Маятник ума/The Pendulum of the Mind

      Гермиона сидела на своей новой кровати с балдахином, свободно завернувшись в чёрную атласную простыню, натянутую по грудь, и лениво перебирала пальцами волосы Тома. Другая половина простыни была накинута на его бёдра почти художественно, и если бы она не знала его лучше, то поклялась бы, что этот мужчина, лежащий без сознания, умудрился заранее околдовать ткань так, чтобы она лежала на нём столь соблазнительно даже во сне.       После того как кроватный столбик рухнул на Тома, ей понадобилось немало концентрации, чтобы с помощью магии поднять и его самого, и массивный деревянный столбик достаточно высоко, чтобы суметь выбраться — иначе у неё бы это точно не получилось. Поспешная серия диагностических заклинаний успокоила её: хоть он и был без сознания, в остальном Тёмный Лорд не пострадал. Гермиона облегчённо выдохнула, решив не вдаваться в то, насколько сильно её взволновала его безопасность.       Она отлевитировала сломанный столбик кровати в сторону и забралась обратно в простыни, собираясь разбудить своего новоиспечённого мужа, но что-то заставило её замереть. Теперь она сидела, положив его голову себе на колени, и рассматривала его черты в спокойствии сна.       Он был красив — в этом не было сомнений. Впрочем, и в её времени никто никогда в этом не сомневался. Хотя тот бледнокожий, красноглазый облик, с которым она была знакома лично, нельзя было назвать привлекательным ни при каких обстоятельствах. Все, кто знал его до той опрометчивой трансформации, единогласно заявляли: Том Риддл был обаятелен и красив. Сейчас, глядя на него, Гермиона не могла избавиться от мысли, что они даже приуменьшали.       Она провела пальцем по чёткой дуге густой брови, скользнула вниз по изящной линии его носа и, наконец, нежно коснулась изгиба его губ. В нём всё было воплощением маскулинного совершенства, и даже без сознания он выглядел по-прежнему серьёзно опасным.              Неуязвимый. Даже в самый беззащитный момент — вот так, лежащий у неё на коленях, совершенно неспособный защититься от опасности — Том Риддл всё равно казался неуязвимым.       Гермиона выдохнула, закрыв глаза, пытаясь разобраться в хаосе чувств, клубившимся у неё внутри. Она знала, что Том будет давить на неё всеми возможными способами, и очень старалась заранее подготовиться ко всему, что он мог выдать. Но она всё равно оказалась совершенно не готовой к тому, какими именно путями он решил привязать её к себе.       Честность — самое простое прошение, если подумать. Гермиона была никудышной лгуньей — независимо от того, была ли она честна с собой — да и обманывать она не любила. Для неё не было особой жертвой — лишиться возможности лгать. Она всегда могла просто промолчать.       С преданностью, однако, было гораздо сложнее. Внезапно потребности Тома показались ей невероятно важными. Ей совершенно не понравилось, как он расстроился после церемонии, и она даже не могла подумать о том, чтобы совершить что-то, способное причинить ему вред. Его приказ никому не говорить о его крестражах — честно говоря, выглядел смешным. Дело было даже не в том, что она не могла сделать ничего, что потенциально навредило бы ему; само это обязательство полностью лишало её даже тени желания поступать так. Теперь она хотела для Тома только хорошего.       Это было похоже на любовь — только без самой любви. И это было гениально с его стороны. Преданность перекрывала сразу множество вещей. Теперь она хотела защищать его, хотела видеть его счастливым, хотела помогать ему достигать целей.       Он стал невероятно важным для неё. И это приводило её в глубокое замешательство.       И наконец — последнее, самое ужасное прошение. Для неё это было доказательством того, что Том действительно зол. Хотя сама мысль казалась почти смешной: он и так был воплощением зла — массовые убийства, пытки, охота на младенцев и прочее. Но это зло поразило её куда сильнее, чем любые ужасы, что он творил прежде, — а это о многом говорит, учитывая, что в прошлой жизни её лично преследовала банда его лакеев.       Теперь Гермиона нуждалась в нём. Это обязательство могло проявиться тысячей разных способов, но, судя по тому, что она никак не могла перестать гладить Тёмного Лорда, и по тому, как быстро он забрался к ней в трусики, она была почти уверена, что дело — в прикосновениях.       Конечно, касаемо секса, она могла принимать желаемое за действительное. Куда легче было бы принять происходящее, если бы причиной того, что она с такой готовностью легла с ним в постель, было это прошение — а не то, что её к нему безумно влекло; не то, что она испытывала к нему странную и пугающую привязанность.       Гермиона прикусила губу, опуская руку и проводя пальцами по мягким тёмным волоскам, покрывавшим грудь Тома. Нельзя сказать, что она была неопытной. Девственности она лишилась с милым, заботливым Виктором Крамом летом после четвёртого курса, а до войны случилась ещё пара коротких интрижек с маггловскими парнями. С Роном они так ни разу и не дошли до этого — дальше одного поцелуя дело не пошло, — но до вчерашней ночи некоторый опыт у неё всё же был.       Однако с Томом всё было иначе. Чем больше времени она проводила в 1955 году, тем яснее понимала: она уже не та девушка, которой суждено было стать миссис Гермионой Уизли-Грейнджер. Том менял её. Чёрт возьми, она была почти уверена, что меняет и его тоже. Судьба, должно быть, в ярости — ведь они оба меняли её слишком сильно.       Она вдруг поняла, что ничего уже не идёт по плану. Гермиона никогда не обманывала себя — и начинать сейчас не собиралась. Её конечные цели оставались прежними, они не изменились, но всё остальное…       Всё стало таким изменчивым. Её жизнь находилась в состоянии непрерывного движения, и слишком многое теперь зависело от того, как именно эта связь подействует на неё саму и на будущего Лорда Волдеморта.       Интересно, пожалеет ли он когда-нибудь, что настоял на Aeternum Adstringo: ей хотелось бы верить, что да. Но та часть её, что пробудилась вместе с их узами, не позволяла ей надеяться.       С тихим вздохом Гермиона в последний раз провела ладонью по волосам Тома, приложив указательный и средний пальцы к его виску.       — Реннервейт, — прошептала она.       Ресницы Тома дрогнули, и он открыл глаза — взгляд почти сразу прояснился и впился в неё так, будто втягивал её целиком в бездонную темноту своих глубоких карих глаз. Гермиона на мгновение застыла, пытаясь собрать мысли, прежде чем откашлялась.       — Gaza, — произнёс он в приветствии, даже не пытаясь подняться или убрать голову с её колен.       — Том, — так же ровно ответила она.       Он моргнул, приподнявшись чуть выше, чтобы взглянуть на сломанный столбик кровати, а затем вновь опустил голову и посмотрел на неё.       — Похоже, в порыве страсти мы успели сломать кровать.       У неё едва заметно дрогнули уголки губ.       — Да.       Он моргнул снова, затем одним плавным движением поднялся, сев прямо. Обернувшись к ней, он сразу опустил взгляд на её грудь. В ту же секунду Гермиона осознала, что его движение стянуло простыню с её тела, обнажив перед ним её грудь. Она пискнула и начала лихорадочно выпутывать ноги из простыней, пока не поняла, насколько это бессмысленно. В конце концов, он уже всё видел. А по тому, как резко потемнели его глаза за последние секунды, было ясно: он намерен увидеть снова.       «Мерлин мне в помощь, — подумала она, сглотнув, наблюдая, как он плавно смещается по кровати и начинает ползти к ней, — может мне просто позволить ему».       Она ещё даже не решила, стоит ли броситься за халатом, за полотенцем — за чем угодно, чем она могла бы прикрыться (потому что, по правде говоря, она не должна так легко поддаваться какому-то навязчивому зову брачных уз — а это ведь определённо они и были), как Том уже навис над ней. Его ладонь сомкнулась на её горле и прижала к постели — не перекрывая дыхания, а просто удерживая её под собой.       Она открыла рот, чтобы возразить — потому что ей не должно было нравиться это доминирование и сила этого жеста — но вместо слов вырвался лишь писк, когда он без предисловий втянул губами её левый сосок. Гермиона извивалась под ним, а когда он провёл по нему языком, из её губ вырвался тихий стон удовольствия. Он отпустил грудь с лёгким щелчком и убрал руку с её горла, скользнув вверх по её телу, чтобы прижаться к губам Гермионы. Щетина на его подбородке терлась о её нежную кожу, когда он проник языком в её рот, где предательские губы разошлись, словно без её согласия.       Через мгновение Том откинулся назад с выражением кота, лежащего на солнечном пятне.       — Я бы с удовольствием продолжил, Маленькая Gaza, — пробормотал он бархатистым голосом с хрипотцой и обещаниями, о которых она не могла и помыслить.       — У тебя ВОСХИТИТЕЛЬНАЯ грудь, и я очень воодушевлён возможностью познакомиться с ней поближе, — продолжал он, грубо ущипнув её соски и заставив Гермиону фыркнуть от возмущения, когда туман страсти рассеялся перед лицом его объективации. Вся чувственность момента мгновенно улетучилась перед его самоуверенностью. Он быстро поднялся и направился к гардеробу, полностью игнорируя её, исчезнув в его глубине.       — Однако Ливиус будет здесь завтра днём, и мне предстоит организовать немало дел, прежде чем я встречусь со своим заместителем.       Том вышел из гардеробной, застёгивая белоснежную оксфордскую рубашку, а Гермиона поднялась с кровати, полностью игнорируя собственную наготу — настолько сильно её захлестнуло желание разобраться в том, что только что произошло.       Да, прошлой ночью она дала своё согласие. Да, она не сказала ему остановиться, когда он…       Ну… когда он…       Когда он… этим утром сосал её грудь. Но это вовсе не означало, что теперь он мог прикасаться к ней, когда ему вздумается; если он собирался говорить о её теле с такой фамильярностью и обращаться с ней, как с игрушкой, которую можно завести и вернуться к ней, когда ему заблагорассудится.       — Минутку, Том, — начала она, уперев ладони в голые бёдра, пока он направлялся к комоду за подтяжками. — Нам нужно обсудить границы дозволенного и то, что произошло прошлой ночью, потому что то, что мы…       — Прошу прощения, Deliciae, — бросил он через плечо и, не замедлив шага, вышел из комнаты, направляясь по коридору к своему рабочему кабинету. — Сейчас у меня совершенно нет времени. Возможно, завтра после ужина я смогу уделить внимание твоим рассуждениям о «границах». Отдохни немного, осмотри дом…       Гермиона застыла на пороге, ошеломлённая появлением нового ласкового прозвища. В этот момент Том остановился у двери в кабинет, обернувшись, чтобы метнуть в неё холодный предупреждающий взгляд.       — Меня не беспокоить, — спокойно приказал он, после чего развернулся и исчез за дверью.       Звук захлопнувшейся двери окончательно вернул её к реальности, и Гермиона взвыла, разъярённая его небрежным игнорированием — тем более унизительным на фоне того, как легко она сама становилась рядом с ним распутной и покорной. С этой мыслью она яростно устремилась за ним, не утрудившись постучать, прежде чем распахнуть дверь.       И тут же была остановлена защитными чарами, которые абсолютно и недвусмысленно перекрывали вход. Гермиона запустила руки в волосы и топнула ногой, прорычав, затем щёлкнула запястьем, заставляя защитные плетения чар проявиться перед ней.       Она, в принципе, могла бы снять защиту по частям, но на это ушли бы часы, и к тому же среди плетений нашлись одно-два, которые она совсем не узнавала. Вся работа могла оказаться напрасной. Её ещё сильнее разозлило наличие заглушающих чар — её вопли и крики всё равно не дошли бы до этого раздражающего человека по ту сторону двери.       Что ж, подумала она сердито, чувствуя, как вспыхивают щёки. Наверное, так даже лучше. Она позволила своему темпераменту взять верх, но позже ей бы точно стало стыдно, что она бросилась за ним, чтобы накричать — да ещё и совершенно голая.       Опустив взгляд на своё всё ещё обнажённое тело, Гермиона простонала и вернулась в спальню. Она направилась к гардеробной, решив одолжить одну из рубашек Тома, пока завтра не вернут её собственные вещи, — но, заглянув внутрь, обнаружила, что одна из сторон огромной гардеробной уже полностью занята её вещами: обувью, бельём, и даже книгой по чарам для волос.       Гермиона закрыла глаза и тяжело, мучительно вздохнула. Он был невероятно самонадеян. Он даже ДОБАВИЛ одежды в её гардероб — и хотя всё это соответствовало стилю, в котором он видел её раньше, её всё равно взбесило, что он решил, будто имеет право её одевать. Казалось, стоило им пожениться, как он мгновенно решил, что она целиком принадлежит ему, и позволял себе куда больше, чем следовало.       Разумеется, напомнила она себе с кривой усмешкой, натягивая на себя шёлковый вечерний халат, именно так он и думал. Он уже не раз дал ей это понять — до боли ясно.       Узы или нет, она не собиралась сдаваться без борьбы. НИКТО ею не владел. Никто. И завтра после ужина она намерена была донести это до него предельно ясно.       Гермиона вернулась в спальню, устроилась за туалетным столиком и магией сняла с волос десятки шпилек. Зевнув — она и правда устала до изнеможения — она решила последовать совету Тома и лечь спать. Устроившись на широкой кровати, она натянула на себя ранее сброшенное одеяло, укутываясь в него, пока не превратилась в настоящий кокон. Заснула она почти сразу.

***

      Гермиона проснулась на следующее утро с ощущением лёгкого зуда под кожей. Быстрый Темпус показал, что время — половина одиннадцатого, и, когда её желудок громко заурчал, она выбралась из постели и направилась на кухню.       Она взвизгнула, завернув за угол и увидев маленькое, примерно трёхфутовое существо, стоящее у старомодной плиты и помешивающее что-то в кастрюле, от которой доносился знакомый запах овсянки. Существо тоже вскрикнуло от неожиданности, и комок каши взлетел в воздух, приземлившись точно на его лысую голову.       Глаза Гермионы расширились, затем она зажмурилась и выдохнула сквозь зубы — одновременно в ярости и отчаянии. Чёрт подери, домашний эльф?! Серьёзно?       — Прошу прощения, госпожа, — пискнула домовиха с другого конца кухни, заставив Гермиону распахнуть глаза и сфокусироваться на серокожем, голубоглазом существе перед собой. — Понимаете, Гилми готовит завтрак, раз вы проснулись, и думала, что вы будете ждать в спальне.       Резко втянув воздух, Гермиона опустилась на колени и жестом показала эльфу (Гилми — так она сказала), чтобы та подошла ближе. За годы учёбы она многое узнала об обращении с домовыми эльфами, и хотя сама практика всё так же вызывала у неё отвращение, теперь она куда лучше понимала, как устроены их магия и их обязательства. Просто освободить эльфа — жестоко, и в таких ситуациях нужно учитывать множество факторов, прежде чем принимать решение о правильном обращении. Она намеревалась решить, как поступить в этой ситуации, прежде чем Том появится и вмешается.       — Гилми, мне нужно задать тебе несколько вопросов, если ты не против, — сказала она. Домовиха кивнула, слегка заламывая руки в своей чистой, светло-розовой наволочке.       — Том знает, что ты здесь? — спросила Гермиона, желая прояснить это в первую очередь.       — Да, госпожа, — ответила Гилми, кивая так быстро, что её уши подпрыгивали. — Я должна была встретиться с Хозяином первым делом, как только пришла этим утром, поэтому я нашла его в кабинете. Он сказал Гилми больше туда не входить и что сегодня надо присматривать за Хозяйкой.       Гермиона расширила глаза и быстро оглядела Гилми, пытаясь понять, не причинил ли Том ей вреда. Он ОЧЕНЬ ясно дал понять, что входить никто не должен, но магия эльфов просто не подчинялась подобным чарам.       — Он причинил тебе какой-то вред? — спросила она.       Гилми яростно замотала головой.       — Нет, госпожа! Хозяин только сказал, чтоб я туда не ходила, и потом отправил сюда.       Гермиона с облегчением выдохнула. Жестокость к домовикам была чем-то, что она никогда бы не смогла терпеть.       — Итак, — продолжила она, — если Том не приводил тебя сюда, то как ты здесь оказалась?       Эльфийка улыбнулась.       — Гилми — это подарок от Хозяина Баста и Госпожи Джос, — сказала она.       Гермиона слегка сузила глаза в недоумении, прежде чем вспомнила, какая семья Пожирателей носила эти имена.       — Розье? — уточнила она.       Гилми кивнула.       — Хорошо, Гилми. Ты подарок семье Риддл, для дома, для Тома или для меня лично?       С учётом того, как работали узы домовиков, важно было понять, к чему именно этот эльф привязал себя. Когда домовик рождается, его обычно связывают с родовым поместьем, чтобы верность можно было перенаправить при необходимости. Домовик, привязанный к собственности, получает защиту семьи или организации, но может быть перемещён и перепривязан в другое место. Эльф, связанный с конкретным человеком, остаётся с ним до смерти этого человека — тогда его верность снова может быть изменена. Но домовик, связанный с семьёй, оказывается глубоко вплетён в магию этой семьи и остаётся с ней до собственной смерти.       Разрыв уз с семьёй или отдельным человеком был крайне болезненным и порой смертельным для эльфа — в зависимости от того, насколько хорошо к нему относились. Жестокое обращение серьёзно ослабляло связь и делало её более уязвимой, но концепция «свободных эльфов», которую когда-то продвигала Гермиона, была мифом. Эльфу необходимо быть связанным с чем-то, иначе его магия становилась дико нестабильной и в итоге либо убивала его, либо сводила с ума.       Она не была до конца уверена, что именно произошло с Добби, но подозревала, что он спонтанно привязался к Гарри или к Дамблдору — и просто предпочёл об этом не говорить.       — Гилми — это подарок для семьи Риддл, госпожа, — заверила её маленькая эльфийка.       Гермиона тяжело выдохнула и прикусила губу. Конечно, было бы слишком просто привязать эльфа к Nidum Serpentis — обязательно к семье. Теперь, вроде как, её семье.       — Ладно, Гилми, — сказала Гермиона с откровенной обречённостью в голосе. — Тогда несколько правил.       Глаза Гилми распахнулись, и она заметно занервничала, но всё же кивнула:       — Да, госпожа.       Гермиона поморщилась.       — Во-первых. Никакой вот этой «госпожи», — сказала она твёрдо. — Можешь спросить Тома, как он хочет, чтобы ты к нему обращалась, но мне бы хотелось, чтобы ты звала меня просто Гермиона. Или Миона, если так легче.       — О, Гилми не может так делать… — испуганно пробормотала эльфийка, отступив на шаг. Гермиона мрачно усмехнулась — не слишком удивлённая, но разочарованная. Ну, попытаться стоило.       — А Мисс Миона? Это устроило бы тебя? — предложила она.       Гилми задумалась, затем медленно кивнула:       — Да, мисс Миона. Гилми может так вас называть.       — Хорошо, — сказала Гермиона, изобразив ровную, почти безэмоциональную улыбку. — О всём остальном мы можем поговорить позже, но это — самое главное правило, и я хочу чтобы ты следовала ему без исключений. Ты должна изо всех сил постараться не наказывать себя. Я знаю, иногда ты не можешь удержаться, но если вдруг почувствуешь, что должна — ты ОБЯЗАНА прийти ко мне, и я назначу наказание сама. Я решу, что делать.       Гермиона отлично понимала, что, увы, в маленьких эльфах веками выращивали эту тягу к самонаказанию за малейшую провинность. От этого невозможно избавиться полностью. Она лишь надеялась, что сумеет направить Гилми к чему-то безвредному, замаскированному под наказание, когда такое случится.       Гилми кивнула и, присев в лёгком реверансе, поспешила вернуться к приготовлению каши, пока Гермиона устроилась за столом. Она взмахнула палочкой, посылая чайник на плиту, и следила за тем, как эльфийка готовит и подаёт завтрак. Гермионе действительно не хотелось иметь домового эльфа, но она не собиралась причинять бедняжке страдания, сказав ей об этом.       После завтрака Гермиона почувствовала себя ещё хуже, чем до еды, и решила, что ей просто не сидится на месте. Она отправилась бродить по дому, изучая планировку и запоминая, где что находится.       На первом этаже, помимо кухни и гостиной, которые она уже видела, находились официальная столовая и ещё одна солнечная комната, ведущая к боковой террасе. На втором этаже располагалась хозяйская спальня с отдельной ванной, две дополнительные спальни, личный кабинет Тома и библиотека. Третий этаж занимали лаборатория для зелий, помещение для хранения и просторная комната, на двери которой, к её удивлению, было выведено её имя.       Зайдя внутрь, Гермиона улыбнулась: похоже, ей тоже отвели личный кабинет. Том — по крайней мере, она предполагала, что это был он — поставил здесь большой чертёжный стол, обращённый к огромному окну, через которое солнечный свет заливал комнату всё утро и первую половину дня. На стоявшем рядом книжном шкафу размещались словари рун и древние текста об их магических свойствах, а остальные стены занимали такие же, пока пустые полки. В углу стоял диван с приставным столиком и лампой для чтения.       Цветовая гамма полностью отличалась от остальной части дома: дерево было светло-медового оттенка, стены — тёпло-жёлтыми, а под чертёжным столом лежал мягкий кремовый ковёр с длинным ворсом, в котором так и хотелось утонуть босыми стопами.       Гермиона едва сдержала совершенно девчачий визг при виде комнаты, но тут же её лицо омрачилось растерянностью. Комната ей безумно нравилась, и было очевидно, что её переделывали, опираясь полностью на её вкус и предпочтения. Но зачем, ради Мерлина, Том вообще стал бы этим заниматься?       С утра голова Гермионы раскалывалась всё сильнее, и попытки разобраться в странном поведении Тома вовсе не способствовали облегчению. Боль достигла нового пика, и внезапная волна тошноты заставила её пересечь комнату и опуститься на небесно-голубой диван. В положении лёжа ей стало немного легче, и, решив отвлечься чтением, Гермиона наугад призвала книгу с полки и устроилась в мягких подушках вокруг себя.       Она изучила название: «Руны пекти-вита против пиктского алфавита: подробный анализ их применения в заклинательной практике» автора Юрия Блишена. Заинтригованная, несмотря на то что буквы слегка плыли перед глазами, Гермиона раскрыла книгу на титульной странице, отметив, что это — первое издание.       «Ну конечно…» — подумала она, слегка покачав головой, от чего стало только хуже. У Тома Риддла — только самое лучшее, а значит, теперь и у Гермионы Риддл тоже. С кривоватой улыбкой она приступила к чтению.