Один год

Я не чувствовал ничего. Ни волнения от предстоящей операции, ни тревоги, что не покидала меня последние сутки, ни боли. Ничего. На первый взгляд это даже приятно, но стоит прислушаться к тишине, которая обволакивает тебя со всех сторон, — и сразу же становится не по себе. Бездонная тишина в абсолютной тьме. Казалось бы, ко мне подкрадывался страх, но я не боялся. А должен был бы. Там воплотились все мои былые страхи. Неизвестность, одиночество, безразличие, беспомощность… Август 2001 Я открываю глаза в тот самый момент, когда незнакомый врач склонился надо мной. Он замечает мой испуганный взгляд и от неожиданности делает шаг назад. Глаза режет свет. Я пытаюсь сделать вдох. У меня не получается, и я начинаю паниковать, но тело не слушается меня и не реагирует на мои попытки подняться. Я в замешательстве, не понимаю, что происходит. И врач, заметив это, вводит меня в курс дело. — Успокойтесь, мистер Малфой. Теперь с вами все будет хорошо, — говорит медленно и присаживается на стул около моей койки. Хочу спросить об операции, но обнаруживаю, что в мой рот вставлена трубка, и паника завладевает мной сильней. Что все это значит? Как прошла операция? Мне вырезали опухоль? Сколько я пролежал здесь? — Сейчас я позову врача, и он отключит вас от аппаратов. Полежите спокойно, мистер Малфой. Слова никак не успокаивают меня. Слежу за каждым его движением, чтобы хоть как-то отвлечься от жуткой паники. Врач подходит к установленной справа от меня технике и нажимает красную кнопку. В этот момент в коридоре слышится какое-то движение и голоса, которые с каждой секундой становятся громче, а затем и вовсе оказываются в моей палате. Позади незнакомых людей замечаю Блейза. Он выглядит не лучшим образом. Его ко мне не подпускают, но он стоит на пороге и смотрит на меня так, будто увидел привидение. Может быть, так оно и есть. Женщина в белом халате подходит ко мне и вводит какую-то жидкость через катетер. И все, что я вижу теперь, — это расплывающиеся лица, а затем — ничего. Пробуждаюсь от покалывания в мышцах и от ощущения чужих прикосновений. Молодая девушка трогает мои ноги, то сгибая, то разгибая их в коленях. Мое внимание привлекает Забини, сидящий в кресле в углу палаты. Он, облокотившись на ноги, держит голову в руках, вороша волосы. — Блейз, — пытаюсь позвать его громко, но выходит только глухой хрип. — Блейз. Друг все же слышит и, подняв на меня взгляд, быстро бросается ко мне, присаживаясь на стул. — Как все прошло? — спрашиваю я. Но он молчит и опускает голову вниз, будто ищет там подходящие слова. — Говори как есть. Как прошла операция? — Тебе не успели ее сделать… — Что? Подожди. Тогда какого хера я все еще тут лежу? — Ты впал в кому перед операцией, — он наконец-то посмотрел на меня. — Тебя больше месяца пытались вывести из нее. — Сколько? Месяц? — не могу поверить в происходящее. — Грейнджер… — Нет, она ничего не знает. — Да, но она думает, что я бросил ее. — Так будет лучше для нее, Драко. — О чем ты говоришь? Меня выпишут, и я вернусь к ней. Придумаю что-нибудь, а не поверит — расскажу правду. Блейз странно дернулся на слове «выпишут» и, поджав губы, опустил голову. Он явно что-то недоговаривает. — В чем дело? — Твое состояние критическое, — после минутного молчание он все-таки заговорил. — В конце недели тебя собирались отключать от ИВЛ. — Ну, я же очнулся, я тут, Забини. — Да, я рад, что ты оклемался, но, боюсь, это ненадолго. Мне жаль, Малфой, но уже слишком поздно. Неизвестно, сколько протянет твой мозг. Второй раз они не подключат тебя к аппаратам. Я слушаю его и понимаю, что карма настигла меня. Сейчас мне даже смешно, с какой наивностью я поверил в светлое будущее, которое, как показывает происходящее, я не заслужил. Я не прошел испытание, не искупил свою вину, не изменился по-настоящему, как того требовалось. Не сделал ровным счетом ничего, только искусно притворялся в попытке заслужить шанс на жизнь. Блейз и медсестра покинули палату, чтобы дать мне переварить полученную информацию. Я лежу и смотрю в потолок, пытаясь мысленно принять происходящее, но мне с трудом удается уложить услышанное в своей голове. Когда-то я думал, что смирился с неизбежностью судьбы, но на деле сейчас, когда лучший друг говорит мне, что я обречен, я не могу принять это. А еще я не могу принять то, как поступил с ней. Гермиона Грейнджер. Я ворвался в ее жизнь, чтобы окутать себя любовью, и ни разу не задумывался о том, что будет с ней, если я умру. Думал, что проявляю благородство, живя ради кого-то, но я проявил лишь эгоистичность. Делал все исключительно для себя. Эгоист. Ненавижу. Мою нарастающую ненависть к себе прерывает знакомый мне доктор Крелл. Он выглядит расстроенным и прячет глаза, боясь встретиться с моими. Наверняка из-за невыполненных обещаний, которые давал мне в последний месяц перед операцией. — Нам так и не удалось выяснить причину, по которой вы впали в кому. Ваш мозг напрочь перестал работать, несмотря на то, что результаты томограммы и рентгена показывали положительный результат в лечении. Могу лишь сказать, что, возможно, опухоль давит на жизненно важную часть мозга, которая отвечает за работу всего организма. Точной причины я сказать вам не могу… Мне жаль, мистер Малфой. — Сколько я еще протяну? — В том-то и дело, я не знаю. То, что вы очнулись — это необъяснимое чудо. За время комы ваша опухоль выросла в геометрической прогрессии, и с такой стадией люди не живут, — на этом он заканчивает и спешит покинуть палату, но останавливается на пороге и говорит: — Возможно, кто-то сверху дал вам шанс попрощаться, не упустите его. Попрощаться? Нет. Я не готов. Еще рано. Слишком рано…

***

Моего мозга хватило на три дня. Я чувствовал, как жизнь ускользает от меня, и ни о чем, кроме Грейнджер, не мог думать. Ведь она — единственное светлое пятно в моей жизни. Как она? Что делает? Ненавидит ли меня? Я стал жалеть, что не рассказал ей правду. Сожаление — это то, с чем сталкиваются люди перед смертью. Жалеют, что чего-то не сделали или сделали недостаточно. Жалеют о потраченном впустую времени, о неиспользованных шансах. Я же жалел, что слишком много жил, потакая своему эгоизму, в результате которого теперь ничего не имел. Кроме Грейнджер. Забини пришел ко мне на третий, последний день. Он привел ко мне магического юриста, чтобы заверить и исполнить мою последнюю волю. Все свои денежные сбережения и то, что осталось мне после Люциуса, я разделил на две части. Первую, вместе с Малфой-менором, я завещал маме, а вторую — Гермионе Грейнджер. Я знал, что она не будет тратить деньги на свою жизнь, что она найдет им более полезное применение. Надеялся, что моя смерть не повлияет на решение Министра о ее фонде, а если и повлияет, то как раз в таком случае ей и пригодятся эти деньги. Когда все документы были подписаны, юрист покинул нас. Блейз не говорил ни слова, лишь с сожалением смотрел на меня, иногда быстро моргал, чтобы смахнуть нахлынувшие слезы. А я злился, потому что не хотел жалости со стороны друга. Бездвижным, словно труп, я лежал и смотрел в потолок, скорбя о своей жизни. Вдруг мне в голову пришла идея, и мне пришлось заговорить, хоть это было и нелегко. — Возьми ручку и бумагу, Блейз, — вымолвил я и совсем не узнал свой голос. Он показался мне таким чужим, что я на секунду испугался. Друг без промедления выполнил просьбу, наколдовав предметы. — Всего лишь три слова способны разделить жизнь на до и после. Когда не знаешь о конце, ты живешь спокойно, откладывая все заветное на потом, надеясь, что у тебя впереди еще много времени…

***

Возможно, я совершил ошибку, написав тебе это письмо. Но кем бы я был, если бы скрыл от тебя правду навсегда? Кем бы я был, если бы не попрощался? Кем бы я был, если бы не поблагодарил тебя? Прости меня, Гермиона. Я врал тебе. Нет, не о чувствах. В этом ты можешь не сомневаться никогда! Ты не представляешь, как мне жаль, что я не сказал раньше. Уже представляю, как ты перевернула бы этот мир в поисках лекарства. Но я был обречен с самого начала, и ни одни магловские таблетки и магические зелья мне не помогли бы. Я сожалею, что обманул твои надежды, и сделал бы всё, чтобы забрать твою боль. Ты — лучшая из девушек, и я никогда не забуду твой ласковый голос, твою трогательную нежность и твою горячую любовь. Милая, я хочу, чтобы ты знала, я был искренен с тобой и свято верил в то, что мы всегда будем вместе. Я этого хотел. Последние месяцы только это желание заставляло меня бороться. Но судьба распорядилась иначе, прости меня. Сейчас я вспоминаю каждую минуту, проведенную вместе. Я навсегда запомню твой звонкий смех, твои сладкие поцелуи и заботу, о которой мечтают тысячи мужчин и которую познал я. До тебя я не верил в любовь, но сейчас знаю, что бывает с теми, кто усомнился в ней. Да, мы больше не сможем быть вместе, но я надеюсь, что всегда буду жить в твоем сердце. Я хочу, чтобы ты была счастлива, ведь ты достойна этого, как никто другой. Прошу тебя, живи дальше, занимайся любимым делом, и ни в коем случае не загоняйся, не уходи в себя. Найди человека, которого полюбишь так же, как меня, а может и сильнее, только не убогого Уизли, пожалуйста. Спасибо. Спасибо за то, что дала мне шанс. Поверила в меня, в нас. Я люблю тебя. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты простила меня, девочка моя, я, правда, не хотел разбивать твоё сердце… Прощай и, закрывая это письмо, взгляни на него в последний раз так, как посмотрела бы в мои глаза.

Ранним утром в парке на скамье сидела девушка, держа дрожащими руками письмо. Слезы смешивались с дождем и капали на бумагу, размазывая чернила. Дождь усилился, будто плакал вместе с ней, чувствуя, как разрываются ее сердце и душа…