питал иллюзий относительно чудесного выздоровления. Я, можно сказать, уже смирился или, может, не хотел обдумывать, чтобы не впасть в депрессию. Однако настроение мое заметно изменилось. Снова обследования, анализы, тесты; все это так угнетало, что в один день я не выдержал и, возвращаясь из клиники, зашел в бар. Честно, я хотел лишь на пару минут погрузиться в эту атмосферу, которая напоминала мне былые времена, которых мне до жути не хватало. Я зашел, заказал чашку кофе, отчего бармен удивился, ведь я, походу, был единственным, кто пришел туда не с целью нажраться. И ничего не предвещало беды ровно до тех пор, пока ко мне за барную стойку не подсели две молодые девицы. Серьезно, на вид они казались еще несовершеннолетними. Но, как оказалось, взрослыми девчонки стали как раз в тот день. Элиза и Джейн были изрядно выпившими, отмечая свой день рождения, они подходили почти к каждому присутствующему и просили их выпить вместе с ними, так сказать, за здоровье. Я обратил на них внимание, как только зашел, потому что девушки вели себя довольно громко, и их веселью не было предела. И вот, как я понял, очередь дошла до меня, но я не сдавался. Вежливо отказал им, скромно произнес поздравление и допил свою третью чашку кофе. Одна из них не хотела мириться с отказом и настойчиво умоляла меня выпить с ней; я переводил тему, уходя от её просьб, но она не оставила мне выбора. Подойдя слишком близко, пьяная Элиза прошлась рукой по моему паху, слегка поглаживая через штаны член, и на ухо прошептала, что мы могли бы втроем продолжить веселье уже в менее людном месте. Я не трахался уже месяц, и, конечно, мой член отреагировал на её прикосновение, а потом слова о тройничке вообще отключили здравый рассудок, и я потерял контроль. Да. Меня развели как девственницу на выпускном. Я выпил рюмку, затем вторую, третью, а потом и вовсе сбился со счета. Как я и предполагал, мы сели в такси и поехали в неизвестном направлении. В машине Элиза залезла на меня и терлась об мой пах, облизывая и обсасывая мою шею, пока я активно работал пальцами в трусах Джейн. Волшебная ночь с двумя красотками была мне обеспечена. Я возбуждался только при одной мысли об этом... Я без понятия, что происходило дальше, но очнулся я уже в больнице. Блять, какое же было разочарование. А главное, как стыдно, ведь они обе надеялись на приятное продолжение вечера, а вместо этого скорее всего провозились с моим полумертвым телом. «-Мистер Малфой, я понимаю, вы молодой, и вам хочется жить полной жизнью, но такого рода развлечения вам противопоказаны. Если вы и дальше продолжите в этом духе, боюсь, я не смогу вам помочь. Я пытаюсь продлить и улучшить вашу жизнь, и для этого вам придется следовать нескольким правилам. Первое. Никакого кофе и тем более алкоголя. Второе. Режим дня, вы должны спать не менее восьми часов, а также выполнять комплекс физических упражнений. Третье и не менее важное, принимать все препараты строго в назначенное время. Вы могли бы умереть, мистер Малфой, сегодня, но благодаря своевременно оказанной помощи вы сейчас со мной разговариваете. Отнеситесь, пожалуйста, с большей серьёзностью к своему недугу. Это далеко не шутки.» Меня отчитали как школьника, но если в школе я не чувствовал вины, то перед доктором мне было очень стыдно. Не хотелось бы признавать, но он был прав. Это был безответственный поступок, и впредь я должен контролировать себя. Целый месяц я жил по инструкции: ранний подъем, утренняя пробежка на свежем воздухе, зарядка; в свободное время читал книги и даже пытался написать свою. Купил себе ежедневник, где расписывал сколько и в какое время принимать таблетки. Три раза в неделю ездил на процедуры. Лучевая терапия и химиотерапия. После обеда — тихий час; лежал, смотря в потолок, и слушал классическую музыку, которая, как говорит психолог в моей клинике, успокаивает. Да, кстати, мне назначили психолога, чтобы он помог мне не впасть в депрессию. Его сеансы я пропускал, потому что считал это бессмысленным промыванием мозгов. Я не страдал желанием опустить руки и покончить с собой или депрессовать. Я просто жил и старался не думать о конце, планировал после первого курса терапий посетить больницу Святого Мунго — может быть, там мне тоже попытаются помочь. В общем, я не унывал. Вечерами ужинал с мамой. Иногда выбирался с ней в город прогуляться, не в магический район, конечно. Хоть и прошло уже два года, и, возможно, нас уже не провожали бы презрительным взглядом, но я не рискнул возвращаться туда, особенно с ней. Нарцисса интересовалась, куда я пропадаю на неделях, но я врал, говоря, что работаю, и не вдавался в подробности, где именно; она, замечая, что мне неудобно об этом говорить, больше не задавала вопросов. Возможно, она что-то подозревала, но, уверен, её подозрения были далеки от истины. Блейз заглянул как раз в тот день, когда я собирался в Мунго. Он, как хороший друг, конечно, переживал за меня и прервал свой разгульный и затяжной отпуск и тоже вернулся в Англию. Я дал ему понять, что я в норме и не собираюсь обсуждать свою болезнь. Друг меня понял, и мы вместе отправились в больницу святого Мунго. Там я пожаловался на постоянные головные боли и головокружения, повышение давления. Целитель сразу применил магический рентген к моей голове, и перед ними появилась призрачная проекция внутренних органов. В мозгу ближе к затылку было что-то странное и инородное, оно мерцало ярко-красным цветом. Я-то знал, что это, а вот целитель — нет. Он долго рассматривал, иногда обращаясь к какой-то книге на столе. А потом наконец выдал, что не понимает и что мой случай в их практике первичный, но у него были некоторые предположения, которые он не собирался озвучивать. Предложил полежать пару дней для наблюдения. Выбора у меня особо не было, я согласился. Меня поили разными невкусными зельями, после которых делали повторный рентген. Но ничего конкретного целители не говорили, а потом через пару дней одни из них пришел и сказал: «Твое заболевание вызвано не заклинание и даже не последствие от него. У тебя Глиобластома. Это магловское заболевание. Советую тебе обратиться к ним за помощью, да поскорее. С этим нельзя затягивать.» А я блядь не знал. Вот прям Америку открыли. Нового я не услышал, и мне ничего не оставалось, кроме как вернутся в Малфой-менор и ждать второго курса лечения. Но мне, если честно, надоело сидеть и ждать. Нужно было чем-то заняться, чтобы, как Фредерик, не тратить попусту время. Вдруг мне осталось не так много, как я думаю. А если мне и суждено прожить еще много лет, то я ничего не потеряю. Вечером я в том самом ежедневнике решил составить список дел, которые хотел бы успеть сделать. Но в действительности это оказалась непросто, потому что когда ты начинаешь задумывается о том, чего хочешь, то список может быть бесконечным, но нужно выбрать то самое заветное желание, то, что, заставляет жить и просыпаться каждое утро, то, что дает тебе массу эмоций и впечатлений, то, что действительно делает тебя счастливым. Раньше меня делали счастливым девчонки, выпивка, крутые тусовки, трата денег на ненужное барахло, но сейчас это кажется таким мелочным, только человек с ограниченной фантазией может кайфовать от этого всего. Мне же захотелось чего-то большего, чего-то недоступного, недосягаемого, невозможного. Того, чего у меня не было никогда. И первое, что мне пришло в голову, когда я посмотрел на маму, сидящую рядом со мной в гостиной и читающую Ежедневный пророк, – это любовь. Я не испытывал этого чувства по-настоящему никогда. В школе была одна девочка, которой я восхищался. Она была умна, я бы даже сказал чересчур для своего возраста; воспитана, хоть и маглорожденная; храбрая, наверное, поэтому она была на Гриффиндоре; всегда была на стороне добра, в отличие от меня. Я ненавидел ее за то, что она вызывала во мне тёплые чувства, которые пытался спрятать, оскорбляя её. Грязнокровка. Я идиот. Если бы только я знал тогда истинное значения этого слова и то, насколько оно сильно задевало её, я бы никогда не посмел произнести его. Но чем взрослее мы становились, тем меньше я позволял себе такую грубость. Она как-никак девчонка. На третьем курсе, по-моему, когда я последний раз назвал ее грязнокровкой, она врезала мне, и я восторгался ею еще больше. Сильная и независимая Гермиона Грейнджер вечно таскалась с Поттером и Уизли. Не знаю, как с рыжим, но с очкастым у них были довольно близкие отношения; помню, как после очередного спасения Хогвартса они обнимались в Большом зале, и на долю секунды я поймал себя на мысли, что хотел бы оказаться на месте Поттера, отчего стал ненавидеть их еще больше. Самое запоминающееся, что остается в моей памяти по сей день, — это лежащая на полу Малфоя-менора Грейнджер. Она плачет, ей больно, но безумная тетушка не обращает на нее внимания, продолжает издеваться над ней. Я хотел ей помочь, правда, хотел, но в тот момент я был в трудной ситуации. На одной чаше весов была жизнь грязнокровки, а на другой — жизнь моей семьи. Но я был слишком эгоистичен, чтобы выбрать её. Да что там, я был трусом. Это воспоминание еще долго мучило меня, являясь в самых страшных кошмарах. Я ненавидел ее, ненавидел себя, отца, Волан-де-Морт, всех, кто хоть как-то был причастен к этому. Но вскоре все успокоилось. На повторный курс в Хогвартс я пришел уже другими человеком. Мне хватило трех месяцев, чтобы переосмыслить всё, отпустить прошлое и начать новую беззаботную жизнь. По возвращению в школу Макгонагалл из-за того, что восьмикурсников было очень мало, не стала делить нас на факультеты, мы стали одним общим курсом, даже жили в одной гостиной. Тогда действительно все изменилось. Война изменила каждого. С первого же дня мы нашли общий язык и старались не конфликтовать. К Рождеству наш курс вместе сидел за одним столом, и создавалось впечатление, что мы все закадычные друзья, будто никогда не воевали против друг друга. Тогда мне удавалось часто заставать Грейнджер в библиотеке, где она, казалось, жила. Мы перекидывались парой фраз, я брал книгу и уходил. На большее я был неспособен, я не знал, о чем с ней говорить, помимо уроков. Да и она вела себя слегка отстраненно от всех, даже в коротком разговоре она умудрялась завуалировано сказать мне, что у нее нет на меня времени. Гермиона Грейнджер обратила внимание на Драко Малфоя, да, как же, размечтался. На последнем курсе я и вправду не раз задумывался о ней. Грейнджер из гадкого утёнка за все время обучения превратилась в прекрасную лебедь. И я не единственный, кто заглядывался на нее. Перед выпускным мы были в Хогсмиде, и я заметил Грейнджер и Уизли в магазине, они выбирали платья на выпускной. Не знаю, зачем, но я зашел внутрь и случайно подслушал разговор. Гермионе очень понравилось одно платье, но оно было ей не по карману, хоть Джинни настойчиво предлагала ей дать взаймы, Грейнджер все равно отказалась. Когда она грустная и без платья вышла из магазина, мне в голову пришла идея. Я вернулся в этот магазин и купил то платье, что ей понравилось. Но встал другой вопрос: как я отдам его ей? Об этом я сразу не подумал, поэтому пришлось общаться к местному ловеласу. Забини был спец по девочкам и всегда знал, что делать и говорить. В общем, ничего лучше, кроме как подложить его анонимно, мы не придумали. Написали записку, завернули в пакет, и я лично отнес его в спальню девочек, положив на кровать. Оставалось только ждать, когда Грейнджер вернется с библиотеки. И она вернулась, и счастью ее, кажется, не было предела. Выпускной вечер. Она была невероятно красива в этом красном шелковом в пол платье с открытой спиной. Оно сидело на ней идеально. Я смотрел на нее и понимал, что это была самая разумная трата денег. Весь вечер я не сводил с неё глаз, как и многие. А напившись, я осмелился и пригласил ее на танец. Забини поспорил со мной на сто галлионов, что Грейнджер отошьет меня, но как же я был доволен, когда она, не раздумывая, протянула мне руку в ответ, чем вызвала кучу взглядом и шептаний присутствующих. Только через пару минут я понял, почему она так быстро согласилась. Гермиона тоже была изрядно выпившей и не капли этого не скрывала, шепча мне на ухо, что я никогда об этом не буду упоминать. Также сказала мне спасибо за платье. Я понятия не имею, как она узнала, что его подарил я, но был рад, что она его все-таки надела. Наш танец вошел в список лучших моментов в моей жизни. Но после, к сожалению, наши дороги разошлись в противоположном направлении. Мама положила газету на журнальный столик, поднялась и вышла из гостиной. Я бросив быстрый взгляд на пророка и удивился увиденному. На главной странице была она, девушка, о которой я только что вспомнил. Гермиона Грейнджер, основатель фонда в защиту волшебных детей-сирот, устраивает благотворительный вечер в Министерстве Магии Лондона. Я даже не удивился...

***

Наверное, вы уже поняли, где я нахожусь в данный момент? Да, я решил побывать на этом мероприятие. Напился таблеток, чтобы не упасть в обморок, и чтобы проклятая мигрень не мешала мне наслаждаться вечером. Чувствую себя хорошо, даже лучше, чем обычно. Слегка волнуюсь, предвкушая встречу с ней. Уверен, она очень удивится, увидев меня, если вообще обратит внимание. Стою, облокотившись на одну колонну, оглядываю присутствующих. Здесь очень много чиновников и бизнесменов. Некоторые оборачиваются на меня и шепчутся. Но мне все равно, я здесь не ради них. Несколько минут — и Грейнджер появляется в моем поле зрения. На ней голубое атласное платье на тоненьких бретельках. На подоле небольшой разрез, откуда при ходьбе выглядывает довольно стройная ножка. Почему она не одевалась так в Хогвартсе? Даже школьную форму можно было обыграть так, чтобы на нее бы пускали слюни все ученики, при такой-то фигурке. А насколько я помню, она у нее всегда была безупречная. С последней встречи Грейнджер стала более женственной, на её голове больше нет копны волос, они аккуратно уложены, а кончики слегка завиваются. Должен признать, Грейнджер выглядит шикарно, бесподобно, отчего сразу же возникает вопрос: она встречается с кем-то? Может быть, Поттер? Ищу его глазами. А, нет, он с сестрой рыжего. Уизли? Только не это убогое создание. Осматриваюсь. По-моему, его тут вообще нет. Возвращаю свой взгляд на Грейнджер и вижу, как она учтиво улыбается всем, кто подходит к ней выразить свое почтение. Терпеть не мог с детства этот светский этикет. Такое притворство. Но ей придется терпеть, потому что нужно заручиться поддержкой таких значимых в магическом мире людей. Меня прерывает официант, который вместо бокалов и закусок ходит с небольшим ящиком. Это для пожертвований. Достаю из кармана заранее снятые деньги и кладу сто галлеонов. Он говорит спасибо и отходит, а я возвращаюсь к Грейнджер. Наблюдаю. В перерывах между разговорами она закатывает глаза, пока никто не видит. Уверен, ей не нравятся такого рода мероприятия, вместо них она бы предпочла провести вечер в сарае семьи Уизли, который они называют домом. Грейнджер движется от одних компаний к другим, и я вместе с ней делаю медленные шаги, чтобы не потерять ее из виду. К ней подходит какой-то незнакомый мне парень и целует в щеку. Непроизвольно рука в моем кармане сжимается в кулак, так, что я чувствую боль от собственных ногтей. Я ревную? Какого черта я возомнил, что могу ее ревновать? Кто я такой? Всего лишь Драко Малфой, бывший пожиратель смерти, на которого она даже не посмотрела ни разу... Злюсь. Понимаю, что пришел зря. Собираю всю волю в кулак, нахожу того официанта с ящиком. Достаю из внутреннего кармана конверт с деньгами, который приготовил заранее и прошу его передать лично в руки Гермионе Грейнджер. Он сразу направляется к ней, а я разворачиваюсь и ухожу в соседний зал с каминами. Ускоряю шаг, потому что чувствую, как мигрень подкрадывается ко мне. Не хочу встречаться ни с кем в таком состоянии. – Малфой? – слышу позади ее голос. Останавливаюсь, но не поворачиваюсь, слушаю цоканье приближающих каблуков, что отдается у меня в висках. – Уже уходишь? – слегка улыбаюсь, ведь она все же заметила меня. Это хорошо. – Да, дел много, – отвечаю спокойно, уверенно. – Был поблизости, решил зайти. – Давно ты в Лондоне? – переминаясь с ноги на ногу, снова спрашивает она. Откуда ей известно, что я уезжал? Значит ли это, что она интересовалось мной? – Около месяца. Повисла неловкая пауза; на её лице небольшой румянец, она кусает щеку изнутри - нервничает. Понимаю, что хочет что-то спросить, но не решается. С удовольствием хочу продолжить говорить с ней, но не знаю, что сказать. Что она классно выглядит? Нет. Как дела? Бред, и так понятно, что хорошо. Черт. – Ты, наверное, спешишь, я не буду тебя задерживать, – говорит неуверенно, голос дрожит, да она и сама не хочет прощаться. – Была рада видеть тебя, Драко. Драко? С каких пор я стал Драко, а не Малфой. Она никогда не называла меня по имени, но мне определённо нравится, как оно звучит из ее уст. Разворачивается и уходит, я стою, смотрю ей в след, все еще под впечатлением от звучности своего имени. Мигрень с новой волной боли напоминает мне, что я должен уходить. Но я на хочу. Я хочу вернутся в зал и продолжить любоваться Гермионой Грейнджер. Если я останусь, то рискую при всех упасть в обморок или нагрубить из-за пульсирующей боли в висках, которая жутко раздражает. Мне лучше уйти. Несколько дней Грейнджер не вылезала из моей головы. Я понял, что все это время она была там. Вспомнил о своих девушках, которые были у меня, и заметил некую схожесть; они в той или иной степени были похожи на Гермиону. Я всегда видел в них некий женский образ, но из-за постоянного воздействия алкоголя никак не мог связать его с существующим человеком. Грейнджер заполнила мои мысли так, что я забывал пить таблетки, отчего почувствовал ухудшение состояния. На третий день я проснулся весь в поту. Меня жутко рвало, и голова будто раскалывалась пополам. С вечера я принял только одну таблетку, о которой вспомнил, а потом понял, что Кетонал работает только в комплексе с Преднизолоном. Кое-как мне удалось прервать рвоту, и я начал искать препараты. На такой случай доктор Крелл выписал мне наркотический анальгетик – Морфин. Но он был в ампулах, а уколы я ставить не умел. Но выбора у меня не было. Головная боль говорила о том, что у меня отёк тканей мозга, если его вовремя не снять, я мог бы умереть в любую минуту. Не помню, с какого раза я наложил заглушающие чары на свою комнату, чтобы не разбудить маму. Боль в висках не оставляла мне шанса сосредоточиться. В глазах плыло, но на ощупь я все же смог найти нужную ампулу. Пытался вспомнить, как ставит уколы врач, но мысли разлетались, и я мог вспоминать лишь отдельными картинками. Сука. Я должен был подготовиться раньше. Разбил ампулу, дрожащими руками набрал жидкость в шприц. Что делать дальше, я понятия не имел. Инстинкт самосохранения сделал свое дело, когда вокруг стало темнеть, а ноги подкосились, я упал, но сделал лишь одно движение. Вонзил шприц в плечо... Я думал, что умер. Оставшуюся половину ночи я пережил спокойно. Ничего не чувствовал и не видел снов. Проснулся на том же месте, где и упал, чья-то долбанная сова стучала клювом в окно. Я удивился, что кто-то из магического мира обо мне вспомнил. "Здравствуй, Драко! Я получила конверт и была крайне удивлена твоей щедрости. Если ты не против, я бы хотела поблагодарить тебя лично. Давай встретимся в ресторане Rules на Мейден-лейн 35, сегодня вечером? Гермиона Грейнджер." Первый вопрос, который возник в моей голове: это происходит реально или Морфин еще не отпустил меня? Я протер глаза и перечитал несколько раз. Грейнджер звала меня на свидание? Откуда она узнала, что конверт от меня? Я хотел ответить ей, что не знаю, о чем она, но глупо было строить дурачка. Быстро нашел бумагу и написал ответ, отправляя его с совой, что все это время смотрела на меня как на идиота. Каким, скорее всего, я и казался, вчитываясь в текст с улыбкой до ушей. Я действительно был рад как никогда, и эта радость теплом расходилась по телу, придавая мне сил на весь день. Умылся, почистил зубы, пошел на пробежку, принял таблетки. Все делал по инструкции, чтобы вечером не облажаться перед Грейнджер. Подойдя к зеркалу, заметил, что мне давно пора подстричься и побриться. Пара взмахов волшебной палочкой — и я выглядел безупречно. Казалось, я даже помолодел лет на пять. В приоткрывших дверях появилась мама, которая, облокотившись на дверной косяк, наблюдала за мной, мило улыбаясь. – Кто она? – вдруг спросила Нарцисса. Но я лишь улыбнулся и опустил голову вниз. – Ты сегодня весь светишься. – Гермиона Грейнджер, – уверенно ответил я, потому что знал, что мама никогда не была против маглорожденных. – Ты очаруешь ее, сынок, – сказала она, подходя ко мне, поправляя ворот рубашки. – Надеюсь...